Мясные ряды
А. Ахматовой Скрипят железные крюки и блоки, И туши вверх и вниз сползать должны. Под бледною плевой кровоподтеки И внутренности иссиня-черны. Все просто так. Мы — люди, в нашей власти У этой скользкой смоченной доски Уродливо-обрубленные части Ножами рвать на красные куски. И чудится, что в золотом эфире И нас, как мясо, вешают Весы, И так же чашки ржавы, тяжки гири, И так же алчно крохи лижут псы. И как и здесь, решающим привеском Такие ж жилистые мясники Бросают на железо с легким треском От сала светлые золотники… Прости, Господь! Ужель с полдневным жаром, Когда от туш исходит тяжко дух, И там, как здесь, над смолкнувшим базаром, Лишь засверкают стаи липких мух?
Похожие по настроению
Лихо
Александр Башлачев
Если б не теpпели — по сей день бы пели! А сидели тихо — Разбyдили Лихо!Вьюга пpодyвает белые палаты. Головой кивает х$й из-под заплаты!Клевеp да беpезы — полевое племя. Севеp да моpозы — золотое стpемя.Сеpебpо и слезы в азиатской вазе. Потом — юpодивые-князи нашей всепогодной гpязи.Босиком гyляли по алмазной жиле. Многих постpеляли. Пpочих — стоpожили.Тpаурные ленты. Баpхатные штоpы. Бpань, аплодисменты да сталинные шпоpы.Коpчились от боли без огня и хлеба. Вытоптали поле, Засевая небо!Хоpовод пpиказов. Петли на осинах. А повеpх алмазов — зыбкая тpясина.Позабыв откyда, скачем — кто кyда. Ставили на чyдо — Выпала беда!По овpагy pыщет бедовая шайка — Батька-топоpище да мать моя — нагайка.Ставили аpтелью — замело метелью! Водки на неделю — да на год похмелья.Штопали на теле. К pебpам пpишивали. Ровно год потели, Ровно час жевали.Пососали лапy — поскpипим лаптями. К светy — по этапy. К счастью — под плетями.Веселей, вагоны! Пляс да пеpезвоны! Кто yслышит стоны кpаденой иконы ?!Вдоль стены бетонной — Ветеpки степные. Мы тоске зеленой — Племяши pодные.Hищие гypманы, лживые сиpоты Да гоpе-атаманы из сопливой pоты.Меpтвякам пpипаpки — как живым медали. Только и подаpков — то, что не отняли.Hашим или вашим — липкие стаканы. Вслед кpестами машyт сонные кypганы.
Песня пахаря
Алексей Кольцов
Ну! тащися, сивка, Пашней, десятиной, Выбелим железо О сырую землю. Красавица зорька В небе загорелась, Из большого леса Солнышко выходит. Весело на пашне. Ну, тащися, сивка! Я сам-друг с тобою, Слуга и хозяин. Весело я лажу Борону и соху, Телегу готовлю, Зерна насыпаю. Весело гляжу я На гумно из скирды, Молочу и вею… Ну! тащися, сивка! Пашенку мы рано С сивкою распашем, Зернышку сготовим Колыбель святую. Его вспоит, вскормит Мать-земля сырая; Выйдет в поле травка — Ну! тащися, сивка! Выйдет в поле травка — Вырастет и колос, Станет спеть, рядиться В золотые ткани. Заблестит наш серп здесь, Зазвенят здесь косы; Сладок будет отдых На снопах тяжелых! Ну! тащися, сивка! Накормлю досыта, Напою водою, Водой ключевою. С тихою молитвой Я вспашу, посею. Уроди мне, боже, Хлеб — мое богатство!
