За золотою гробовою крышкой
За золотою гробовою крышкой Я шел и вспоминал о нем в тоске — Был в тридцать лет мечтаталем, мальчишкой, Все кончить пулей, канувшей в виске! И, старческими секами слезясь, В карете мать тащилась за друзьями Немногими, ноябрьской стужи грязь Месившими к сырой далекой яме. В открытый гроб сквозь газ на облик тленный Чуть моромил серебряный снежок. И розы рдели роскошью надменной, Как будто бы их венчики не жег Полярный мрачный ветер. А она, На гроб те слезы бросившая кровью, От тяжкой красоты своей томна, Неслась за птицами на юг к зимовью.
Похожие по настроению
Уж замолкают соловьи
Алексей Жемчужников
Уж замолкают соловьи; Уж в рощах ландыши завяли. Во всей красе они цвели Недели две, и то едва ли; Хоть любовался я весной, Но как-то вскользь и беззаботно… Она мелькнула предо мной, Подобна грезе мимолетной. Пора мне, старцу, наконец, Так наслаждаться всем под солнцем, Как наслаждается скупец, Когда любуется червонцем. Меж тем как с милою землей Разлука будет длиться вечно,— Летят мгновенья чередой… Что хорошо, то скоротечно.
У гроба
Андрей Белый
Со мной она — Она одна.В окнах весна. Свод неба синь. Облака летят.А в церквах звонят; «Дилинь динь-динь…»В черном лежу сюртуке, С желтым — С желтым Лицом; Образок в костяной руке.Дилинь бим-бом!Нашел в гробу Свою судьбу.Сверкнула лампадка. Тонуть в неземных Далях — Мне сладко.Невеста моя зарыдала, Крестя мне бледный лоб. В креповых, сквозных Вуалях Головка ее упала —В гроб…Ко мне прильнула: Я обжег ее льдом. Кольцо блеснуло На пальце моем.Дилинь бимбом!
Памяти одного из многих
Аполлон Григорьев
В больной груди носил он много, много Страдания, — но было ли оно В нем глубоко и величаво-строго, Или в себя неверия полно — Осталось тайной. Знаем мы одно, Что никогда ни делом, ниже словом Для нас оно не высказалось новым…Вопросам, нас волнующим, и он, Холодности цинизма не питая, Сочувствовал. Но, видимо страдая, Не ими он казался удручен. Ему, быть может, современный стон Передавал неведомые звуки Безвременной, но столь же тяжкой муки.Хотел ли он страдать, как сатана, Один и горд — иль слишком неуверен В себе он был, — таинственно темна Его судьба; но нас, как письмена, К себе он влек, к которым ключ потерян, Которых смысл стремимся разгадать Мы с жадного надеждой — много знать.А мало ль их, пергаментов гнилых, Разгадано без пользы? Что ж за дело! Пусть ложный след обманывал двоих, Но третий вновь за ним стремится смело… . . . . . . . . . . . . . . . . . . Таков удел, и в нем затаено Всеобщей жизни вечное зерно. И он, как все, он шел дорогой той, Обманчивой, но странно-неизбежной. С иронией ли гордою и злой, С надеждою ль, волнующей мятежно, Но ей он шел; в груди его больной Жила одна, нам общая тревога… Страдания таилось много, много. И умер он — как многие из нас Умрут, конечно, — твердо и пристойно; И тень его в глубокой ночи час Живых будить не ходит беспокойно. И над его могилою цветут, Как над иной, дары благой природы; И соловьи там весело поют В час вечера, когда стемнеют воды И яворы старинные заснут, Качаяся под лунными лучами В забвении зелеными главами.
