Музыка
Я в комнате той, на диване промятом, где пахнет мастикой и кленом сухим, наполненной музыкой и закатом, дыханием, голосом, смехом твоим. Я в комнате той, где смущенно и чинно стоит у стены, прижимается к ней чужое разыгранное пианино, как маленький памятник жизни твоей. Всей жизни твоей. До чего же немного! Неистовый, жадный, земной, молодой, ты засветло вышел. Лежала дорога по вольному полю, над ясной водой. Все музыкой было — взвивался ли ветер, плескалась ли рыба, текла ли вода, и счастье играло в рожок на рассвете, и в бубен безжалостный била беда. И сердце твое волновалось, любило, и в солнечном дождике смеха и слез все музыкой было, все музыкой было, все пело, гремело, летело, рвалось. И ты, как присягу, влюбленно и честно, почти без дыхания слушал ее. В победное медное сердце оркестра как верило бедное сердце твое! На миг очутиться бы рядом с тобою, чтоб всей своей силою, нежностью всей донять и услышать симфонию боя, последнюю музыку жизни твоей. Она загремела, святая и злая, и не было звуков над миром грозной. И, музыки чище и проще не зная, ты, раненный в сердце, склонился пред ней. Навеки. И вот уже больше не будет ни счастья, ни бед, ни обид, ни молвы, и ласка моя никогда не остудит горячей, бедовой твоей головы. Навеки. Мои опускаются руки. Мои одинокие руки лежат… Я в комнате той, где последние звуки, как сильные, вечные крылья, дрожат. Я в комнате той, у дверей, у порога, у нашего прошлого на краю… Но ты мне оставил так много, так много: две вольные жизни — мою и твою. Но ты мне оставил не жалобу вдовью мою неуступчивую судьбу, с ее задыханьями, жаром, любовью, с ночною тревогой, трубящей в трубу. Позволь мне остаться такой же, такою, какою ты некогда обнял меня, готовою в путь, непривычной к покою, как поезда, ждущею встречного дня. И верить позволь немудреною верой, что все-таки быть еще счастью и жить, как ты научил меня, полною мерой, себя не умея беречь и делить. Всем сердцем и всем существом в человеке, страстей и порывов своих не тая, так жить, чтоб остаться достойной навеки и жизни и смерти такой, как твоя.
Похожие по настроению
Эпиграф к воспоминанию
Андрей Дементьев
Последний вечер И последний танец. И мы с тобой, при всех наедине. А новый день нас вместе не застанет. Но мы не говорим об этом дне. И музыка, и грусть, и нежность с нами. Ты, не стесняясь, обняла меня. И танец наш Как долгое признанье, Как искра от великого огня. Твои глаза, омытые слезами, Печальны и прекрасны в этот миг. И я пред ними виновато замер, И весь я Словно молчаливый крик. Вновь две слезинки на твоих ресницах. Под шапочкой Волнующая прядь. И потому всё снова повторится, И так же будет музыка играть.
К неверной
Иван Козлов
Когда прощался я с тобою, И твой корабль стремился в путь, — Какой ужасною тоскою Моя тогда стеснялась грудь! Унылой мрачностью оделось Души цветущей бытие, И мне, безумному, хотелось Всё сердце выплакать моё. Кто б мне сказал, что роковая Пора минует и что мне Тужить, о ней воспоминая Как о прекрасном, милом сне? И то сбылось — и ты явилась, Опять пленительна красой; Но уж любовь не возвратилась, Ни радость жизни молодой. Когда опять взыграли волны С назад плывущим кораблем И прибежал я, неги полный; В восторге сладостном моём Когда душа моя кипела, Бледнел, дрожал, смущался я, — Ты не коаснела, не бледнела, Взглянула просто на меня. С тех пор простился я с мечтами, Смотрю в слезах на божий свет; За ночью ночь и день за днями Текут, текут, — а жизни нет. Одно лишь в памяти унылой — Как наша молодость цвела, Когда прелестною, счастливой Ты для меня и мной жила. Бывало, пылкою душою Я всё, что свято, обнимал, И, быв твоим, любим тобою, Я сам себе цены не знал. Но розлил взгляд твой безнадежный Могильный холод вкруг меня, — Он отравил в груди мятежной Весь жар небесного огня. И мрачной томностью крушимый, Не знаю я, как с сердцем быть, И образ, столь давно любимый, Боюсь и помнить, и забыть. В тревоге дум теряя силы, Почти без чувств скитаюсь я, Как будто вышел из могилы, Как будто мир не для меня. Хочу, лишен всего, что мило, Страшась сердечной пустоты, — Чтоб мне хоть горе заменило Всё то, чем мне бывала ты, Чтоб об утраченной надежде Душой взбунтованной тужил; Хоть нет того, что было прежде, Но я б попрежнему любил.