Голод
Максимилиан Александрович Волошин
Хлеб от земли, а голод от людей: Засеяли расстрелянными — всходы Могильными крестами проросли: Земля иных побегов не взрастила. Снедь прятали, скупали, отымали, Налоги брали хлебом, отбирали Домашний скот, посевное зерно: Крестьяне сеять выезжали ночью.Голодные и поползни червями По осени вдоль улиц поползли. Толпа на хлеб палилась по базарам. Вора валили на землю и били Ногами по лицу. А он краюху, В грязь пряча голову, старался заглотнуть. Как в воробьев, стреляли по мальчишкам, Сбиравшим просыпь зерен на путях, И угличские отроки валялись С орешками в окоченелой горстке.Землю тошнило трупами, — лежали На улицах, смердели у мертвецких, В разверстых ямах гнили на кладбищах. В оврагах и по свалкам костяки С обрезанною мякотью валялись. Глодали псы оторванные руки И головы. На рынке торговали Дешевым студнем, тошной колбасой. Баранина была в продаже — триста, А человечина — по сорока. Душа была давно дешевле мяса. И матери, зарезавши детей, Засаливали впрок. «Сама родила — Сама и съем. Еще других рожу»…Голодные любились и рожали Багровые орущие куски Бессмысленного мяса: без суставов, Без пола и без глаз. Из смрада — язвы, Из ужаса поветрия рождались. Но бред больных был менее безумен, Чем обыденщина постелей и котлов.Когда ж сквозь зимний сумрак закурилась Над человечьим гноищем весна И пламя побежало язычками Вширь по полям и ввысь по голым прутьям, — Благоуханье показалось оскорбленьем, Луч солнца — издевательством, цветы — кощунством.
Бык на бойне
Михаил Зенкевич
Пред десятками загонов пурпурные души Из вскрытых артерий увлажняли зной. Молодцы, окончив разделку туши, Выходили из сараев за очередной. Тянули веревкой осовелую скотину, Кровавыми руками сучили хвост. Станок железный походил на гильотину, А пол асфальтовый — на черный помост. Боец коротким ударом кинжала Без хруста крушил спинной позвонок. И, рухнувши, мертвая груда дрожала Бессильным ляганьем задних ног. Потом, как бритвой, полоснув по шее, Спускал в подставленные формы шлюз. В зрачках, как на угольях, гаснул, синея, Хребта и черепа золотой союз. И словно в гуртах средь степного приволья В одном из загонов вздыбленный бык, Сотрясая треньем жерди и колья, В углу к годовалой телке приник. Он будто не чуял, что сумрак близок, Что скоро придется стальным ногам — С облупленной кожей литой огрызок Отрезанным сбросить в красный хлам. И я думал, смиряя трепет жгучий: Как в нежных любовниках, убойную кровь И в быке каменнолобом ударом созвучий Оглушает вечная рифма — любовь!
Мы пили песни, ели зори
Николай Николаевич Асеев
Мы пили песни, ели зори и мясо будущих времен. А вы — с ненужной хитростью во взоре сплошные темные Семеновы. Пусть краб — летописец поэм, пусть ветер — вишневый и вешний. «А я его смачно поем, пурпурные выломав клешни!» Привязанные к колесу влачащихся дней и событий, чем бить вас больней по лицу, привыкших ко всякой обиде? О, если бы ветер Венеции, в сплошной превратившийся вихрь, сорвав человечий венец их, унес бы и головы их! О, если б немая кета (не так же народ этот нем ли?) с лотков, превратившись в кита, плечом покачнула бы землю! Окончатся праздные дни… И там, где титаны и хаос, смеясь, ради дальней родни, прощу и помилую я вас. Привязанных же к колесу, прильнувших к легенде о Хаме, — чем бить вас больней по лицу, как только не злыми стихами?!
Пахарь
Николай Клюев
Вы на себя плетете петли И навостряете мечи. Ищу вотще: меж вами нет ли Рассвета алчущих в ночи?На мне убогая сермяга, Худая обувь на ногах, Но сколько радости и блага Сквозит в поруганных чертах.В мой хлеб мешаете вы пепел, Отраву горькую в вино, Но я, как небо, мудро-светел И неразгадан, как оно.Вы обошли моря и сушу, К созвездьям взвили корабли, И лишь меня — мирскую душу, Как жалкий сор, пренебрегли.Работник родины свободной На ниве жизни и труда, Могу ль я вас, как терн негодный, Не вырвать с корнем навсегда?
На базаре
Владимир Солоухин
На базаре квохчут куры, На базаре хруст овса, Дремлют лошади понуро, Каплет деготь с колеса.На базаре пахнет мясом, Туши жирные лежат. А торговки точат лясы, Зазывают горожан.Сало топится на солнце, Просо сыплется с руки, И хрустящие червонцы Покидают кошельки.— Эй, студент, чего скупиться? По рукам — да водку пить!..- Ко всему мне прицениться, Ничего мне не купить.А кругом такая свалка, А кругом такой содом! Чернобровая гадалка Мне сулит казенный дом.Солнце выше, воздух суше, Растревоженней базар, Заглянули в мою душу Сербиянские глаза.Из-под шали черный локон, А глаза под стать ножу: — Дай-ка руку, ясный сокол, Дай на руку погляжу!Будет тайная тревога, А из милых отчих мест Будет дальняя дорога И червонный интерес!Ту девицу-голубицу Будешь холить да любить…- Ко всему мне прицениться, Ничего мне не купить.