Без тоски, без грусти, без оглядки
Борис Корнилов
Без тоски, без грусти, без оглядки, Cокращая житие на треть, Я хотел бы на шестом десятке От разрыва сердца умереть.День бы синей изморозью капал, Небо бы тускнело вдалеке, Я бы, задыхаясь, падал на пол, Кровь ещё бежала бы в руке.Песни похоронные противны. Саван из легчайшей кисеи. Медные бы положили гривны На глаза заплывшие мои.И уснул я без галлюцинаций, Белый и холодный, как клинок. От общественных организаций Поступает за венком венок.Их положат вперемешку, вместе — К телу собирается народ, Жалко — большинство венков из жести, — Дескать, ладно, прах не разберёт.Я с таким бы предложеньем вылез Заживо, покуда не угас, Чтобы на живые разорились — Умирают в жизни только раз.Ну, да ладно. И на том спасибо. Это так, для пущей красоты. Вы правы, пожалуй, больше, ибо Мёртвому и мёртвые цветы.Грянет музыка. И в этом разе, Чтобы каждый скорбь воспринимал, Все склоняются. Однообразен Похоронный церемониал. Впрочем, скучно говорить о смерти, Попрошу вас не склонять главу, Вы стихотворению не верьте, — Я ещё, товарищи, живу. Лучше мы о том сейчас напишем, Как по полированным снегам Мы летим на лыжах, песней дышим И работаем на страх врагам.
Закат золотой
Георгий Иванов
Закат золотой. Снега Залил янтарь. Мне Гатчина дорога, Совсем как встарь.Томительнее тоски И слаще – нет. С вокзала слышны свистки, В окошке – свет.Обманчивый свет зари В окне твоем, Калитку лишь отвори, И мы – вдвоем.Все прежнее: парк, вокзал… А ты – на войне, Ты только прости сказал, Улыбнулся мне;Улыбнулся в последний раз Под стук колес, И не было даже слез У веселых глаз.
Надгробные цветы
Константин Бальмонт
Среди могил неясный шепот, Неясный шепот ветерка. Печальный вздох, тоскливый ропот, Тоскливый ропот ивняка.Среди могил блуждают тени Усопших дедов и отцов, И на церковные ступени Восходят тени мертвецов.И в дверь церковную стучатся, Они стучатся до зари, Пока вдали не загорятся На бледном небе янтари.Тогда, поняв, что жизнь минутна, Что безуспешна их борьба, Рыдая горестно и смутно, Они идут в свои гроба.Вот почему наутро блещут Цветы над темною плитой: В них слезы горькие трепещут О жизни — жизни прожитой.
В алом платке
Михаил Зенкевич
Топит золото, топит на две зари Полуночное солнце, а за фабричной заставой И за топкими кладбищами праздник кровавый Отплясывают среди ночи тетерева и глухари. На гранитных скамейках набережной дворцовой Меж влюбленных и проституток не мой черед Встречать золотой и провожать багровый Закат над взморьем, за крепостью восход. Что мне весны девическое ложе, Подснежники и зори, если сделала ты Трепетной неопаленности ее дороже Осыпающиеся дубовые и кленовые листы? Помнишь конец августа и безмглистое начало Глубокого и синего, как сапфир, сентября, Когда — надменная — ты во мне увенчала В невольнике — твоей любви царя?.. Целовала, крестила, прощаясь… эх! Думала, воля и счастье — грех. Сгинула в алом платке в степи, С борзыми и гончими не сыщешь след… Топи же бледное золото, топи, Стели по островам призрачный свет, Полярная ночь! Только прошлым душу мою не морочь, Мышью летучей к впадинам ниш Ее ли прилипшую реять взманишь?
Я гляжу на ворох желтых листьев
София Парнок
Я гляжу на ворох желтых листьев… Вот и вся тут, золота казна! На богатство глаз мой не завистлив,- богатей, кто не боится зла. Я последнюю игру играю, я не знаю, что во сне, что наяву, и в шестнадцатиаршинном рае на большом привольи я живу. Где еще закат так безнадежен? Где еще так упоителен закат?.. Я счастливей, брат мой зарубежный, я тебя счастливей, блудный брат! Я не верю, что за той межою вольный воздух, райское житье: за морем веселье, да чужое, а у нас и горе, да свое.