Уходящей
Николай Степанович Гумилев
Не медной музыкой фанфар, Не грохотом рогов Я мой приветствовал пожар И сон твоих шагов. — Сковала бледные уста Святая Тишина, И в небе знаменем Христа Сияла нам луна. И рокотали соловьи О Розе Горних Стран, Когда глаза мои, твои Заворожил туман. И вот теперь, когда с тобой Я здесь последний раз, Слезы ни флейта, ни гобой Не вызовут из глаз. Теперь душа твоя мертва, Мечта твоя темна, А мне все те ж твердит слова Святая Тишина Соединяющий тела Их разлучает вновь, Но будет жизнь моя светла, Пока жива любовь.
К музе
Петр Ершов
Прошла чреда душевного недуга; Восходит солнце прежних дней. Опять я твой, небесная подруга Счастливой юности моей! Опять я твой! Опять тебя зову я! Покой виновный мой забудь, И светлый день прощенья торжествуя, Благослови мой новый путь!Я помню дни, когда вдали от света Беспечно жизнь моя текла, Явилась ты с улыбкою привета И огнь небес мне в грудь влила. И вспыхнул он в младенческом мечтаньи, В неясных грезах, в чудных снах, И полных чувств живое излиянье — Речь мерная дрожала на устах. Рассеянно, с улыбкою спокойной, Я слушал прозы склад простой, Но весело, внимая тени стройной, Я хлопал в такт ребяческой рукой. Пришла пора, и юноша счастливый Узнал, что крылося в сердечной глубине; Я лиру взял рукой нетерпеливой, И первый звук ответил чудно мне. О, кто опишет наслажденье При первом чувстве силы в нас! Забилось сердце в восхищеньи И слезы брызнули из глаз! «Он твой — весь этот мир прекрасный! Бери его и в звуках отражай»! Ты сильный царь! С улыбкою всевластной Сердцами всех повелевай!»Внимая гордому сознанью, Послушный звук со струн летел, И речь лилась цветущей тканью, И вдохновеньем взор горел. Я жил надеждами богатый… Как вдруг, точа весь яд земли, Явились горькие утраты И в траур струны облекли. Напрасно в дни моей печали Срывал я с них веселый звук: Они про гибель мне звучали, И лира падала из рук. Прощайте ж, гордые мечтанья!.. И я цевницу положил Со стоном сжатого страданья На свежий дерн родных могил. Минули дни сердечной муки; Вздохнул я вольно в тишине. Но прежних дней живые звуки Мечтались мне в неясном сне.И вдруг — в венце высокого смиренья, Блистая тихою, пленительной красой, Как светлый ангел утешенья, Она явилась предо мной! Простой покров земной печали Ее воздушный стан смыкал; Уста любовию дышали И взор блаженство источал. И был тот взор — одно мгновенье, Блеснувший луч, мелькнувший сон; Но сколько в душу наслажденья, Но сколько жизни пролил он! ……………….. Прошла чреда душевного недуга; Восходит солнце новых дней. Опять я твой, небесная подруга Счастливой юности моей! Сойди ж ко мне! Обвей твоим дыханьем! Согрей меня небесной теплотой! Взволнуй мне грудь святым очарованьем! Я снова твой! Я снова твой! Я вновь беру забытую цевницу, Венком из роз, ликуя, обовью, И буду петь мою денницу, Мою звезду, любовь мою! Об ней одной с зарей востока В душе молитву засвечу, И, засыпая сном глубоко, Ее я имя прошепчу. И верю я, невинные желанья Мои исполнятся вполне: Когда-нибудь в ночном мечтаньи Мой ангел вновь предстанет мне. А может быть (сказать робею), Мой жаркий стих к ней долетит, И звук души, внушенный ею, В ее душе заговорит. И грудь поднимется высоко, И мглой покроются глаза, И на щеке, как перл востока, Блеснет нежданная слеза!..
