У двух проталин
Пасхальной ночью у двух проталин Два трупа очнулись и тихо привстали. Двое убитых зимою в боях, Двое отрытых весною в снегах. И долго молчали и слушали оба В тревожной печали остывшей злобы. Christ ist erstanden! — сказал один, Поняв неустанный шорох льдин. Христос воскресе! — другой ответил, Почуяв над лесом апрельский ветер. И как под обстрелом за огоньком, Друг к другy несмело пробрались ползком, И троекратно облобызались, И невозвратно с весною расстались, И вновь онемело, как трупы, легли На талое тело воскресшей земли… Металлом визжало, взметалось пламя: Живые сражались, чтоб стать мертвецами.
- «Христос воскрес!» (нем.).
Похожие по настроению
Христос воскрес
Александр Сергеевич Пушкин
Христос воскрес, моя Реввека! Сегодня следуя душой Закону бога-человека, С тобой целуюсь, ангел мой. А завтра к вере Моисея За поцелуй я, не робея, Готов, еврейка, приступить — И даже то тебе вручить, Чем можно верного еврея От православных отличить.
С гор потоки
Алексей Жемчужников
Весна, весна — по всем приметам, Куда теперь я ни взгляну; Весна с улыбкой и приветом… Затем жить стоит в мире этом, Чтоб видеть русскую весну!Повсюду жизни дар небесный Нисходит радостно к полям,— И в то же время повсеместно Всё о страданьях смерти крестной Великий пост вещает нам.То в мир земной, то в идеальный Мечты уносятся мои, Когда, под благовест печальный, В лучах весны первоначальной Журчат веселые ручьи.
Воскресают мертвецы
Георгий Иванов
Воскресают мертвецы Наши деды и отцы, Пращуры и предки.Рвутся к жизни, как птенцы Из постылой клетки.Вымирают города, Мужики и господа, Старички и детки.И глядит на мир звезда Сквозь сухие ветки.
Христос воскрес! Опять с зарею…
Иван Алексеевич Бунин
Христос воскрес! Опять с зарею Редеет долгой ночи тень, Опять зажегся над землею Для новой жизни новый день. Еще чернеют чащи бора; Еще в тени его сырой, Как зеркала, стоят озера И дышат свежестью ночной; Еще в синеющих долинах Плывут туманы... Но смотри: Уже горят на горных льдинах Лучи огнистые зари! Они в выси пока сияют, Недостижимой, как мечта, Где голоса земли смолкают И непорочна красота. Но, с каждым часом приближаясь Из-за алеющих вершин, Они заблещут, разгораясь, И в тьму лесов и в глубь долин; Они взойдут в красе желанной И возвестят с высот небес, Что день настал обетованный, Что Бог воистину воскрес!
Жарким криком почуяв средь сна
Михаил Зенкевич
Жарким криком почуяв средь сна, Что подходит волна огневая, Петухи встрепенулись, срывая Саван ночи из лунного льна. Облака — словно полог пунцовый, А заря — из огня колыбель. Глянь,- воскресшего Бога лицо Выйдет разве сейчас не к тебе. И душа твоя, птицам родня, Онемевшие крылья расправит И, в лазури плескаясь, прославит Золотое рождение дня.
Вторая неделя поста
Наталья Крандиевская-Толстая
Вторая неделя поста, А здесь уж забыли о стужах. В деревьях сквозит чернота, И голубь полощется в лужах. А в милой Москве ещё снег, Звон великопостный и тихий, И санок раскидистый бег В сугробах широкой Плющихи. Теперь бы пойти на Арбат Дорогою нашей всегдашней! Над городом галки кричат, Кружат над кремлёвскою башней. Ты помнишь наш путь снеговой, Счастливый и грустный немножко, Вдоль старенькой церкви смешной, — Николы на Куриих Ножках? Любовь и раздумье. Снежок. И вдруг, неожиданно, шалость, И шуба твоя, как мешок… Запомнилась каждая малость: Медовый дымок табака, — (Я к кэпстану знаю привычку), — И то, как застыла рука, — Лень было надеть рукавичку… Затоптан другими наш след, Счастливая наша дорожка, Но имени сладостней нет, — Николы на Куриих Ножках!
