Перейти к содержимому

От капли росы, что трепещет, играя, Огнём драгоценных камней, До бледных просторов, где, вдаль убегая, Венчается пеною влага морская На глади бездонных морей, Ты всюду, всегда, неизменно живая, И то изумрудная, то голубая, То полная красных и жёлтых лучей, Оранжевых, белых, зелёных и синих, И тех, что рождается только в пустынях, В волненьи и пеньи безмерных зыбей, Оттенков, что видны лишь избранным взорам, Дрожаний, сверканий, мельканий, которым Нельзя подыскать отражающих слов, Хоть в слове бездонность оттенков блистает, Хоть в слове красивом всегда расцветает Весна многоцветных цветов.

Вода бесконечные лики вмещает В безмерность своей глубины, Мечтанье на зыбях различных качает, Молчаньем и пеньем душе отвечает, Уводит сознание в сны. Богатыми были, богаты и ныне Просторы лазурно-зелёной Пустыни, Рождающей мир островной. И Море — всё Море, но в вольном просторе Различно оно в человеческом взоре Качается грёзой-волной.

В различных скитаньях, В иных сочетаньях, Я слышал сказания бурь, И знаю, есть разность в мечтаньях.

Я видел Индийское море, лазурь, В нём волн голубые извивы, И Красное море, где ласков коралл, Где розовой краскою зыбится вал, И Жёлтое, водные нивы, Зелёное море, Персидский залив, И Чёрное море, где буен прилив, И Белое, призрак красивый. И всюду я думал, что всюду, всегда, Различно-прекрасна Вода.

Похожие по настроению

Море

Давид Самойлов

Сначала только пальцем Покатывало гальку И плотно, словно панцирь, Полнеба облегало, Потом луна в барашках Сверкала белым кварцем. Потом пошло качаться. И наконец взыграло. Когда взыграло море, Душа возликовала, Душа возликовала И неба захотела. И захотела ветра, И грома, и обвала. А чем она владела — Того ей было мало!..

Волны

Дмитрий Мережковский

О если б жить, как вы живете, волны, Свободные, бесстрастие храня, И холодом, и вечным блеском полны!.. Не правда ль, вы — счастливее меня! Не знаете, что счастье — ненадолго… На вольную, холодную красу Гляжу с тоской: всю жизнь любви и долга Святую цепь покорно я несу. Зачем ваш смех так радостен и молод? Зачем я цепь тяжелую несу? О, дайте мне невозмутимый холод И вольный смех, и вечную красу!.. Смирение!.. Как трудно жить под игом, Уйти бы к вам и с вами отдохнуть, И лишь одним, одним упиться мигом, Потом навек безропотно уснуть!.. Ни женщине, ни Богу, ни отчизне, О, никому отчета не давать И только жить для радости, для жизни И в пене брызг на солнце умирать!.. Но нет во мне глубокого бесстрастья: И родину, и Бога я люблю, Люблю мою любовь, во имя счастья Все горькое покорно я терплю. Мне страшен долг, любовь моя тревожна. Чтоб вольно жить — увы! я слишком слаб… О, неужель свобода невозможна, И человек до самой смерти — раб?

Великий океан

Илья Сельвинский

Одиннадцать било. Часики сверь В кают-компании с цифрами диска. Солнца нет. Но воздух не сер: Туман пронизан оранжевой искрой.Он золотился, роился, мигал, Пушком по щеке ласкал, колоссальный, Как будто мимо проносят меха Голубые песцы с золотыми глазами.И эта лазурная мглистость несется В сухих золотинках над мглою глубин, Как если б самое солнце Стало вдруг голубым.Но вот загораются синие воды Субтропической широты. На них маслянисто играют разводы, Как буквы «О», как женские рты…О океан, омывающий облако Океанийских окраин! Даже с берега, даже около, Галькой твоей ограян,Я упиваюсь твоей синевой, Я улыбаюсь чаще, И уж не нужно мне ничего — Ни гор, ни степей, ни чащи.Недаром храню я, житель земли, Морскую волну в артериях С тех пор, как предки мои взошли Ящерами на берег.А те из вас, кто возникли не так И кутаются в одеяла, Все-таки съездите хоть в поездах Послушать шум океана.Кто хоть однажды был у зеркал Этих просторов — поверьте, Он унес в дыхательных пузырьках Порыв великого ветра.Такого тощища не загрызет, Такому в беде не согнуться — Он ленинский обоймет горизонт, Он глубже поймет революцию.Вдохни ж эти строки! Живи сто лет — Ведь жизнь хороша, окаянная…Пускай этот стих на твоем столе Стоит как стакан океана.