За что
Семен Надсон
Любили ль вы, как я? Бессонными ночами Страдали ль за нее с мучительной тоской? Молились ли о ней с безумными слезами Всей силою любви, высокой и святой? С тех пор, когда она землей была зарыта, Когда вы видели ее в последний раз, С тех пор была ль для вас вся ваша жизнь разбита, И свет, последний свет, угаснул ли для вас? Нет!.. Вы, как и всегда, и жили, и желали; Вы гордо шли вперед, минувшее забыв, И после, может быть, сурово осмеяли Страданий и тоски утихнувший порыв. Вы, баловни любви, слепые дети счастья, Вы не могли понять души ее святой, Вы не могли ценить ни ласки, ни участья Так, как ценил их я, усталый и больной! За что ж, в печальный час разлуки и прощанья, Вы, только вы одни, могли в немой тоске Приникнуть пламенем последнего лобзанья К ее безжизненной и мраморной руке? За что ж, когда ее в могилу опускали И погребальный хор ей о блаженстве пел, Вы ранний гроб ее цветами увенчали, А я лишь издали, как чуждый ей, смотрел? О, если б знали вы безумную тревогу И боль души моей, надломленной грозой, Вы расступились бы и дали мне дорогу Стать ближе всех к ее могиле дорогой!
Принцип ритма сердца
Вадим Шершеневич
Вот, кажется, ты и ушла навсегда, Не зовя, не оглядываясь, не кляня, Вот кажется ты и ушла навсегда… Откуда мне знать: зачем и куда? Знаю только одно: от меня!Верный и преданный и немного без сил, С закушенною губой, Кажется: себя я так не любил, Как после встречи с тобой.В тишине вижу солнечный блеск на косе… И как в просеке ровно стучит дровосек По стволам красных пней, Но сильней, но сильней, По стволам тук — тук — тук, Стукает сердце топориком мук.У каждого есть свой домашний Угол, грядки, покос. У меня только щеки изрытей, чем пашня, Волами медленных слез.Не правда ль смешно: несуразно-громадный, А слово боится произнести, Мне бы глыбы ворочать складко, А хочу одуваньчик любви донести.Ну, а та, что ушла, и что мне от тоски Не по здешнему как-то мертво, — Это так, это так, это так пустяки — Это почти ничего!
В альбом Александре Андреевне Протасовой
Василий Андреевич Жуковский
Ты свет увидела во дни моей весны, Дни чистые, когда все в жизни так прекрасно, Так живо близкое, далекое так ясно, Когда лелеют нас магические сны; Тогда с небес к твоей спокойной колыбели Святые радости подругами слетели — Их рой сном утренним кругом тебя играл; И ангел прелести, твоя родня, с любовью Незримо к твоему приникнул изголовью И никогда тебя с тех пор не покидал… Лета прошли — твои все спутники с тобою; У входа в свет с живой и ждущею душою Ты в их кругу стоишь, прелестна, как они. А я, знакомец твой в те радостные дни, Я на тебя смотрю с веселием унылым; Теснишься в сердце ты изображеньем милым Всего минувшего, всего, чем жизнь была Так сладостно полна, так пламенно мила, Что вдохновением всю душу зажигало, Всего, что лучшего в ней было и пропало… О, упоение томительной мечты, Покинь меня! Желать — безжалостно ты учишь; Не воскрешая, смерть мою тревожишь ты; В могиле мертвеца ты чувством жизни мучишь.