Два друга
Василий Лебедев-Кумач
Дрались по-геройски, по-русски Два друга в пехоте морской: Один паренек был калужский, Другой паренек — костромской. Они точно братья сроднились, Делили и хлеб и табак, И рядом их ленточки вились В огне непрерывных атак. В штыки ударяли два друга, — И смерть отступала сама! — А ну-ка, дай жизни, Калуга? — Ходи веселей, Кострома! Но вот под осколком снаряда Упал паренек костромской… — Со мною возиться не надо…- Он другу промолвил с тоской. — Я знаю, что больше не встану, — В глазах беспросветная тьма… — О смерти задумал ты рано! Ходи веселей, Кострома! И бережно поднял он друга, Но сам застонал и упал. — А ну-ка… дай жизни, Калуга! Товарищ чуть слышно сказал. Теряя сознанье от боли, Себя подбодряли дружки, И тихо по снежному полю К своим доползли моряки. Умолкла свинцовая вьюга, Пропала смертельная тьма… — А ну-ка, дай жизни, Калуга! — Ходи веселей, Кострома!
Тризна
Велимир Хлебников
Гол и наг лежит строй трупов, Песни смертные прочли. Полк стоит, глаза потупив, Тень от летчиков в пыли. И когда легла дубрава На конце глухом села, Мы сказали: «Небу слава!»— И сожгли своих тела. Люди мы иль копья рока Все в одной и той руке? Нет, ниц вемы; нет урока, А окопы вдалеке. Тех, кто мертв, собрал кто жив, Кудри мертвых вились русо. На леса тела сложив, Мы свершали тризну русса. Черный дым восходит к небу, Черный, мощный и густой. Мы стоим, свершая требу, Как обряд велит простой. У холмов, у ста озер Много пало тех, кто жили. На суровый, дубовый костер Мы руссов тела положили. И от строгих мертвых тел Дон восходит и Иртыш. Сизый дым, клубясь, летел. Мы стоим, хранили тишь. И когда веков дубрава Озарила черный дым, Стукнув ружьями, направо Повернули сразу мы.
Рассвет
Владимир Луговской
Легкая ночь. Прощальная ночь. Месяц висит Клыкатый. Высоко окно. Окно черно. Дома. Фонари. Плакаты.Красен плакат: Красный солдат Пальцем и зрачками Колется. Пора наступать! Пора! Да, товарищи, Вчера Записался и я добровольцем.В пять утра Загремят буфера,- Милая, Помни друга! В пять часов Душа на засов — К югу, к югу, к югу!Сероколонную глыбу вокзала Голосом меди труба пронизала, И наклоненно плывущее знамя Красноармейцы вносят в вагон. Тогда начинается время рассвета, В теплушке качается пасмурный ветер, И ночь остается далеко за нами, А впереди — золотой перегон.Утро. Утро — часы тумана…Богатырский тучеход. Серебро рассвета. Песня солнечных ворот Северного лета. Величава и легка Облаков прохлада. Розовеют облака, Дребезжат приклады.Ты ли, юность, позвала, Ты ли полюбила Вспененные удила, Боевую силу?Письма в десять рваных строк, Шаг усталой роты, Штык, наточенный остро, Грохот поворота?Ты ревущим поездам Рельсы распрямила, Пятикрылая звезда — Будущее мира. Ты звенела в проводах, Ты, как песня, спета, Пятикрылая звезда — Пять лучей рассвета.На прощанье ты прими Перелеты пашен, Шаг суровый, что гремит У кремлевских башен. На прощанье отвори Площадь с ровным склоном,- Это Ленин говорит Смолкшим батальонам.Это ты простилась, друг, В платье парусинном. Это катятся на юг Молодость и сила. На платформах ни души. Гром гремит далече. Проплывают камыши Безыменных речек.
Шёл
Зинаида Николаевна Гиппиус
1 По торцам оледенелым, В майский утренний мороз, Шёл, блестя хитоном белым, Опечаленный Христос. Он смотрел вдоль улиц длинных, В стекла запертых дверей. Он искал своих невинных Потерявшихся детей. Все — потерянные дети, — Гневом Отчим дышат дни, — Но вот эти, но вот эти, Эти двое — где они? Кто сирот похитил малых, Кто их держит взаперти? Я их знаю, Ты мне дал их, Если отнял — возврати… Покрывало в ветре билось, Божьи волосы крутя… Не хочу, чтоб заблудилось Неразумное дитя… В покрывале ветер свищет, Гонит с севера мороз… Никогда их не отыщет, Двух потерянных — Христос. 2 По камням ночной столицы, Провозвестник Божьих гроз, Шёл, сверкая багряницей, Негодующий Христос. Тёмен лик Его суровый, Очи гневные светлы. На веревке, на пеньковой, Туго свитые узлы. Волочатся, пыль целуют Змеевидные концы… Он придет, Он не минует, В ваши храмы и дворцы, К вам, убийцы, изуверы, Расточители, скопцы, Торгаши и лицемеры, Фарисеи и слепцы! Вот, на празднике нечистом Он застигнет палачей, И вопьются в них со свистом Жала тонкие бичей. Хлещут, мечут, рвут и режут, Опрокинуты столы… Будет вой и будет скрежет — Злы пеньковые узлы! Тише город. Ночь безмолвней. Даль притайная пуста. Но сверкает ярче молний Лик идущего Христа.