Михаилу Шемякину под впечатлением от серии «Чрево»
Владимир Семенович Высоцкий
И кто вы суть? Безликие кликуши? Куда грядёте — в Мекку ли в Мессины? Модели ли влачите к Монпарнасу? Кровавы ваши спины, словно туши, А туши — как ободранные спины. И рёбра в рёбра нзят и мясо к мясу.Ударил ток, скотину оглуша, Обмякла плоть на плоскости картины И тяжко пала мяснику на плечи. На ум, на кисть творцу попала туша И дюжие согбенные детины, Вершащие дела не человечьи.Кончал палач — дела его ужасны. А дальше те, кто гаже, ниже, плоше, Таскали жертвы после гильотины Безглазны, безголовы и безгласны. И, кажется, бессутны тушеноши, Как бы катками вмяты в суть картины.Так кто вы суть, загубленные души? Куда спешите, полуобразины? Вас не разъять — едины обе массы. Суть Сутина — «Спасите наши туши!» Вы ляжете, заколотые в спины, И урка слижет с лиц у вас гримасу,Слезу слизнёт, и слизь, и лимфу с кровью — Солёную людскую и коровью. И станут пепла чище, пыли суше Кентавры или человекотуши.Я — ротозей, но вот не сплю ночами (В глаза бы вам взглянуть из-за картины!) — Неймётся мне, шуту и лоботрясу, Сдаётся мне — хлестали вас бичами?! Вы крест несли и ободрали спины?! И рёбра в рёбра вам — и нету спасу.
Весы
Вячеслав Всеволодович
Заискрится ль звезда закатной полосы — Звездой ответной в поднебесье Восток затеплится: и Божье равновесье Поют двух пламеней Весы.И не вотще горит, в венце ночной красы, Над севом озимей созвездье, Что дух, знаменовав всемирное Возмездье, Нарек таинственно: Весы.Как ветр, колышущий зеленые овсы, Летят Победа и Обида По шатким бороздам, и держит Немезида Над жизнью Иго и Весы.Мы с солнцем шепчемся, цветя, под звон косы; Детей качаем над могилой; И жребий каждого в свой час к земле немилой Склонят бессмертные Весы.И никлый стебль живит наитие росы, И райский крин спалили грозы. Железа не тяжки: но тяжко весят — розы, И ровно зыблются Весы.Пусть, с пеной ярых уст, вся Скорбь, что рвет власы, Вас накреня, в рыданьях душных, На чаше виснет Зол, вы ж играм сильф воздушных Послушны, чуткие Весы! Совьются времена — в ничто; замрут часы; Ты станешь, маятник заклятья! Но стойкий ваш покой всё чертит крест Распятья, Неумолимые Весы!
Камерная полемика
Ярослав Смеляков
Одна младая поэтесса, живя в достатке и красе, недавно одарила прессу полустишком-полуэссе.Она отчасти по привычке и так как критика велит через окно из электрички глядела на наружный быт.И углядела у обочин (мелькают стекла и рябят), что женщины путей рабочих вдоль рельсов утром хлеб едят.И перед ними — случай редкий,— всем представленьям вопреки, не ресторанные салфетки, а из холстины узелки.Они одеты небогато, но все ж смеются и смешат, И в глине острые лопаты средь ихних завтраков торчат.И поэтесса та недаром чутьем каким-то городским среди случайных гонораров вдруг позавидовала им.Ей отчего-то захотелось из жизни чуть не взаперти, вдруг проявив большую смелость, на ближней станции сойтии кушать мирно и безвестно — почетна маленькая роль!— не шашлыки, а хлеб тот честный и крупно молотую соль.…А я бочком и виновато и спотыкаясь на ходу сквозь эти женские лопаты, как сквозь шпицрутены, иду.