Сивым дождём на мои виски
Владимир Луговской
Сивым дождём на мои виски падает седина, И страшная сила пройденных дней лишает меня сна. И горечь, и жалость, и ветер ночей, холодный, как рыбья кровь, Осенним свинцом наливают зрачок, ломают тугую бровь. Но несгибаема ярость моя, живущая столько лет. «Ты утомилась?» — я говорю. Она отвечает: «Нет!» Именем песни, предсмертным стихом, которого не обойти, Я заклинаю её стоять всегда на моём пути. О, никогда, никогда не забыть мне этих колючих ресниц, Глаз расширенных и косых, как у летящих птиц! Я слышу твой голос — голос ветров, высокий и горловой, Дребезг манерок, клёкот штыков, ливни над головой. Много я лгал, мало любил, сердце не уберёг, Легкое счастье пленяло меня и лёгкая пыль дорог. Но холод руки твоей не оторву и слову не изменю. Неси мою жизнь, а когда умру — тело предай огню. Светловолосая, с горестным ртом,- мир обступил меня, Сдвоенной молнией падает день, плечи мои креня, Словно в полёте, резок и твёрд воздух моей страны. Ночью, покоя не принося, дымные снятся сны. Кожаный шлем надевает герой, древний мороз звенит. Слава и смерть — две родные сестры смотрят в седой зенит. Юноши строятся, трубы кипят плавленым серебром Возле могил и возле людей, имя которых — гром. Ты приходила меня ласкать, сумрак входил с тобой, Шорох и шум приносила ты, листьев ночной прибой. Грузовики сотрясали дом, выл, задыхаясь мотор, Дул в окно, и шуршала во тьме кромка холщовых штор. Смуглые груди твои, как холмы над обнажённой рекой. Юность моя — ярость моя — ты ведь была такой! Видишь — опять мои дни коротки, ночи идут без сна, Медные бронхи гудят в груди под рёбрами бегуна. Так опускаться, как падал я,- не пожелаю врагу. Но силу твою и слово твоё трепетно берегу, Пусть для героев и для бойцов кинется с губ моих Радость моя, горе моё — жёсткий и грубый стих. Нет, не любил я цветов, нет,- я не любил цветов, Знаю на картах, среди широт лёгкую розу ветров. Листик кленовый — ладонь твоя. Влажен и ал и чист Этот осенний, немолодой, сорванный ветром лист.
Расставанье с молодостью
Всеволод Рождественский
Ну что ж! Простимся. Так и быть. Минута на пути. Я не умел тебя любить, Веселая,- прости!Пора быть суше и умней… Я терпелив и скуп И той, кто всех подруг нежней, Не дам ни рук, ни губ.За что ж мы чокнемся с тобой? За прошлые года? Раскрой рояль, вздохни и пой, Как пела мне тогда.Я в жарких пальцах скрыл лицо, Я волю дал слезам И слышу — катится кольцо, Звеня, к твоим ногам.Припомним все! Семнадцать лет. В руках — в сафьяне — Блок. В кудрях у яблонь лунный свет, Озерный ветерок.Любовь, экзамены, апрель И наш последний бал, Где в вальсе плыл, кружа метель, Белоколонный зал.Припомним взморье, дюны, бор, Невы свинцовый скат, Университетский коридор, Куда упал закат.Здесь юность кончилась, и вот Ударила война. Мир вовлечен в водоворот, Вскипающий до дна.В грозе и буре рухнул век, Насилья ночь кляня. Родился новый человек Из пепла и огня.Ты в эти дни была сестрой, С косынкой до бровей, И ты склонялась надо мной, Быть может, всех родней.А в Октябре на братский зов, Накинув мой бушлат, Ты шла с отрядом моряков В голодный Петроград.И там, у Зимнего дворца, Сквозь пушек торжество, Я не видал еще лица Прекрасней твоего!Я отдаю рукам твоим Штурвал простого дня. Простимся, милая! С другим Не позабудь меня.Во имя правды до конца, На вечные века Вошли, как жизнь, как свет, в сердца Слова с броневика.В судьбу вплелась отныне нить Сурового пути. Мне не тебя, а жизнь любить! Ты, легкая, прости…