К морю

Иван Козлов

Отрада есть во тме лесов дремучих; Восторг живет на диких берегах; Гармония слышна в волнах кипучих, И с морем есть беседа на скалах. Мне ближний мил; но там, в моих мечтах, Что я теперь, что был — позабываю; Природу я душою обнимаю, Она милей; постичь стремлюся я Всё то, чему нет слов, но что таить нельзя.Теки, шуми, о море голубое! Несметный флот ничто твоим волнам; И человек, губящий всё земное, Где твой предел, уже страшится сам. Восстанешь ты — и горе кораблям, И бич земли, путь дерзкий означая Бедой своей, как капля дождевая, Идет на дно, где скрыт его и след, — И он не в саване, не в гробе, не отпет.Твои поля злодей не завоюет; Твои стези не для его шагов; Свободно ты: лишь бездна забушует, И тот пропал, что б сушу был готов Поработить. Его до облаков, Дрожащего, с презреньем ты бросаешь, — И вдруг, резвясь, в пучину погружаешь; И вопит, он: где пристань! о гранит Его ударишь ты — и век он там лежит.Бросающий погибель и оковы, Огонь и смерть из челюсти своей, Рушитель сил, левиафан дубовый, Гроза твердынь, народов и царей — Игрушкою бунтующих зыбей, И с тем, кто в нем надменно в бой летает, Кто, бренный сам, владеть тобой мечтает; Подернуло ты пеной бурных вод Армаду гордую и Трафальгарский флот.Предел держав, твой берег изменился: Где Греция, и Рим, и Карфаген? Свободный, он лишь волн твоих страшился; Но, сильных раб и жертва перемен, Пришельцев здесь, там диких носит плен; Его везде неволя утомила И сколько царств в пустыни иссушила! Твоя лазурь, веков отбросив тень, Всё та ж — млада, чиста, как в первобытный день.Ты зеркалом Всесильному сияешь, Он зрит в тебе при бурях образ свой. Струишься ль ты, бунтуешь иль играешь, Где твердый лед, и там, где пылкий зной, Ты, океан, чудесен красотой, Таинственный, бездонный, бесконечный! Незримого престол, как небо вечный, Времен, пространств заветный властелин, Течешь ты, страшный всем, глубокий и один.

Море всех морей

Константин Бальмонт

К литургии шёл сильный царь Волот, Всё прослушал он, во дворец идёт. Но вопрос в душе не один горит. Говорит с ним царь, мудрый царь Давид. «Ты уж спрашивай, сильный царь Волот, На любой вопрос ум ответ найдёт.» И беседа шла от царя к царю. Так приводит ночь для людей зарю. — «Где начало дней? Где всех дней конец? Городам какой город есть отец? Кое древо — мать всем древам земным? Кою травам мать мы опредедим? И какой старшой камень меж камней? Птица между птиц? Зверь между зверей? Рыба между рыб? Озеро озёр? Море всех морей? Всех степей простор?» Так-то вопрошал сильный царь Волот, Мудрый царь Давид речь в ответ ведёт. — «Где начало дней, там и дней конец, Их связал в одно вышний наш Отец. Свет идёт во тьму, тьма ведёт во свет, Большее понять — разума в нас нет. Город городов — строится в умах, Радость в нём — свеча, свет во всех домах, Там сады для всех, все цветы есть в нём, Водоёмы бьют, с башней каждый дом. Кипарис есть мать всем древам земным, Кипарис родит благовонный дым, В час, как дух у нас посвящён мольбам, Фимиам его дышит в храмах нам. А всем травам мать есть плакун-трава, Потому что грусть в ней всегда жива, И приходит год, и уходит год, А в плакун-траве всё слеза цветёт. Камень камням всем — огневой рубин, В нём святая кровь, в нём пожар глубин, Перед тем как новь распахать для нас, Нужно сжечь леса в самый жаркий час. Птица птицам всем есть морской Стратим, Взор его — огонь, а перо — как дым, Он крылом своим обнимает мир, Всех живых зовёт на всемирный пир. Зверь зверей земных есть единорог, На скрещеньи он всех земных дорог, И куда нейди, всё придёшь к нему, И узнаешь свет, миновавши тьму. Рыба между рыб кит есть исполин, Возлюбивший ночь и испод глубин, Двух сынов родил исполинский кит, И на них на трёх весь наш мир стоит. Озеро — отец всех земных озёр — Есть зеркальный круг между снежных гор, Кто на высь взойдёт, глянет в тот затон, Весь увидит мир как единый сон. Степь степей земных, Море всех морей — В помыслах людских, в сердце у людей, Кто в зеркальный круг заглянул в мечте, Вечно он в степи, в Море, в Красоте».