Сивым дождём на мои виски
Владимир Луговской
Сивым дождём на мои виски падает седина, И страшная сила пройденных дней лишает меня сна. И горечь, и жалость, и ветер ночей, холодный, как рыбья кровь, Осенним свинцом наливают зрачок, ломают тугую бровь. Но несгибаема ярость моя, живущая столько лет. «Ты утомилась?» — я говорю. Она отвечает: «Нет!» Именем песни, предсмертным стихом, которого не обойти, Я заклинаю её стоять всегда на моём пути. О, никогда, никогда не забыть мне этих колючих ресниц, Глаз расширенных и косых, как у летящих птиц! Я слышу твой голос — голос ветров, высокий и горловой, Дребезг манерок, клёкот штыков, ливни над головой. Много я лгал, мало любил, сердце не уберёг, Легкое счастье пленяло меня и лёгкая пыль дорог. Но холод руки твоей не оторву и слову не изменю. Неси мою жизнь, а когда умру — тело предай огню. Светловолосая, с горестным ртом,- мир обступил меня, Сдвоенной молнией падает день, плечи мои креня, Словно в полёте, резок и твёрд воздух моей страны. Ночью, покоя не принося, дымные снятся сны. Кожаный шлем надевает герой, древний мороз звенит. Слава и смерть — две родные сестры смотрят в седой зенит. Юноши строятся, трубы кипят плавленым серебром Возле могил и возле людей, имя которых — гром. Ты приходила меня ласкать, сумрак входил с тобой, Шорох и шум приносила ты, листьев ночной прибой. Грузовики сотрясали дом, выл, задыхаясь мотор, Дул в окно, и шуршала во тьме кромка холщовых штор. Смуглые груди твои, как холмы над обнажённой рекой. Юность моя — ярость моя — ты ведь была такой! Видишь — опять мои дни коротки, ночи идут без сна, Медные бронхи гудят в груди под рёбрами бегуна. Так опускаться, как падал я,- не пожелаю врагу. Но силу твою и слово твоё трепетно берегу, Пусть для героев и для бойцов кинется с губ моих Радость моя, горе моё — жёсткий и грубый стих. Нет, не любил я цветов, нет,- я не любил цветов, Знаю на картах, среди широт лёгкую розу ветров. Листик кленовый — ладонь твоя. Влажен и ал и чист Этот осенний, немолодой, сорванный ветром лист.
Воспоминание
Владислав Ходасевич
Здесь, у этого колодца, Поднесла ты мне две розы. Я боялся страсти томной — Алых роз твоих не принял.Я сказал: «Прости, Алина, Мне к лицу венок из лавров Да серебряные розы Размышлений и мечтаний».Больше нет Алины милой, Пересох давно колодец, Я ж лелею одиноко Голубую розу — старость.Скоро в домик мой сойдутся Все соседи и соседки Посмотреть, как я забылся С белой, томной розой смерти.
Другие стихи этого автора
Всего: 93Расставание
Михаил Зенкевич
Стал прощаться, и в выцветших скорбных глазах, В напряжённости всех морщин Затаился у матери старческий страх, Что умрет она позже, чем сын. И губами прильнула жена, светла Необычным сиянием глаз, Словно тело и душу свою отдала В поцелуе в последний раз. Тяжело — обнимая, поддерживать мать, Обреченность ее пожалей. Тяжело пред разлукой жену целовать, Но ребенка всего тяжелей! Смотрит взглядом большим, ничего не поняв, Но тревожно прижался к груди И, ручонками цепко за шею обняв, Просит: «Папа, не уходи!» В этом детском призыве и в детской слезе Больше правды и доброты, Чем в рычании сотен речей и газет, Но его не послушаешь ты. И пойдешь, умирать по приказу готов, Распрощавшись с семьею своей, Как ушли миллионы таких же отцов И таких же мужей, сыновей. Если б цепкая петелька детских рук Удержала отцовский шаг,— Все фронты перестали б работать вдруг Мясорубками, нас не кроша. Прозвенело б заклятьем над пулей шальной: «Папа, папа, не уходи!» Разом пушки замолкли б,— все до одной, Больше б не было войн впереди!