Лирическое отступление
Ярослав Смеляков
Валентиной Климовичи дочку назвали. Это имя мне дорого — символ любви. Валентина Аркадьевна. Валенька. Валя. Как поют, как сияют твои соловьи!Три весны прошумели над нами, как птицы, три зимы намели-накрутили снегов. Не забыта она и не может забыться: все мне видится, помнится, слышится, снится, все зовет, все ведет, все тоскует — любовь.Если б эту тоску я отдал океану — он бы волны катал, глубиною гудел, он стонал бы и мучился как окаянный, а к утру, что усталый старик, поседел.Если б с лесом, шумящим в полдневном веселье, я бы смог поделиться печалью своей — корни б сжались, как пальцы, стволы заскрипели, и осыпались черные листья с ветвей.Если б звонкую силу, что даже поныне мне любовь вдохновенно и щедро дает, я занес бы в бесплодную сушу пустыни или вынес на мертвенный царственный лед расцвели бы деревья, светясь на просторе, и во имя моей, Валентина, любви рокотало бы теплое синее море, пели в рощах вечерних одни соловьи.Как ты можешь теперь оставаться спокойной, между делом смеяться, притворно зевать и в ответ на мучительный выкрик, достойно опуская большие ресницы, скучать?Как ты можешь казаться чужой, равнодушной? Неужели забавою было твоей все, что жгло мое сердце, коверкало душу, все, что стало счастливою мукой моей?Как-никак — а тебя развенчать не посмею. Что ни что — а тебя позабыть не смогу. Я себя не жалел, а тебя пожалею. Я себя не сберег, а тебя сберегу.
Другие стихи этого автора
Всего: 68Утро мира
Маргарита Алигер
Три с лишком. Почти что четыре. По-нашему вышло. Отбой. Победа — хозяйка на пире. Так вот ты какая собой! Так вот ты какая! А мы-то представить тебя не могли. Дождем, как слезами, омыто победное утро земли. Победа! Не мраморной девой, взвивающей мраморный стяг,— начав, как положено, с левой к походам приученный шаг, по теплой дождливой погодке, под музыку труб и сердец, в шинели, ремнях и пилотке, как в отпуск идущий боец, Победа идет по дороге в сиянии майского дня, и люди на каждом пороге встречают ее, как родня. Выходят к бойцу молодому: — Испей хоть водицы глоток. А парень смеется: — До дому!— и машет рукой на восток.
Ромео и Джульетта
Маргарита Алигер
Высокочтимые Капулетти, глубокоуважаемые Монтекки, мальчик и девочка — это дети, В мире прославили вас навеки! Не родовитость и не заслуги, Не звонкое злато, не острые шпаги, не славные предки, не верные слуги, а любовь, исполненная отваги. Вас прославила вовсе другая победа, другая мера, цена другая… Или все-таки тот, кто об этом поведал, безвестный поэт из туманного края? Хотя говорят, что того поэта вообще на земле никогда не бывало… Но ведь был же Ромео, была Джульетта, страсть, полная трепета и накала. И так Ромео пылок и нежен, так растворилась в любви Джульетта, что жил на свете Шекспир или не жил, честное слово, неважно и это! Мир добрый, жестокий, нежный, кровавый, залитый слезами и лунным светом, поэт не ждет ни богатства, ни славы, он просто не может молчать об этом. Ни о чем с человечеством не условясь, ничего не спросив у грядущих столетий, он просто живет и живет, как повесть, которой печальнее нет на свете.