Морское купанье

Николай Языков

Из бездны морской белоглавая встала Волна, и лучами прекрасного дня Блестит, подвижная громада кристалла, И тихо, качаясь, идет на меня. Вот, словно в раздумьи, она отступила, Вот берег она под себя покатила И выше сама поднялась, и падет; И громом, и пеной пучинная сила, Холодная, бурно меня обхватила, Кружит, и бросает, и душит, и бьет, И стихла. Мне любо. Из грома, из пены И холода — легок и свеж выхожу, Живее мои выпрямляются члены, Вольнее дышу, веселее гляжу На берег, на горы, на светлое море. Мне чудится, словно прошло мое горе, И юность такая ж, как прежде была, Во мне встрепенулась, и жизнь моя снова Гулять, распевать, красоваться готова Свободно, беспечно — резва, удала.

Босфор

Петр Вяземский

У меня под окном, темной ночью и днем, Вечно возишься ты, беспокойное море; Не уляжешься ты, и, с собою в борьбе, Словно тесно тебе на свободном просторе. О, шуми и бушуй, пой и плачь, и тоскуй, Своенравный сосед, безумолкное море! Наглядеться мне дай, мне наслушаться дай, Как играешь волной, как ты мыкаешь горе. Всё в тебе я люблю. Жадным слухом ловлю Твой протяжный распев, волн дробящихся грохот, И подводный твой гул, и твой плеск, и твой рев, И твой жалобный стон, и твой бешеный хохот. Глаз с тебя не свожу, за волнами слежу; Тишь лежит ли на них, нежно веет ли с юга,— Все слились в бирюзу; но, почуя грозу, Что с полночи летит,— почернеют с испуга. Всё сильней их испуг, и запрыгают вдруг, Как стада диких коз по горам и стремнинам; Ветер роет волну, ветер мечет волну, И беснуется он по кипящим пучинам. Но вот буйный уснул; волн смирился разгул, Только шаткая зыбь всё еще бродит, бродит; Море вздрогнет порой — как усталый больной, Облегчившись от мук, дух с трудом переводит. Каждый день, каждый час новым зрелищем нас Манит в чудную даль голубая равнина: Там, в пространстве пустом, в углубленьи морском, Всё — приманка глазам, каждый образ — картина. Паруса распустив, как легок и красив Двух стихий властелин, величавый и гибкий, Бриг несется — орлом средь воздушных равнин, Змий морской — он скользит по поверхности зыбкой. Закоптив неба свод, вот валит пароход, По покорным волнам он стучит и колотит; Огнедышащий кит, море он кипятит, Бой огромных колес волны в брызги молотит. Не под тенью густой,— над прозрачной волной Собирается птиц среброперая стая; Все кружат на лету; то махнут в высоту, То, спустившись, нырнут, грустный крик испуская. От прилива судов со всемирных концов Площадь моря кипит многолюдным базаром; Здесь и север, и юг, запад здесь и восток — Все приносят оброк разнородным товаром. Вот снуют здесь и там — против волн, по волнам, Челноки, каики вереницей проворной; Лиц, одежд пестрота; всех отродий цвета, Кож людских образцы: белой, смуглой и черной. Но на лоно земли сон и мрак уж сошли; Только море не спит и рыбак с ним не праздный; Там на лодках, в тени, загорелись огни; Опоясалась ночь словно нитью алмазной. Нет пространству границ! Мыслью падаешь ниц — И мила эта даль, и страшна бесконечность! И в единый символ, и в единый глагол Совмещается нам — скоротечность и вечность. Море, с первого дня ты пленило меня! Как полюбишь тебя — разлюбить нет уж силы; Опостылит земля — и леса, и поля, Прежде милые нам, после нам уж не милы; Нужны нам: звучный плеск, разноцветный твой блеск, Твой прибой и отбой, твой простор и свобода; Ты природы душа! Как ни будь хороша,— Где нет жизни твоей — там бездушна природа!

