Мои враги
О, да, их имена суть многи, Чужда им музыка мечты. И так они серо-убоги, Что им не нужно красоты.
Их дразнит трепет скрипки страстной, И роз красивых лепестки. Едва махнешь им тканью красной, Они мятутся, как быки.
Зачем мы ярких красок ищем, Зачем у нас так светел взгляд! Нет, если вежлив ты, пред нищим Скрывай, поэт, что ты богат.
Отдай свой дух мышиным войнам, Забудь о бездне голубой. Прилично ль быть красиво-стройным, Когда уроды пред тобой!
Подслеповатыми глазами Они косятся на цветы. Они питаются червями, О, косолапые кроты!
Едва они на Солнце глянут, — И в норы прячутся сейчас: Вдруг вовсе видеть перестанут, И станут дырки вместо глаз.
Но мне до них какое дело, Я в облаках моей мечты. С недостижимого предела Роняю любящим цветы.
Свечу и жгу лучом горячим, И всем красивым шлю привет. И я ничто — зверям незрячим, Но зренью светлых — я расцвет!
Похожие по настроению
Старинному врагу
Андрей Белый
В.Б.Ты над ущельем, демон горный, Взмахнул крылом и застил свет. И в туче черной, враг упорный, Стоял Я знал: пощады нет — И длань воздел — и облак белый В лазурь меня — в лазурь унес… Опять в эфирах, вольный, смелый, Омытый ласковостью рос. Ты несся ввысь со мною рядом, Подобный дикому орлу. Но, опрокинут тяжким градом, Ты пал, бессильный, на скалу. Ты пылью встал. Но пыль, но копоть Спалит огонь, рассеет гром. Нет, не взлетишь: бесцельно хлопать Своим растрепанным крылом. Моя броня горит пожаром. Копье мне — молнья. Солнце — щит. Не приближайся: в гневе яром Тебя гроза испепелит.
Враг суетных утех и враг утех позорных
Евгений Абрамович Боратынский
Враг суетных утех и враг утех позорных, Не уважаешь ты безделок стихотворных; Не угодит тебе сладчайший из певцов Развратной прелестью изнеженных стихов: Возвышенную цель поэт избрать обязан. К блестящим шалостям, как прежде, не привязан, Я правилам твоим последовать бы мог, Но ты ли мне велишь оставить мирный слог И, едкой желчию напитывая строки, Сатирою восстать на глупость и пороки? Миролюбивый нрав дала судьбина мне, И счастья моего искал я в тишине; Зачем я удалюсь от столь разумной цели? И, звуки легкие затейливой свирели В неугомонный лай неловко превратя, Зачем себе врагов наделаю шутя? Страшусь их множества и злобы их опасной. Полезен обществу сатирик беспристрастный; Дыша любовию к согражданам своим, На их дурачества он жалуется им: То, укоризнами восстав на злодеянье, Его приводит он в благое содроганье, То едкой силою забавного словца Смиряет попыхи надутого глупца; Он нравов опекун и вместе правды воин. Всё так; но кто владеть пером его достоин? Острот затейливых, насмешек едких дар, Язвительных стихов какой-то злобный жар И их старательно подобранные звуки — За беспристрастие забавные поруки! Но если полную свободу мне дадут, Того ль я устрашу, кому не страшен суд, Кто в сердце должного укора не находит, Кого и божий гнев в заботу не приводит, Кого не оскорбит язвительный язык! Он совесть усыпил, к позору он привык. Но слушай: человек, всегда корысти жадный, Берется ли за труд, наверно безнаградный? Купец расчетливый из добрых барышей Вверяет корабли случайности морей; Из платы, отогнав сладчайшую дремоту, Поденщик до зари выходит на работу; На славу громкую надеждою согрет, В трудах возвышенных возвышенный поэт. Но рвенью моему что будет воздаяньем: Не слава ль громкая? Я беден дарованьем. Стараясь в некий ум соотчичей привесть, Я благодарность их мечтал бы приобресть, Но, право, смысла нет во слове «благодарность», Хоть нам и нравится его высокопарность. Когда сей редкий муж, вельможа-гражданин, От века сих вельмож оставшийся один, Но смело дух его хранивший в веке новом, Обширный разумом и сильный, громкий словом, Любовью к истине и к родине горя, В советах не робел оспоривать царя; Когда, к прекрасному влечению послушный, Внимать ему любил монарх великодушный, Из благодарности о нем у тех и тех Какие толки шли?— «Кричит он громче всех, О благе общества как будто бы хлопочет, А, право, риторством похвастать больше хочет; Катоном смотрит он, но тонкого льстеца От нас не утаит под строгостью лица». Так лучшим подвигам людское развращенье Придумать силится дурное побужденье; Так, исключительно посредственность любя, Спешит высокое унизить до себя; Так самых доблестей завистливо трепещет И, чтоб не верить им, на оные клевещет! . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Нет, нет! разумный муж идет путем иным И, снисходительный к дурачествам людским, Не выставляет их, но сносит благонравно; Он не пытается, уверенный забавно Во всемогуществе болтанья своего, Им в людях изменить людское естество. Из нас, я думаю, не скажет ни единый Осине: дубом будь, иль дубу — будь осиной; Меж тем как странны мы! Меж тем любой из нас Переиначить свет задумывал не раз.