Опять хожу по улицам и слышу
Маргарита Алигер
Опять хожу по улицам и слышу, как сердце тяжелеет от раздумья и как невольно произносят губы еще родное, ласковое имя. Опять не то! Пока еще мы рядом, превозмогая горький непокой, твержу упрямо: он такой, как надо, такой, как ты придумала, такой.Как должен свет упасть на подоконник? Что — измениться за окном? Какое сказать ты должен слово, чтобы сердце вдруг поняло, что не того хотело.Еще ты спишь. Но резче и иначе у окон копошится полумгла. И девушка уйдет, уже не плача не понимая, как она могла.И снова дни бегут прозрачной рощей, без ручейков, мостков и переходов, и, умываясь налетевшим снегом, слепая ночь, ты снова станешь утромЯ все спешу. Меня на перекрестке ударом останавливает сердце Оно как будто бы куда-то рвется.Оно как будто бы о чем-то шепчет. Его как будто бы переполняет горячая, стремительная сила.Я говорю: — Товарищи, работа…- Я говорю: — Шаги, решенья, планы…- Я говорю: — Движенья и улыбки…- Я спрашиваю: — Разве это мало?А сердце отвечает: — Очень много. Еще бы одного мне человека, чтоб губы человечьи говорили, чтоб голос человеческий звучал. Чтоб ты мне позволяла, не робея, к такому человеку приближаться и слушать за стеною гимнастерки его большое ласковое сердце. Ты очень многих очень верно любишь, но ты недосчиталась одного.Я опущу глаза и не отвечу: на миг печаль согреет мне ресницы. Но ветер их остудит. Очень прямо пойду вперед, расталкивая снег.Начальник на далекой новостройке, чекист, живущий в городе Ростове, поэт, который ходит по дорогам, смеется и выдумывает правду.Неправда, я люблю из вас кого-то, люблю до горя, до мечты, до счастья, так прямо, горячо и непреклонно, что мы найдем друг друга на земле.
Да и нет
Маргарита Алигер
Если было б мне теперь восемнадцать лет, я охотнее всего отвечала б: нет! Если было б мне теперь года двадцать два, я охотнее всего отвечала б: да! Но для прожитых годов, пережитых лет, мало этих малых слов, этих «да» и «нет». Мою душу рассказать им не по плечу. Не расспрашивай меня, если я молчу.
Колокола
Маргарита Алигер
Колокольный звон над Римом кажется почти что зримым, — он плывет, пушист и густ, он растет, как пышный куст. Колокольный звон над Римом смешан с копотью и дымом и с латинской синевой, — он клубится, как живой. Как река, сорвав запруду, проникает он повсюду, заливает, глушит, топит судьбы, участи и опыт, волю, действия и думы, человеческие шумы и захлестывает Рим медным паводком своим. Колокольный звон над Римом кажется неутомимым, — все неистовей прилив волн, идущих на прорыв. Но внезапно миг настанет. Он иссякнет, он устанет, остановится, остынет, как вода, куда-то схлынет, и откатится куда-то гул последнего раската, — в землю или в небеса? И возникнут из потопа Рим, Италия, Европа, малые пространства суши — человеческие души, их движения, их трепет, женский плач и детский лепет, рев машин и шаг на месте, шум воды и скрежет жести, птичья ярмарка предместий, милой жизни голоса.
Яблоки
Маргарита Алигер
Сквозь перезревающее лето паутинки искрами летят. Жарко. Облака над сельсоветом белые и круглые стоят. Осени спокойное начало. Август месяц, красный лист во рву. Коротко и твердо простучало яблоко, упавшее в траву. Зерна высыхающих растений. Голоса доносятся, дрожа. И спокойные густые тени целый день под яблоней лежат.Мы корзины выстроим рядами. Яблоки блестящи и теплы. Над селом, над теплыми садами яблочно-румяный день проплыл. Прошуршат корзины по дороге.Сильная у девушки рука, стройные устойчивые ноги, яблочная краска на щеках. Пыльный тракт, просохшие низины, двое хлопцев едут на возу. Яркие, душистые корзины на колхозный рынок довезут. Красный ободок на папиросе… Пес бежит по выбитым следам…И большая солнечная осень широко идет на города.Это город — улица и лица. Небосклон зеленоват и чист. На багряный клен присела птица, на плечо прохожему ложится медленный, широкий, тихий лист. Листья пахнут спелыми плодами, на базарах — спелые плоды. Осень машет рыжими крылами, залетая птицею в сады, в города неугасимой славы.Крепкого осеннего литья в звонкие стареющие травы яблоки созревшие летят.