Другие стихи этого автора
Всего: 93Расставание
Михаил Зенкевич
Стал прощаться, и в выцветших скорбных глазах, В напряжённости всех морщин Затаился у матери старческий страх, Что умрет она позже, чем сын. И губами прильнула жена, светла Необычным сиянием глаз, Словно тело и душу свою отдала В поцелуе в последний раз. Тяжело — обнимая, поддерживать мать, Обреченность ее пожалей. Тяжело пред разлукой жену целовать, Но ребенка всего тяжелей! Смотрит взглядом большим, ничего не поняв, Но тревожно прижался к груди И, ручонками цепко за шею обняв, Просит: «Папа, не уходи!» В этом детском призыве и в детской слезе Больше правды и доброты, Чем в рычании сотен речей и газет, Но его не послушаешь ты. И пойдешь, умирать по приказу готов, Распрощавшись с семьею своей, Как ушли миллионы таких же отцов И таких же мужей, сыновей. Если б цепкая петелька детских рук Удержала отцовский шаг,— Все фронты перестали б работать вдруг Мясорубками, нас не кроша. Прозвенело б заклятьем над пулей шальной: «Папа, папа, не уходи!» Разом пушки замолкли б,— все до одной, Больше б не было войн впереди!
Ноябрьский день
Михаил Зенкевич
Чад в мозгу, и в легких никотин — И туман пополз… О, как тяжел ты После льдистых дождевых крестин, День визгливый под пеленкой желтой! Узкий выход белому удушью — Все сирены плачут, и гудки С воем одевают взморье тушью, И трясут дома ломовики. И бесстыдней скрытые от взоров Нечистоты дня в подземный мрак Пожирает чавкающий боров Сточных очистительных клоак. И в тревоге вновь душа томиться, Чтоб себя пред тьмой не обмануть: Золота промытого крупица Не искупит всю дневную муть.
Петербургские кошмары
Михаил Зенкевич
Мне страшен летний Петербург. Возможен Здесь всякий бред, и дух так одинок, И на площадках лестниц ждет Рогожин, И дергает Раскольников звонок. От стука кирпича и едкой гари Совсем измученный, тащусь туда, Где брошенные дети на бульваре В песке играют и близка вода. Но телу дряблому везде застенок: Зеленым пламенем рябит листва, У девочек вкруг голеньких коленок Под платьицем белеют кружева. Исчезло все… И я уже не чую, Что делается…Наяву? В бреду? Наверх, в квартиру пыльную пустую, Одну из них за лакомством веду. И после — трупик голый и холодный На простыне, и спазмы жадных нег, И я, бросающий в канал Обводный И кровяной филей , и синий стек…
Небо, словно чье-то вымя
Михаил Зенкевич
Небо, словно чье-то вымя, В трещины земли сухой Свой полуденный удой Льет струями огневыми. И пока, звеня в ушах, Не закаплет кровь из носа, Все полощатся у плеса Ребятишки в камышах. А старухи, на погосте Позабывшие залечь, Лезут с вениками в печь На золе распарить кости. И тревожно ловит слух — В жидком огненном покое Чем чудит угарный дух: Пригорит в печи жаркое Из запекшихся старух; Иль, купаясь, кто распухнет В синий трупик из ребят. Иль дыханьем красным ухнет В пыльный колокол набат.
В логовище
Михаил Зенкевич
Пускай рога трубят по логу И улюлюканье в лесу, Как зверь, в родимую берлогу Комок кровавый унесу.Гоните псов по мерзлым травам, Ищите яму, где лежу. Я языком своим шершавым Все раны сердца залижу.А нет… Так, ощетинясь к бою, Втянув в разрытый пах кишки, С железным лязганьем открою Из пены желтые клыка
Как будто черная волна
Михаил Зенкевич
Как будто черная волна Под быстроходным волнорезом, С зеленой пеной под железом Ложится справа целина. И как за брызжущей водою Дельфинов резвая игра, Так следует за бороздою Тяжелый золотистый грач. И радостно пахать и знать, Что на невидимых свирелях Дыханьем жаворонков в трелях О ней звенит голубизна.