Ноябрьский день
Михаил Зенкевич
Чад в мозгу, и в легких никотин — И туман пополз… О, как тяжел ты После льдистых дождевых крестин, День визгливый под пеленкой желтой! Узкий выход белому удушью — Все сирены плачут, и гудки С воем одевают взморье тушью, И трясут дома ломовики. И бесстыдней скрытые от взоров Нечистоты дня в подземный мрак Пожирает чавкающий боров Сточных очистительных клоак. И в тревоге вновь душа томиться, Чтоб себя пред тьмой не обмануть: Золота промытого крупица Не искупит всю дневную муть.
Петербургские кошмары
Михаил Зенкевич
Мне страшен летний Петербург. Возможен Здесь всякий бред, и дух так одинок, И на площадках лестниц ждет Рогожин, И дергает Раскольников звонок. От стука кирпича и едкой гари Совсем измученный, тащусь туда, Где брошенные дети на бульваре В песке играют и близка вода. Но телу дряблому везде застенок: Зеленым пламенем рябит листва, У девочек вкруг голеньких коленок Под платьицем белеют кружева. Исчезло все… И я уже не чую, Что делается…Наяву? В бреду? Наверх, в квартиру пыльную пустую, Одну из них за лакомством веду. И после — трупик голый и холодный На простыне, и спазмы жадных нег, И я, бросающий в канал Обводный И кровяной филей , и синий стек…
Небо, словно чье-то вымя
Михаил Зенкевич
Небо, словно чье-то вымя, В трещины земли сухой Свой полуденный удой Льет струями огневыми. И пока, звеня в ушах, Не закаплет кровь из носа, Все полощатся у плеса Ребятишки в камышах. А старухи, на погосте Позабывшие залечь, Лезут с вениками в печь На золе распарить кости. И тревожно ловит слух — В жидком огненном покое Чем чудит угарный дух: Пригорит в печи жаркое Из запекшихся старух; Иль, купаясь, кто распухнет В синий трупик из ребят. Иль дыханьем красным ухнет В пыльный колокол набат.
В логовище
Михаил Зенкевич
Пускай рога трубят по логу И улюлюканье в лесу, Как зверь, в родимую берлогу Комок кровавый унесу.Гоните псов по мерзлым травам, Ищите яму, где лежу. Я языком своим шершавым Все раны сердца залижу.А нет… Так, ощетинясь к бою, Втянув в разрытый пах кишки, С железным лязганьем открою Из пены желтые клыка
Как будто черная волна
Михаил Зенкевич
Как будто черная волна Под быстроходным волнорезом, С зеленой пеной под железом Ложится справа целина. И как за брызжущей водою Дельфинов резвая игра, Так следует за бороздою Тяжелый золотистый грач. И радостно пахать и знать, Что на невидимых свирелях Дыханьем жаворонков в трелях О ней звенит голубизна.
По Кавказу
Михаил Зенкевич
ИКотомкою стянуты плечи, Но сердцу и груди легко. И солон сыр горный, овечий, И сладостно коз молоко. Вон девочка… С нежной истомой Пугливо глядит, как коза. Попорчены красной трахомой Ее грозовые глаза. Как низко, и грязно, и нище, И кажется бедных бедней Оборванных горцев жилище Из сложенных в груду камней. Что нужды! Им много не надо: В лощине у гневной реки Накормится буйволов стадо, Накопит баран курдюки. И скалы отвесны и хмуры, Где пенят потоки снега, Где в пропасть бросаются туры На каменный лоб и рога. И утром, и вечером звонки Под бьющей струей кувшины, И горлышек узких воронки Блестят из-за гибкой спины. И радостна Пасха близ неба, Где снежные тучи рассек Над церковью Цминде-Самеба Вершиною льдистой Казбек. Пусть позади на лаве горней Сияют вечный лед и снег,— Здесь юрких ящериц проворней Между камней бесшумный бег. Арагва светлая для слуха Нежней, чем Терек… У ручья Бьет палкой нищая старуха По куче красного тряпья. И восемь пар волов, впряженных В один идущий туго плуг, Под крик людей изнеможденных И резкий чиркающий стук Готовят ниву… Все крупнее У буйволов их грузный круп. У женщин тоньше и нежнее Дуга бровей, усмешка губ. И все пышней, все золотистей Зеленый и отлогий скат, Где скоро усики и кисти Покажет буйный виноград. Здесь, посреди непостоянства И смены царств, в прибое орд, Очаг начальный христианства Остался незлобив, но тверд. И пред народною иконой, Где взрезал огненную пасть Георгий жирному дракону,— Смиренно хочется упасть.