Вода вечерняя

Василий Каменский

С крутого берега смотрю Вечернюю зарю, И сердцу весело внимать Лучей прощальных ласку, И хочется скорей поймать Ночей весенних сказку. Тиха вода и стройно лес Затих завороженный, И берег отраженный Уносит в мир чудес. И ветер заплетающий Узоры кружев верб — На синеве сияющий Золоторогий серп.

Реки

Владимир Бенедиктов

Игриво поверхность земли рассекая, Волнуясь и пенясь, кипя и сверкая, Хрустальные реки текут в океан, Бегут, ниспадают по склону земному В бездонную пасть к великану седому, И их поглощает седой великан. О, как разновиден их бег своенравный! Та мчится угрюмо под тенью дубравной, А эта — широкой жемчужной стеной Отважно упала с гранитной вершины И стелется лёгкой, весёлой волной, Как светлая лента по персям долины Здесь дикий поток, весь — лишь пена и прах. Дрожит и вздувает хребет серебристой, Упорствует в схватке с оградой кремнистой И мучится, сжатый в крутых берегах. Там речка без битвы напрасной м трудной Преграды обходит покорной дугой И чистого поля ковёр изумрудной, Резвясь, огибает алмазной каймой, И дальше — спокойно, струёю безмолвной, Втекла в многовидный, шумливый поток: Взыграл многоводной, в строптивые волны Взял милые капли и в море повлёк. Там катятся реки, и в дольнем теченье Не общий удел им природою дан; Но там — их смыкает одно назначенье: Но там их приемлет один океан!

Воды

Владимир Солоухин

У вод, забурливших в апреле и мае, Четыре особых дороги я знаю. Одни Не успеют разлиться ручьями, Как солнышко пьет их Косыми лучами. Им в небе носиться по белому свету, И светлой росою качаться на ветках, И ливнями литься, и сыпаться градом, И вспыхивать пышными дугами радуг. И если они проливаются к сроку, В них радости вдоволь, и силы, и проку. Лужайки и тракты, леса и поля, Нигде ни пылинки — сверкает земля! А часть воды земля сама Берет в глухие закрома. И под травою, где темно, Те воды бродят, как вино. Они — глухая кровь земли, Они шумят в цветенье лип. Их путь земной и прост и тих, И мед от них, и хлеб от них, И сосен строгие наряды, И солнце в гроздьях винограда. А третьи — не мед, и не лес, и не зерна: Бурливые реки, лесные озера. Они океанских прибоев удары, Болотные кочки и шум Ниагары. Пути их не робки, они величавы, Днепровская ГЭС и Цимлянская слава. Из медного крана тугая струя И в сказочной дымке морские края. По ним Магеллановы шли корабли. Они — голубые дороги земли. Итак: Над землею проносятся тучи, И дождь омывает вишневые сучья, И шлет океан за лавиной лавину, И хлеб колосится, и пенятся вина. Живут караси по тенистым прудам, Высокие токи несут провода. И к звездам струятся полярные льды… . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Но есть и четвертая жизнь у воды. Бывает, что воды уходят туда, Где нету ни света, ни солнца, ни льда. Где глина плотнее, а камни упорней, Куда не доходят древесные корни. И пусть над землею крутая зима, Там только прохлада и вечная тьма. Им мало простору и много работы: Дворцы сталактитов, подземные гроты… И путь их неведомый скупо прорезан И в солях вольфрама, и в рудах железа. И вот иногда эти темные воды, Тоскуя по солнцу, идут на свободу! Веселая струйка, расколотый камень, И пьют эту воду горстями, руками. В барханных равнинах, почти что рыдая, Губами, как к чуду, к воде припадают. Она в пузырьки одевает траву, Ее ключевой, родниковой зовут. То жилою льдистою в грунте застынет, То вспыхнет оазисом в древней пустыне. Вода ключевая, зеленое лето, Вселенская лирика! Песня планеты!

