Поэма

Стоящие возле, идущие рядом плечом к моему плечу, сносимые этим огромным снарядом, с которым и я лечу! Давайте отметим и местность и скорость среди ледяных широт, и общую горечь, и общую корысть, и общий порыв вперед. Пора, разложивши по полкам вещи, взглянуть в пролет, за стекло, увидеть, как пенится, свищет и блещет то время, что нас обтекло. Смотрите, как этот крутой отрезок нас выкрутил в высоту! Следите, как ветер — и свеж и резок — от севера в тыл задул! Ты, холод, сильней семилетьем шурши нам: поднявшиеся на локтях, сегодня мы вновь огибаем вершину, названье которой — Октябрь! Суровое время! Любимое время! Тебе не страшна вражда. Горой ты встаешь за тех из-за теми, кто новое звал и ждал. Ты помнишь, как страшно, мертво и тупо бульвар грохотал листвой?! Ты помнишь, как сумрачно из-за уступа нагретый мотался ствол?! Озлобленно-зорко мы брали на мушку — кто не был по-нашему рад, и ночи не спали, и хлеба осьмушку ценили в алмазный карат. Семь лет провело не одну морщину, немало сломало чувств, и юношу превращало в мужчину, как поросль в ветвистый куст. Семь лет не одни подогнуло колени За эти семь лет — качнуло Японию, умер Ленин, Марс подходил к Земле. Он вновь поднялся, Октябрем разбитый, копейками дней звеня… (Товарищ критик, не я против быта, а быт — против меня!) Но нас Октября приучили были — бои у Никитских ворот, прильнувши к подножкам автомобилей, сквозь быт продираться вперед. Суровое время! Огромное время! Тебе не страшна вражда. Горой ты встаешь за тех из-за теми, кто выучил твой масштаб. Ты, холод, сильней семилетьем шурши нам: поднявшиеся на локтях, сегодня мы снова увидим вершину, названье которой — Октябрь!