Другие стихи этого автора
Всего: 93Расставание
Михаил Зенкевич
Стал прощаться, и в выцветших скорбных глазах, В напряжённости всех морщин Затаился у матери старческий страх, Что умрет она позже, чем сын. И губами прильнула жена, светла Необычным сиянием глаз, Словно тело и душу свою отдала В поцелуе в последний раз. Тяжело — обнимая, поддерживать мать, Обреченность ее пожалей. Тяжело пред разлукой жену целовать, Но ребенка всего тяжелей! Смотрит взглядом большим, ничего не поняв, Но тревожно прижался к груди И, ручонками цепко за шею обняв, Просит: «Папа, не уходи!» В этом детском призыве и в детской слезе Больше правды и доброты, Чем в рычании сотен речей и газет, Но его не послушаешь ты. И пойдешь, умирать по приказу готов, Распрощавшись с семьею своей, Как ушли миллионы таких же отцов И таких же мужей, сыновей. Если б цепкая петелька детских рук Удержала отцовский шаг,— Все фронты перестали б работать вдруг Мясорубками, нас не кроша. Прозвенело б заклятьем над пулей шальной: «Папа, папа, не уходи!» Разом пушки замолкли б,— все до одной, Больше б не было войн впереди!
Ноябрьский день
Михаил Зенкевич
Чад в мозгу, и в легких никотин — И туман пополз… О, как тяжел ты После льдистых дождевых крестин, День визгливый под пеленкой желтой! Узкий выход белому удушью — Все сирены плачут, и гудки С воем одевают взморье тушью, И трясут дома ломовики. И бесстыдней скрытые от взоров Нечистоты дня в подземный мрак Пожирает чавкающий боров Сточных очистительных клоак. И в тревоге вновь душа томиться, Чтоб себя пред тьмой не обмануть: Золота промытого крупица Не искупит всю дневную муть.
Петербургские кошмары
Михаил Зенкевич
Мне страшен летний Петербург. Возможен Здесь всякий бред, и дух так одинок, И на площадках лестниц ждет Рогожин, И дергает Раскольников звонок. От стука кирпича и едкой гари Совсем измученный, тащусь туда, Где брошенные дети на бульваре В песке играют и близка вода. Но телу дряблому везде застенок: Зеленым пламенем рябит листва, У девочек вкруг голеньких коленок Под платьицем белеют кружева. Исчезло все… И я уже не чую, Что делается…Наяву? В бреду? Наверх, в квартиру пыльную пустую, Одну из них за лакомством веду. И после — трупик голый и холодный На простыне, и спазмы жадных нег, И я, бросающий в канал Обводный И кровяной филей , и синий стек…
Небо, словно чье-то вымя
Михаил Зенкевич
Небо, словно чье-то вымя, В трещины земли сухой Свой полуденный удой Льет струями огневыми. И пока, звеня в ушах, Не закаплет кровь из носа, Все полощатся у плеса Ребятишки в камышах. А старухи, на погосте Позабывшие залечь, Лезут с вениками в печь На золе распарить кости. И тревожно ловит слух — В жидком огненном покое Чем чудит угарный дух: Пригорит в печи жаркое Из запекшихся старух; Иль, купаясь, кто распухнет В синий трупик из ребят. Иль дыханьем красным ухнет В пыльный колокол набат.
В логовище
Михаил Зенкевич
Пускай рога трубят по логу И улюлюканье в лесу, Как зверь, в родимую берлогу Комок кровавый унесу.Гоните псов по мерзлым травам, Ищите яму, где лежу. Я языком своим шершавым Все раны сердца залижу.А нет… Так, ощетинясь к бою, Втянув в разрытый пах кишки, С железным лязганьем открою Из пены желтые клыка
Как будто черная волна
Михаил Зенкевич
Как будто черная волна Под быстроходным волнорезом, С зеленой пеной под железом Ложится справа целина. И как за брызжущей водою Дельфинов резвая игра, Так следует за бороздою Тяжелый золотистый грач. И радостно пахать и знать, Что на невидимых свирелях Дыханьем жаворонков в трелях О ней звенит голубизна.