О смерть! Я — твой. Повсюду вижу
Федор Сологуб
О смерть! Я — твой. Повсюду вижу Одну тебя, — и ненавижу Очарования земли. Людские чужды мне восторги, Сраженья, праздники и торги, Весь этот шум в земной пыли. Твоей сестры несправедливой, Ничтожной жизни, робкой, лживой, Отринул я издавна власть. Не мне, обвеянному тайной Твоей красы необычайной, Не мне к ногам её упасть. Не мне идти на пир блестящий, Огнём надменным тяготящий Мои дремотные глаза, Когда на них уже упала, Прозрачней чистого кристалла, Твоя холодная слеза.
Никому я не враг и не друг
Георгий Иванов
Никому я не враг и не друг. Не люблю расцветающих роз. Не люблю ни восторгов, ни мук, Не люблю ни улыбок, ни слез.А люблю только то, что цвело, Отцвело и быльем поросло, И томится теперь где-то там По его обманувшим мечтам.
«Эти» мужчины
Игорь Северянин
Предвижу критиков ухмылки, Их перекошенные рты. Их презирает стих мой пылкий — Явленье истой красоты! Огонь святого вдохновенья Растопит скептицизма лед, И критиков в одно мгновенье Закружит мой водоворот. В нем эти лысые, косые, Кривые, пошлые и все, Кем разукрашена Россия, Вдруг явятся во всей красе. И взвоют «евнухи Парнаса», Кружась передо мной волчком: «Позволь, о автор „Ананасов“, Тебя ругнуть… чуть-чуть… бочком: Ведь при такой дороговизне Как нам прожить без руготни?»… Нет, кроме шуток, эти «слизни» Существовали в оны дни. Почти что мной напропалую Меня угодливо браня, В глаза — чуть руки не целуя И ремесло свое кляня…
Сопернице
Мирра Лохвицкая
Да, верю я, она прекрасна, Но и с небесной красотой Она пыталась бы напрасно Затмить венец мой золотой.Многоколонен и обширен Стоит сияющий мой храм; Там в благовонии кумирен Не угасает фимиам.Там я царица! Я владею Толпою рифм, моих рабов; Мой стих, как бич, висит над нею И беспощаден, и суров.Певучий дактиль плеском знойным Сменяет ямб мой огневой; За анапестом беспокойным Я шлю хореев светлый рой.И строфы звучною волною Бегут послушны и легки, Свивая избранному мною Благоуханные венки…Так проходи же! Прочь с дороги! Рассудку слабому внемли: Где свой алтарь воздвигли боги, Не место призракам земли!О, пусть зовут тебя прекрасной, Но красота — цветок земной — Померкнет бледной и безгласной Пред зазвучавшею струной!
Враг
Наум Коржавин
Что для меня этот город Сим? Он так же, как все, прост. Но там я впервые встретился с ним, Вставшим во весь рост. У этой встречи не было дня, Не определить дат, Но он не оставит уже меня, Наверное, никогда. Особых примет у него нет, Ведь он подобен лисе. Но это ведь он устроил банкет, Когда голодали все. А затем на вопросы, сверху вниз Отвечал, улыбаясь, слегка: У нас, товарищи, социализм, А не коммунизм пока… Я знаю его, он мой личный враг, И, сам не стремясь идти, Он отравляет мне каждый шаг На трудном моем пути. Он мастер пугающих громких фраз И ими вершит дела, И всех, в ком он видит хозяйский глаз, Глушит он из-за угла. Но наши пути все равно прямы, И будет он кончен сам… Потому, что хозяева жизни — мы, А он — присосался к нам.