Друг
Маргарита Алигер
[I]В. Луговскому[/I] Улицей летает неохотно мартовский усталый тихий снег. Наши двери притворяет плотно, в наши сени входит человек. Тишину движением нарушив, он проходит, слышный и большой. Это только маленькие души могут жить одной своей душой. Настоящим людям нужно много. Сапоги, разбитые в пыли. Хочет он пройти по всем дорогам, где его товарищи прошли. Всем тревогам выходить навстречу, уставать, но первым приходить и из всех ключей, ручьев и речек пригоршней живую воду пить. Вот сосна качается сквозная… Вот цветы, не сеяны, растут… Он живет на свете, узнавая, как его товарищи живут, чтобы даже среди ночи темной чувствовать шаги и плечи их. Я отныне требую огромной дружбы от товарищей моих, чтобы все, и радости, и горе, ничего от дружбы не скрывать, чтобы дружба сделалась как море, научилась небо отражать. Мне не надо дружбы понемножку. Раздавать, размениваться? Нет! Если море зачерпнуть в ладошку, даже море потеряет цвет. Я узнаю друга. Мне не надо никаких признаний или слов. Мартовским последним снегопадом человеку плечи занесло, Мы прислушаемся и услышим, как лопаты зазвенят по крышам, как она гремит по водостокам, стаявшая, сильная вода. Я отныне требую высокой, неделимой дружбы навсегда.
Какая осень
Маргарита Алигер
Какая осень! Дали далеки. Струится небо, землю отражая. Везут медленноходые быки тяжелые телеги урожая.И я в такую осень родилась.Начало дня встает в оконной раме. Весь город пахнет спелыми плодами. Под окнами бегут ребята в класс. А я уже не бегаю — хожу, порою утомляюсь на работе. А я уже с такими не дружу, меня такие называют «тетей». Но не подумай, будто я грущу. Нет! Я хожу притихшей и счастливой, фальшиво и уверенно свищу последних фильмов легкие мотивы. Пойду гулять и дождик пережду в продмаге или в булочной Арбата.Мы родились в пятнадцатом году, мои двадцатилетние ребята. Едва встречая первую весну, не узнаны убитыми отцами, мы встали в предпоследнюю войну, чтобы в войне последней стать бойцами.Кому-то пасть в бою? А если мне? О чем я вспомню и о чем забуду, прислушиваясь к дорогой земле, не веря в смерть, упрямо веря чуду. А если мне?Еще не заржаветь штыку под ливнем, не размыться следу, когда моим товарищам пропеть со мною вместе взятую победу. Ее услышу я сквозь ход орудий, сквозь холодок последней темноты…Еще едят мороженое люди и продаются мокрые цветы. Прошла машина, увезла гудок. Проносит утро новый запах хлеба, и ясно тает облачный снежок голубенькими лужицами неба.
Город
Маргарита Алигер
Все мне снится: весна в природе. Все мне снится: весны родней, легкий на ногу, ты проходишь узкой улицею моей. Только нет, то прошли соседи… Только нет, то шаги за углом… Сколько ростепелей, гололедиц и снегов между нами легло! Только губы мои сухие не целованы с декабря. Только любят меня другие, не похожие на тебя. И один из них мягко ходит, речи сладкие говорит… Нашей улицей ветер бродит, нашу форточку шевелит.Осторожно прикроет двери, по паркету пройдет, как по льду. Что, как вдруг я ему поверю? Что, как вдруг я за ним пойду? Не вини ты меня нимало. Тут во всем виноват ты сам.А за озером, за Байкалом, прямо в тучи вросли леса. Облака пролегли что горы, раздуваемые весной. И в тайге начинается город, как молоденький лес, сквозной. И брожу я, слезы стирая, узнавая ветра на лету, руки зрячие простирая в ослепленную темноту. Нет, не надо, я слышу и верю в шум тайги и в кипенье рек…У высокой, у крепкой двери постучится чужой человек. Принесет мне букетик подснежных, голубых и холодных цветов, скажет много нелепых и нежных и немножко приятных слов. Только я улыбаться не стану; я скажу ему, я не солгу: — У меня есть такой желанный, без которого я не могу.- Погляжу на него не мигая: — Как же я поверну с другим, если наша любовь воздвигает города посреди тайги?