Другие стихи этого автора

Всего: 993

В прозрачных пространствах Эфира

Константин Бальмонт

В прозрачных пространствах Эфира, Над сумраком дольнего мира, Над шумом забытой метели, Два светлые духа летели. Они от земли удалялись, И звездам чуть слышно смеялись, И с Неба они увидали За далями новые дали. И стихли они понемногу, Стремясь к неизменному Богу, И слышали новое эхо Иного чуть слышного смеха. С Земли их никто не приметил, Но сумрак вечерний был светел, В тот час как они над Землею Летели, покрытые мглою. С Земли их никто не увидел , Но доброго злой не обидел, В тот час как они увидали За далями новые дали.

Русский язык

Константин Бальмонт

Язык, великолепный наш язык. Речное и степное в нем раздолье, В нем клекоты орла и волчий рык, Напев, и звон, и ладан богомолья. В нем воркованье голубя весной, Взлет жаворонка к солнцу — выше, выше. Березовая роща. Свет сквозной. Небесный дождь, просыпанный по крыше. Журчание подземного ключа. Весенний луч, играющий по дверце. В нем Та, что приняла не взмах меча, А семь мечей в провидящее сердце. И снова ровный гул широких вод. Кукушка. У колодца молодицы. Зеленый луг. Веселый хоровод. Канун на небе. В черном — бег зарницы. Костер бродяг за лесом, на горе, Про Соловья-разбойника былины. «Ау!» в лесу. Светляк в ночной поре. В саду осеннем красный грозд рябины. Соха и серп с звенящею косой. Сто зим в зиме. Проворные салазки. Бежит савраска смирною рысцой. Летит рысак конем крылатой сказки. Пастуший рог. Жалейка до зари. Родимый дом. Тоска острее стали. Здесь хорошо. А там — смотри, смотри. Бежим. Летим. Уйдем. Туда. За дали. Чу, рог другой. В нем бешеный разгул. Ярит борзых и гончих доезжачий. Баю-баю. Мой милый. Ты уснул? Молюсь. Молись. Не вечно неудачи. Я снаряжу тебя в далекий путь. Из тесноты идут вразброд дороги. Как хорошо в чужих краях вздохнуть О нем — там, в синем — о родном пороге. Подснежник наш всегда прорвет свой снег. В размах грозы сцепляются зарницы. К Царь-граду не ходил ли наш Олег? Не звал ли в полночь нас полет Жар-птицы? И ты пойдешь дорогой Ермака, Пред недругом вскричишь: «Теснее, други!» Тебя потопит льдяная река, Но ты в века в ней выплывешь в кольчуге. Поняв, что речь речного серебра Не удержать в окованном вертепе, Пойдешь ты в путь дорогою Петра, Чтоб брызг морских добросить в лес и в степи. Гремучим сновиденьем наяву Ты мысль и мощь сольешь в едином хоре, Венчая полноводную Неву С Янтарным морем в вечном договоре. Ты клад найдешь, которого искал, Зальешь и запоешь умы и страны. Не твой ли он, колдующий Байкал, Где в озере под дном не спят вулканы? Добросил ты свой гулкий табор-стан, Свой говор златозвонкий, среброкрылый, До той черты, где Тихий океан Заворожил подсолнечные силы. Ты вскликнул: «Пушкин!» Вот он, светлый бог, Как радуга над нашим водоемом. Ты в черный час вместишься в малый вздох. Но Завтра — встанет! С молнией и громом!

Женщина с нами, когда мы рождаемся

Константин Бальмонт

Женщина — с нами, когда мы рождаемся, Женщина — с нами в последний наш час. Женщина — знамя, когда мы сражаемся, Женщина — радость раскрывшихся глаз. Первая наша влюбленность и счастье, В лучшем стремлении — первый привет. В битве за право — огонь соучастия, Женщина — музыка. Женщина — свет.