К стихам моим
Николай Языков
Небо знойно, воздух мутен, Горный ключ чуть-чуть журчит. Сад тенистый бесприютен, Не шелохнет и молчит. Попечитель винограда, Летний жар ко мне суров; Он противен мне измлада, Он, томящий до упада, Рыжий враг моих стихов. Ну-те, братцы, вольно, смело! Собирайся, рать моя! Нам давно пора за дело! Ну, проворнее, друзья! Неповертливо и ломко Слово жмется в мерный строй И выходит стих неемкой, Стих растянутый, не громкой Сонный, слабый и плохой! Право, лучше знаменитой Наш мороз! Хоть он порой И стучится к нам сердито, Но тогда камин со мной. Мне тепло, и горя мало; Хорошо душе тогда: В стих слова идут не вяло, Строен, крепок он удало И способен хоть куда!
К перу моему (В посланиях моих)
Петр Вяземский
. . . . . . .В посланиях моих Нескромности твоей доносчик — каждый стих. Всегда я заведен болтливостью твоею, Все выскажешь тотчас, что на сердце имею. Хочу ли намекнуть об авторе смешном, Вздыхалов, как живой, на острии твоем. Невеждой нужно ль мне докончить стих начатый? Любой славянофил в мой стих идет заплатой. И кто мне право дал, вооружась тобой, Парнасской братьи быть убийцей-судией? Мне-ль, славе чуждому, других в стихах бесславить? Мне-ль, быв зачинщиком неправедной войны, Бессовестно казнить виновных без вины? Или могу в вину по чести я поставить Иному комику, что за дурной успех Он попытался нас трагедией забавить, Как увенчал ее единодушный смех? Прямой талант деспот, и властен он на сцене Дать Талии колпак, игрушку Мельпомене. Иль, вопреки уму, падет мой приговор На од торжественных торжественный набор, Сих обреченных жертв гостеприимной Леты, Которым душат нас бездушные поэты? Давно, не мне чета, от них зевает Двор. Но как не оскорбляй, рифмач, рассудок здравый, В глазах увенчанной премудрости и славы, Под милостивый он подходит манифест. Виновник и вина равно забыты оба; Без нас их колыбель стоит в преддверии гроба; Пускай живут они пока их моль не съест!
От меня убегают звери
Владимир Солоухин
От меня убегают звери, Вот какое ношу я горе. Всякий зверь, лишь меня завидит, В ужасе, Не разбирая дороги, Бросается в сторону и убегает прочь.Я иду без ружья, а они не верят.Вчера я стоял на краю поляны И смотрел, как солнце с сумраком спорит: Над цветами — медовый полдень, Под цветами — сырая ночь. На поляну бесшумно, легко, упруго, Не ожидавшая столь интересной встречи, С клочьями линючей шерсти на шее Выбежала озабоченная лиса. Мы посмотрели в глаза друг другу. Я старался смотреть как можно добрее (По-моему, я даже ей улыбнулся), Но было видно, как наполняются ужасом Ее звериные выразительные глаза.Но ведь я не хотел ее обидеть. Напротив. Мне было бы так приятно, Если бы она подошла и о ногу мою потерлась (О ногу мою не терлась лиса ни разу). Я пригладил бы ее линючую рыжую шерсть. Но она рванулась, земли под собой не видя, Как будто я чума, холера, проказа, Семиглавое, кровожадное чудовище, Готовое наброситься, разорвать и съесть.Сегодня я нагнулся поднять еловую шишку, Вдруг, из хвороста, из прохладной тени, Выскочил заяц. Он подпрыгнул, замер И пустился, как от выстрела, наутек. Но ведь я не хотел обидеть зайчишку. Он мог бы запрыгнуть ко мне на колени, Верхней губой смешно шевеля и ушами, Подобрал бы с ладони корочку хлебца, В доброте человека разуверившийся зверек.Белки, Завидев меня, в еловых прячутся лапах. Ежи, Завидев меня, стараются убежать в крапиву. Олени, Кусты разрывая грудью, От меня уносятся вплавь и вскачь. Завидев меня Или только услышав запах, Все живое разбегается торопливо, Как будто я самый последний беспощадный Звериный палач. Я иду по лесам, раздвигая зеленые ветви, Я иду по лугам, раздвигая зеленые травы, Я иду по земле, раздвигая прозрачный воздух, Я такой же, как дерево, как облако, как вода… Но в ужасе от меня убегают звери, В ужасе от меня разбегаются звери. Вот какое горе. Вот какая беда!