По Кавказу
Михаил Зенкевич
ИКотомкою стянуты плечи, Но сердцу и груди легко. И солон сыр горный, овечий, И сладостно коз молоко. Вон девочка… С нежной истомой Пугливо глядит, как коза. Попорчены красной трахомой Ее грозовые глаза. Как низко, и грязно, и нище, И кажется бедных бедней Оборванных горцев жилище Из сложенных в груду камней. Что нужды! Им много не надо: В лощине у гневной реки Накормится буйволов стадо, Накопит баран курдюки. И скалы отвесны и хмуры, Где пенят потоки снега, Где в пропасть бросаются туры На каменный лоб и рога. И утром, и вечером звонки Под бьющей струей кувшины, И горлышек узких воронки Блестят из-за гибкой спины. И радостна Пасха близ неба, Где снежные тучи рассек Над церковью Цминде-Самеба Вершиною льдистой Казбек. Пусть позади на лаве горней Сияют вечный лед и снег,— Здесь юрких ящериц проворней Между камней бесшумный бег. Арагва светлая для слуха Нежней, чем Терек… У ручья Бьет палкой нищая старуха По куче красного тряпья. И восемь пар волов, впряженных В один идущий туго плуг, Под крик людей изнеможденных И резкий чиркающий стук Готовят ниву… Все крупнее У буйволов их грузный круп. У женщин тоньше и нежнее Дуга бровей, усмешка губ. И все пышней, все золотистей Зеленый и отлогий скат, Где скоро усики и кисти Покажет буйный виноград. Здесь, посреди непостоянства И смены царств, в прибое орд, Очаг начальный христианства Остался незлобив, но тверд. И пред народною иконой, Где взрезал огненную пасть Георгий жирному дракону,— Смиренно хочется упасть.
В поднебесье твоего безбурного лица
Михаил Зенкевич
В поднебесье твоего безбурного лица Не я ль на скаку, встряхнув рукавицей, Позволил каменной грудью взвиться Белому соколу с золотого кольца. Конец девичнику и воле девичьей. Подшибленная лебедь кличет в крови. Мой сокол, мой сокол под солнцем с добычей, Терзай ее трепетную, когти и рви!
Безумец, Дни твои убоги
Михаил Зенкевич
Безумец! Дни твои убоги, А ты ждешь жизни от любви,- Так лучше каторгой в остроге Пустую душу обнови. Какая б ни была утрата, Неси один свою тоску И не беги за горстью злата Униженно к ростовщику. От женских любопытных взоров Таи смертельный страх и дрожь И силься, как в соломе боров, Из сердца кровью выбить нож.
Хотелось в безумье, кровавым узлом поцелуя
Михаил Зенкевич
Хотелось в безумье, кровавым узлом поцелуя Стянувши порочный, ликерами пахнущий рот, Упасть и, охотничьим длинным ножом полосуя, Кромсать обнаженный мучительно-нежный живот. А прорубь окна караулили цепко гардины, А там, за малиновым, складчатым плотным драпри, Вдоль черной Невы, точно лебеди, с Ладоги льдины Ко взморью тянулись при блеске пунцовой зари.
Грядущий Аполлон
Михаил Зенкевич
Пусть там далеко в подкове лагунной Лучезарно стынет Великий Океан И, выгнувши конусом кратер лунный. Потоками пальм истекает вулкан. Цепенеют на пурпуре синие тени, Золотится на бронзе курчавая смоль. Девушки не знают кровотечении, А женщинам неведома материнства боль… Прислушайтесь вечером, когда серо-слизкий, На полярном закате тускло зардев, Тушью клубясь по свинцовой воде, Вздымает город фабричные обелиски. А на железопрокатных и сталелитейных Заводах — горящие глыбы мозжит Электрический молот, и, как лава в бассейнах Гранитных, бушуя, сталь бурлит. Нового властителя, эхом о стены Ударясь, зовут в припадке тоски Радующиеся ночному шторму сирены, Отхаркивающие дневную мокроту гудки. Гряди! Да воздвигнется в мощи новой На торсе молотобойца Аполлона лик, Как некогда там на заре ледниковой Над поваленным мамонтом радостный крик.
Под мясной багряницей душой тоскую
Михаил Зенкевич
Под мясной багряницей душой тоскую, Под обухом с быками на бойнях шалею, Но вижу не женскую стебельковую, а мужскую Обнаженную для косыря гильотинного шею. На копье позвоночника она носитель Чаши, вспененной мозгом до края. Не женщина, а мужчина вселенский искупитель, Кому дано плодотворить, умирая. И вдоль течения реки желтоводной, Как гиены, царапая ногтями пески, Узкотазые плакальщицы по мощи детородной Не мои ль собирали кровяные куски? Ненасытные, сами, приявши, когтили Мою державу, как орлицы лань,— Что ж, крепнущий скипетром в могильном иле, Я слышу вопли: восстань, восстань!