По Кавказу
Михаил Зенкевич
ИКотомкою стянуты плечи, Но сердцу и груди легко. И солон сыр горный, овечий, И сладостно коз молоко. Вон девочка… С нежной истомой Пугливо глядит, как коза. Попорчены красной трахомой Ее грозовые глаза. Как низко, и грязно, и нище, И кажется бедных бедней Оборванных горцев жилище Из сложенных в груду камней. Что нужды! Им много не надо: В лощине у гневной реки Накормится буйволов стадо, Накопит баран курдюки. И скалы отвесны и хмуры, Где пенят потоки снега, Где в пропасть бросаются туры На каменный лоб и рога. И утром, и вечером звонки Под бьющей струей кувшины, И горлышек узких воронки Блестят из-за гибкой спины. И радостна Пасха близ неба, Где снежные тучи рассек Над церковью Цминде-Самеба Вершиною льдистой Казбек. Пусть позади на лаве горней Сияют вечный лед и снег,— Здесь юрких ящериц проворней Между камней бесшумный бег. Арагва светлая для слуха Нежней, чем Терек… У ручья Бьет палкой нищая старуха По куче красного тряпья. И восемь пар волов, впряженных В один идущий туго плуг, Под крик людей изнеможденных И резкий чиркающий стук Готовят ниву… Все крупнее У буйволов их грузный круп. У женщин тоньше и нежнее Дуга бровей, усмешка губ. И все пышней, все золотистей Зеленый и отлогий скат, Где скоро усики и кисти Покажет буйный виноград. Здесь, посреди непостоянства И смены царств, в прибое орд, Очаг начальный христианства Остался незлобив, но тверд. И пред народною иконой, Где взрезал огненную пасть Георгий жирному дракону,— Смиренно хочется упасть.
В поднебесье твоего безбурного лица
Михаил Зенкевич
В поднебесье твоего безбурного лица Не я ль на скаку, встряхнув рукавицей, Позволил каменной грудью взвиться Белому соколу с золотого кольца. Конец девичнику и воле девичьей. Подшибленная лебедь кличет в крови. Мой сокол, мой сокол под солнцем с добычей, Терзай ее трепетную, когти и рви!
Безумец, Дни твои убоги
Михаил Зенкевич
Безумец! Дни твои убоги, А ты ждешь жизни от любви,- Так лучше каторгой в остроге Пустую душу обнови. Какая б ни была утрата, Неси один свою тоску И не беги за горстью злата Униженно к ростовщику. От женских любопытных взоров Таи смертельный страх и дрожь И силься, как в соломе боров, Из сердца кровью выбить нож.
Хотелось в безумье, кровавым узлом поцелуя
Михаил Зенкевич
Хотелось в безумье, кровавым узлом поцелуя Стянувши порочный, ликерами пахнущий рот, Упасть и, охотничьим длинным ножом полосуя, Кромсать обнаженный мучительно-нежный живот. А прорубь окна караулили цепко гардины, А там, за малиновым, складчатым плотным драпри, Вдоль черной Невы, точно лебеди, с Ладоги льдины Ко взморью тянулись при блеске пунцовой зари.
Грядущий Аполлон
Михаил Зенкевич
Пусть там далеко в подкове лагунной Лучезарно стынет Великий Океан И, выгнувши конусом кратер лунный. Потоками пальм истекает вулкан. Цепенеют на пурпуре синие тени, Золотится на бронзе курчавая смоль. Девушки не знают кровотечении, А женщинам неведома материнства боль… Прислушайтесь вечером, когда серо-слизкий, На полярном закате тускло зардев, Тушью клубясь по свинцовой воде, Вздымает город фабричные обелиски. А на железопрокатных и сталелитейных Заводах — горящие глыбы мозжит Электрический молот, и, как лава в бассейнах Гранитных, бушуя, сталь бурлит. Нового властителя, эхом о стены Ударясь, зовут в припадке тоски Радующиеся ночному шторму сирены, Отхаркивающие дневную мокроту гудки. Гряди! Да воздвигнется в мощи новой На торсе молотобойца Аполлона лик, Как некогда там на заре ледниковой Над поваленным мамонтом радостный крик.
Под мясной багряницей душой тоскую
Михаил Зенкевич
Под мясной багряницей душой тоскую, Под обухом с быками на бойнях шалею, Но вижу не женскую стебельковую, а мужскую Обнаженную для косыря гильотинного шею. На копье позвоночника она носитель Чаши, вспененной мозгом до края. Не женщина, а мужчина вселенский искупитель, Кому дано плодотворить, умирая. И вдоль течения реки желтоводной, Как гиены, царапая ногтями пески, Узкотазые плакальщицы по мощи детородной Не мои ль собирали кровяные куски? Ненасытные, сами, приявши, когтили Мою державу, как орлицы лань,— Что ж, крепнущий скипетром в могильном иле, Я слышу вопли: восстань, восстань!