Другие стихи этого автора
Всего: 993В прозрачных пространствах Эфира
Константин Бальмонт
В прозрачных пространствах Эфира, Над сумраком дольнего мира, Над шумом забытой метели, Два светлые духа летели. Они от земли удалялись, И звездам чуть слышно смеялись, И с Неба они увидали За далями новые дали. И стихли они понемногу, Стремясь к неизменному Богу, И слышали новое эхо Иного чуть слышного смеха. С Земли их никто не приметил, Но сумрак вечерний был светел, В тот час как они над Землею Летели, покрытые мглою. С Земли их никто не увидел , Но доброго злой не обидел, В тот час как они увидали За далями новые дали.
Русский язык
Константин Бальмонт
Язык, великолепный наш язык. Речное и степное в нем раздолье, В нем клекоты орла и волчий рык, Напев, и звон, и ладан богомолья. В нем воркованье голубя весной, Взлет жаворонка к солнцу — выше, выше. Березовая роща. Свет сквозной. Небесный дождь, просыпанный по крыше. Журчание подземного ключа. Весенний луч, играющий по дверце. В нем Та, что приняла не взмах меча, А семь мечей в провидящее сердце. И снова ровный гул широких вод. Кукушка. У колодца молодицы. Зеленый луг. Веселый хоровод. Канун на небе. В черном — бег зарницы. Костер бродяг за лесом, на горе, Про Соловья-разбойника былины. «Ау!» в лесу. Светляк в ночной поре. В саду осеннем красный грозд рябины. Соха и серп с звенящею косой. Сто зим в зиме. Проворные салазки. Бежит савраска смирною рысцой. Летит рысак конем крылатой сказки. Пастуший рог. Жалейка до зари. Родимый дом. Тоска острее стали. Здесь хорошо. А там — смотри, смотри. Бежим. Летим. Уйдем. Туда. За дали. Чу, рог другой. В нем бешеный разгул. Ярит борзых и гончих доезжачий. Баю-баю. Мой милый. Ты уснул? Молюсь. Молись. Не вечно неудачи. Я снаряжу тебя в далекий путь. Из тесноты идут вразброд дороги. Как хорошо в чужих краях вздохнуть О нем — там, в синем — о родном пороге. Подснежник наш всегда прорвет свой снег. В размах грозы сцепляются зарницы. К Царь-граду не ходил ли наш Олег? Не звал ли в полночь нас полет Жар-птицы? И ты пойдешь дорогой Ермака, Пред недругом вскричишь: «Теснее, други!» Тебя потопит льдяная река, Но ты в века в ней выплывешь в кольчуге. Поняв, что речь речного серебра Не удержать в окованном вертепе, Пойдешь ты в путь дорогою Петра, Чтоб брызг морских добросить в лес и в степи. Гремучим сновиденьем наяву Ты мысль и мощь сольешь в едином хоре, Венчая полноводную Неву С Янтарным морем в вечном договоре. Ты клад найдешь, которого искал, Зальешь и запоешь умы и страны. Не твой ли он, колдующий Байкал, Где в озере под дном не спят вулканы? Добросил ты свой гулкий табор-стан, Свой говор златозвонкий, среброкрылый, До той черты, где Тихий океан Заворожил подсолнечные силы. Ты вскликнул: «Пушкин!» Вот он, светлый бог, Как радуга над нашим водоемом. Ты в черный час вместишься в малый вздох. Но Завтра — встанет! С молнией и громом!
Женщина с нами, когда мы рождаемся
Константин Бальмонт
Женщина — с нами, когда мы рождаемся, Женщина — с нами в последний наш час. Женщина — знамя, когда мы сражаемся, Женщина — радость раскрывшихся глаз. Первая наша влюбленность и счастье, В лучшем стремлении — первый привет. В битве за право — огонь соучастия, Женщина — музыка. Женщина — свет.