В поднебесье твоего безбурного лица
Михаил Зенкевич
В поднебесье твоего безбурного лица Не я ль на скаку, встряхнув рукавицей, Позволил каменной грудью взвиться Белому соколу с золотого кольца. Конец девичнику и воле девичьей. Подшибленная лебедь кличет в крови. Мой сокол, мой сокол под солнцем с добычей, Терзай ее трепетную, когти и рви!
Безумец, Дни твои убоги
Михаил Зенкевич
Безумец! Дни твои убоги, А ты ждешь жизни от любви,- Так лучше каторгой в остроге Пустую душу обнови. Какая б ни была утрата, Неси один свою тоску И не беги за горстью злата Униженно к ростовщику. От женских любопытных взоров Таи смертельный страх и дрожь И силься, как в соломе боров, Из сердца кровью выбить нож.
Хотелось в безумье, кровавым узлом поцелуя
Михаил Зенкевич
Хотелось в безумье, кровавым узлом поцелуя Стянувши порочный, ликерами пахнущий рот, Упасть и, охотничьим длинным ножом полосуя, Кромсать обнаженный мучительно-нежный живот. А прорубь окна караулили цепко гардины, А там, за малиновым, складчатым плотным драпри, Вдоль черной Невы, точно лебеди, с Ладоги льдины Ко взморью тянулись при блеске пунцовой зари.
Грядущий Аполлон
Михаил Зенкевич
Пусть там далеко в подкове лагунной Лучезарно стынет Великий Океан И, выгнувши конусом кратер лунный. Потоками пальм истекает вулкан. Цепенеют на пурпуре синие тени, Золотится на бронзе курчавая смоль. Девушки не знают кровотечении, А женщинам неведома материнства боль… Прислушайтесь вечером, когда серо-слизкий, На полярном закате тускло зардев, Тушью клубясь по свинцовой воде, Вздымает город фабричные обелиски. А на железопрокатных и сталелитейных Заводах — горящие глыбы мозжит Электрический молот, и, как лава в бассейнах Гранитных, бушуя, сталь бурлит. Нового властителя, эхом о стены Ударясь, зовут в припадке тоски Радующиеся ночному шторму сирены, Отхаркивающие дневную мокроту гудки. Гряди! Да воздвигнется в мощи новой На торсе молотобойца Аполлона лик, Как некогда там на заре ледниковой Над поваленным мамонтом радостный крик.
Под мясной багряницей душой тоскую
Михаил Зенкевич
Под мясной багряницей душой тоскую, Под обухом с быками на бойнях шалею, Но вижу не женскую стебельковую, а мужскую Обнаженную для косыря гильотинного шею. На копье позвоночника она носитель Чаши, вспененной мозгом до края. Не женщина, а мужчина вселенский искупитель, Кому дано плодотворить, умирая. И вдоль течения реки желтоводной, Как гиены, царапая ногтями пески, Узкотазые плакальщицы по мощи детородной Не мои ль собирали кровяные куски? Ненасытные, сами, приявши, когтили Мою державу, как орлицы лань,— Что ж, крепнущий скипетром в могильном иле, Я слышу вопли: восстань, восстань!