Благовест

Константин Бальмонт

Я ждал его с понятным нетерпеньем, Восторг святой в душе своей храня, И сквозь гармонию молитвенного пенья Он громом неба всколыхнул меня. Издревле благовест над Русскою землею Пророка голосом о небе нам вещал; Так солнца луч весеннею порою К расцвету путь природе освещал. К тебе, о Боже, к Твоему престолу, Где правда, Истина светлее наших слов, Я путь держу по Твоему глаголу, Что слышу я сквозь звон колоколов.

Старая песенка

Константин Бальмонт

— Mamma, mamma! perch’e lo dicesti? — Figlia, figlia! perch’e lo facesti? * Из неумирающих разговоров Жили в мире дочь и мать. «Где бы денег нам достать?» Говорила это дочь. А сама — темней, чем ночь. «Будь теперь я молода, Не спросила б я тогда. Я б сумела их достать…» Говорила это — мать. Так промолвила со зла. На минуту отошла. Но на целый вечер прочь, Прочь ушла куда-то дочь. «Дочка, дочка, — боже мой! — Что ты делаешь со мной?» Испугалась, плачет мать. Долго будет дочку ждать. Много времени прошло. Быстро ходит в мире Зло. Мать обмолвилась со зла. Дочь ей денег принесла. Помертвела, смотрит мать. «Хочешь деньги сосчитать?» — «Дочка, дочка, — боже мой! — Что ты сделала с собой?» «Ты сказала — я пошла». — «Я обмолвилась со зла». — «Ты обмолвилась, — а я Оступилась, мать моя».

Жизнь коротка и быстротечна

Константин Бальмонт

Жизнь коротка и быстротечна, И лишь литература вечна. Поэзия душа и вдохновенье, Для сердца сладкое томленье.

Норвежская девушка

Константин Бальмонт

Очи твои, голубые и чистые — Слиянье небесной лазури с изменчивым блеском волны; Пряди волос золотистые Нежнее, чем нить паутины в сиянье вечерней Луны. Вся ты — намек, вся ты — сказка прекрасная, Ты — отблеск зарницы, ты — отзвук загадочной песни без слов; Светлая, девственно-ясная, Вакханка с душою весталки, цветок под покровом снегов.

Нить Ариадны

Константин Бальмонт

Меж прошлым и будущим нить Я тку неустанной проворной рукою: Хочу для грядущих столетий покорно и честно служить Борьбой, и трудом, и тоскою,— Тоскою о том, чего нет, Что дремлет пока, как цветок под водою, О том, что когда-то проснется чрез многие тысячи лет, Чтоб вспыхнуть падучей звездою. Есть много не сказанных слов, И много созданий, не созданных ныне,— Их столько же, сколько песчинок среди бесконечных песков, В немой Аравийской пустыне.

Немолчные хвалы

Константин Бальмонт

Можно петь немолчные хвалы, Говоря всегда одно и то же. Я люблю провалы горной мглы, Где кричат голодные орлы, Узкий путь, что с каждым мигом строже — Выше, выше мчит узор скалы. Но на свете мне всего дороже — Радость вечно петь Тебе хвалы, Милосердный Боже!

Немая тень

Константин Бальмонт

Немая тень среди чужих теней, Я знал тебя, но ты не улыбалась, — И, стройная, едва-едва склонялась Под бременем навек ушедших дней, — Как лилия, смущённая волною, Склонённая над зеркалом реки, — Как лебедь, ослеплённый белизною И полный удивленья и тоски.

Небесная роса

Константин Бальмонт

День погас, и ночь пришла. В черной тьме душа светла. В смерти жизнь, и тает смерть. Неба гаснущая твердь Новой вспыхнула красой Там серебряной росой, В самой смерти жизнь любя, Ночь усыпала себя. Ходят Ангелы во мгле, Слезы счастья шлют земле, Славят светлого Творца, Любят, любят без конца.

Млечный Путь

Константин Бальмонт

Месяца не видно. Светит Млечный Путь. Голову седую свесивши на грудь, Спит ямщик усталый. Кони чуть идут. Звёзды меж собою разговор ведут. Звёзды золотые блещут без конца. Звёзды прославляют Господа Творца. «Господи», спросонок прошептал ямщик, И, крестясь, зевает, и опять поник. И опять склонил он голову на грудь. И скрипят полозья. Убегает путь.