Благовест
Константин Бальмонт
Я ждал его с понятным нетерпеньем, Восторг святой в душе своей храня, И сквозь гармонию молитвенного пенья Он громом неба всколыхнул меня. Издревле благовест над Русскою землею Пророка голосом о небе нам вещал; Так солнца луч весеннею порою К расцвету путь природе освещал. К тебе, о Боже, к Твоему престолу, Где правда, Истина светлее наших слов, Я путь держу по Твоему глаголу, Что слышу я сквозь звон колоколов.
Старая песенка
Константин Бальмонт
— Mamma, mamma! perch’e lo dicesti? — Figlia, figlia! perch’e lo facesti? * Из неумирающих разговоров Жили в мире дочь и мать. «Где бы денег нам достать?» Говорила это дочь. А сама — темней, чем ночь. «Будь теперь я молода, Не спросила б я тогда. Я б сумела их достать…» Говорила это — мать. Так промолвила со зла. На минуту отошла. Но на целый вечер прочь, Прочь ушла куда-то дочь. «Дочка, дочка, — боже мой! — Что ты делаешь со мной?» Испугалась, плачет мать. Долго будет дочку ждать. Много времени прошло. Быстро ходит в мире Зло. Мать обмолвилась со зла. Дочь ей денег принесла. Помертвела, смотрит мать. «Хочешь деньги сосчитать?» — «Дочка, дочка, — боже мой! — Что ты сделала с собой?» «Ты сказала — я пошла». — «Я обмолвилась со зла». — «Ты обмолвилась, — а я Оступилась, мать моя».
Жизнь коротка и быстротечна
Константин Бальмонт
Жизнь коротка и быстротечна, И лишь литература вечна. Поэзия душа и вдохновенье, Для сердца сладкое томленье.
Норвежская девушка
Константин Бальмонт
Очи твои, голубые и чистые — Слиянье небесной лазури с изменчивым блеском волны; Пряди волос золотистые Нежнее, чем нить паутины в сиянье вечерней Луны. Вся ты — намек, вся ты — сказка прекрасная, Ты — отблеск зарницы, ты — отзвук загадочной песни без слов; Светлая, девственно-ясная, Вакханка с душою весталки, цветок под покровом снегов.
Нить Ариадны
Константин Бальмонт
Меж прошлым и будущим нить Я тку неустанной проворной рукою: Хочу для грядущих столетий покорно и честно служить Борьбой, и трудом, и тоскою,— Тоскою о том, чего нет, Что дремлет пока, как цветок под водою, О том, что когда-то проснется чрез многие тысячи лет, Чтоб вспыхнуть падучей звездою. Есть много не сказанных слов, И много созданий, не созданных ныне,— Их столько же, сколько песчинок среди бесконечных песков, В немой Аравийской пустыне.
Немолчные хвалы
Константин Бальмонт
Можно петь немолчные хвалы, Говоря всегда одно и то же. Я люблю провалы горной мглы, Где кричат голодные орлы, Узкий путь, что с каждым мигом строже — Выше, выше мчит узор скалы. Но на свете мне всего дороже — Радость вечно петь Тебе хвалы, Милосердный Боже!
Немая тень
Константин Бальмонт
Немая тень среди чужих теней, Я знал тебя, но ты не улыбалась, — И, стройная, едва-едва склонялась Под бременем навек ушедших дней, — Как лилия, смущённая волною, Склонённая над зеркалом реки, — Как лебедь, ослеплённый белизною И полный удивленья и тоски.
Небесная роса
Константин Бальмонт
День погас, и ночь пришла. В черной тьме душа светла. В смерти жизнь, и тает смерть. Неба гаснущая твердь Новой вспыхнула красой Там серебряной росой, В самой смерти жизнь любя, Ночь усыпала себя. Ходят Ангелы во мгле, Слезы счастья шлют земле, Славят светлого Творца, Любят, любят без конца.
Млечный Путь
Константин Бальмонт
Месяца не видно. Светит Млечный Путь. Голову седую свесивши на грудь, Спит ямщик усталый. Кони чуть идут. Звёзды меж собою разговор ведут. Звёзды золотые блещут без конца. Звёзды прославляют Господа Творца. «Господи», спросонок прошептал ямщик, И, крестясь, зевает, и опять поник. И опять склонил он голову на грудь. И скрипят полозья. Убегает путь.