Тревога
Маргарита Алигер
Я замечаю, как мчится время. Маленький парень в лошадки играет, потом надевает шинель, и на шлеме красная звездочка вырастает. Мать удивится: «Какой ты высокий!» Мы до вокзала его провожаем. Он погибает на Дальнем Востоке. Мы его именем клуб называем.Я замечаю, как движется время.Выйдем на улицу. Небо синее…Воспламеняя горючую темень, падают бомбы на Абиссинию. Только смятение. Только шарит негнущийся ветер прожекторов…Маленький житель земного шара, я пробегаю мимо домов. Деревья стоят, как озябшие птицы, мокрые перья на землю роняя. Небо! Я знаю твои границы. Их самолеты мои охраняют.Рядом со мною идущие люди, может, мы слишком уж сентиментальны?Все мы боимся, что сняться забудем на фотографии моментальной, что не останутся наши лица, запечатлеется группа иная…Дерево сада — осенняя птица — мокрые перья на землю роняет.Я замечаю, как время проходит.Я еще столько недоглядела. В мире, на белом свете, в природе столько волнений и столько дела.Нам не удастся прожить на свете маленькой и неприметной судьбою. Нам выходить в перекрестный ветер грузных орудий дальнего боя.Я ничего еще не успела. Мне еще многое сделать надо. Только успеть бы!Яблоком спелым осень нависла над каждым садом.Ночь высекает и сушит слезы. Низко пригнулось тревожное небо. Дальние вспышки… Близкие грозы… Земля моя, правда моя, потребуй!
Уже сентябрь за окном
Маргарита Алигер
Уже сентябрь за окном, уже двенадцать дней подряд все об одном и об одном дожди-заики говорят. Никто не хочет их понять. Стоят притихшие сады. Пересыпаются опять крутые зернышки воды. Но иногда проходит дождь. …Тебе лишь кожанку надеть, и ты пойдешь, и ты поймешь, как не страшна природе смерть.По синей грязи, по жнивью иди, и думай, и свисти о том, как много нужно вьюг просторы эти занести. Они найдутся и придут. К твоим тяжелым сапогам, к деревьям в ноги упадут сплошные, спелые снега. Мы к ним привыкнем…И тогда под каблуком засвищет лед, шальная мутная вода гремящим паводком пойдет. Вокруг тебя и над тобой взметнется зелень. И опять пакеты почты посевной вне очереди подавать. А тут лежал когда-то снег… А тут пищал когда-то лед… Мы разве помним по весне о том, что осень подойдет?Утрами, только ото сна, припоминаем мы слова. И снова новая весна нам неизведанно нова. Тебе такой круговорот легко и радостно понять.Между камнями у ворот трава прорежется опять.Вот так же прорасти и нам в иные годы и дела.Трава не помнит, как она безвестным зернышком была.
Наша слава
Маргарита Алигер
Я хожу широким шагом, стукну в дверь, так будет слышно, крупным почерком пишу. Приглядел бы ты за мною, как бы там чего не вышло,- я, почти что не краснея, на чужих ребят гляжу.Говорят, что это осень. Голые чернеют сучья… Я живу на самом верхнем, на десятом этаже. На земле еще спокойно, ну, а мне уж слышно тучу, мимо наших светлых окон дождь проносится уже.Я не знаю, в чем различье между осенью и летом. На мое дневное небо солнце выглянет нет-нет. Говорят, что это осень. Ну и что такого в этом, если мне студеным утром простучало двадцать лет.О своих больших обидах говорит и ноет кто-то. Обошли, мол, вон оттуда, да не кликнули туда… Если только будет правда, будет сила и работа, то никто меня обидеть не посмеет никогда.О какой-то странной славе говорит и ноет кто-то…Мы, страною, по подписке, строим новый самолет. Нашей славе быть огромней великана-самолета; каждый все, что только может, нашей славе отдает.Мы проснемся. Будет утро… Об одном и том же спросим… Видишь: много я умею, знаешь: многого хочу. Побегу по переулку — в переулке тоже осень, и меня сырой ладошкой лист ударит по плечу.Это осень мне сказала: «Вырастай, живи такою!» Присягаю ей на верность, крупным шагом прохожу по камням и по дорогам…Приглядел бы ты за мною,- я, почти что не краснея, на других ребят гляжу.