Дума XII. Смерть Ермака
Ревела буря, дождь шумел, Во мраке молнии летали, Бесперерывно гром гремел, И ветры в дебрях бушевали… Ко славе страстию дыша, В стране суровой и угрюмой, На диком бреге Иртыша Сидел Ермак, объятый думой.Товарищи его трудов, Побед и громозвучной славы, Среди раскинутых шатров Беспечно спали близ дубравы. «О, спите, спите,— мнил герой,— Друзья, под бурею ревущей; С рассветом глас раздастся мой, На славу иль на смерть зовущий!Вам нужен отдых; сладкий сон И в бурю храбрых успокоит; В мечтах напомнит славу он И силы ратников удвоит. Кто жизни не щадил своей В разбоях, злато добывая, Тот думать будет ли о ней, За Русь святую погибая?Своей и вражьей кровью смыв Все преступленья буйной жизни И за победы заслужив Благословения отчизны,— Нам смерть не может быть страшна; Свое мы дело совершили: Сибирь царю покорена, И мы — не праздно в мире жили!»Но роковой его удел Уже сидел с героем рядом И с сожалением глядел На жертву любопытным взглядом. Ревела буря, дождь шумел, Во мраке молнии летали, Бесперерывно гром гремел, И ветры в дебрях бушевали.Иртыш кипел в крутых брегах, Вздымалися седые волны, И рассыпались с ревом в прах, Бия о брег, козачьи челны. С вождем покой в объятьях сна Дружина храбрая вкушала; С Кучумом буря лишь одна На их погибель не дремала!Страшась вступить с героем в бой, Кучум к шатрам, как тать презренный, Прокрался тайною тропой, Татар толпами окруженный. Мечи сверкнули в их руках — И окровавилась долина, И пала грозная в боях, Не обнажив мечей, дружина…Ермак воспрянул ото сна И, гибель зря, стремится в волны, Душа отвагою полна, Но далеко от брега челны! Иртыш волнуется сильней — Ермак все силы напрягает И мощною рукой своей Валы седые рассекает…Плывет… уж близко челнока — Но сила року уступила, И, закипев страшней, река Героя с шумом поглотила.Лишивши сил богатыря Бороться с ярою волною, Тяжелый панцирь — дар царя Стал гибели его виною.Ревела буря… вдруг луной Иртыш кипящий серебрился, И труп, извергнутый волной, В броне медяной озарился. Носились тучи, дождь шумел, И молнии еще сверкали, И гром вдали еще гремел, И ветры в дебрях бушевали.
Похожие по настроению
Егоркина Былина
Александр Башлачев
Как горят костры у Шексны — реки Как стоят шатры бойкой ярмарки Дуга цыганская ничего не жаль Отдаю свою расписную шаль А цены ей нет — четвертной билет Жалко четвертак — ну давай пятак Пожалел пятак — забирай за так расписную шаль Все, как есть, на ней гладко вышито гладко вышито мелким крестиком Как сидит Егор в светлом тереме В светлом тереме с занавесками С яркой люстрою электрической На скамеечке, крытой серебром, шитой войлоком рядом с печкою белой, каменной важно жмурится ловит жар рукой. На печи его рвань-фуфаечка Приспособилась Да приладилась дрань-ушаночка Да пристроились вонь-портяночки в светлом тереме с занавесками да с достоинством ждет гостей Егор. А гостей к нему — ровным счетом двор. Ровным счетом — двор да три улицы. — С превеликим Вас Вашим праздничком И желаем Вам самочувствия, Дорогой Егор Ермолаевич, Гладко вышитый мелким крестиком улыбается государственно выпивает он да закусывает а с одной руки ест соленый гриб а с другой руки — маринованный а вишневый крем только слизывает, только слизывает сажу горькую сажу липкую мажет калачи биты кирпичи. прозвенит стекло на сквозном ветру да прокиснет звон в вязкой копоти да подернется молодым ледком проплывет луна в черном маслице в зимних сумерках в волчьих праздниках темной гибелью сгинет всякое. тaм, где без суда все наказаны там, где все одним жиром мазаны там, где все одним миром травлены. да какой там мир — сплошь окраина где густую грязь запасают впрок набивают в рот где дымится вязь беспокойных строк как святой помет где японский бог с нашей матерью повенчалися общей папертью образа кнутом перекрещены — Эх, Егорка ты, сын затрещины! Эх, Егор, дитя подзатыльника, Вошь из-под ногтя — в собутыльники. В кройке кумача с паутиною Догорай, свеча! Догорай, свеча — хвост с полтиною! Обколотится сыпь-испарина, и опять Егор чистым барином в светлом тереме, шитый крестиком, все беседует с космонавтами, а целуется — с Терешковою, с популярными да с актрисами — все с амбарными злыми крысами. — То не просто рвань, не фуфаечка, то душа моя несуразная понапрасну вся прокопченная нараспашку вся заключенная… — То не просто дрань, не ушаночка, то судьба моя лопоухая вон — дырявая, болью трачена, по чужим горбам разбатрачена… — То не просто вонь — вонь кромешная то грехи мои, драки-пьяночки… Говорил Егор, брал портяночки. Тут и вышел хор да с цыганкою, Знаменитый хор Дома Радио и Центрального телевидения, под гуманным встал управлением. — Вы сыграйте мне песню звонкую! Разверните марш минометчиков! Погадай ты мне, тварь певучая, Очи черные, очи жгучие, погадай ты мне по пустой руке, по пустой руке да по ссадинам, по мозолям да по живым рубцам… — Дорогой Егор Ермолаевич, Зимогор ты наш Охламонович, износил ты душу до полных дыр, так возьмешь за то дорогой мундир генеральский чин, ватой стеганый, с честной звездочкой да с медалями… Изодрал судьбу, сгрыз завязочки, так возьмешь за то дорогой картуз с модным козырем лакированным, с мехом нутрянным да с кокардою… А за то, что грех стер портяночки, завернешь свои пятки босые в расписную шаль с моего плеча всю расшитую мелким крестиком… Поглядел Егор на свое рванье И надел обмундирование… Заплясали вдруг тени легкие, заскрипели вдруг петли ржавые, Отворив замки Громом-посохом, в белом саване Снежна Бабушка… — Ты, Егорушка, дурень ласковый, собери-ка ты мне ледяным ковшом капли звонкие да холодные… — Ты подуй, Егор, в печку темную, пусть летит зола, пепел кружится, в ледяном ковше, в сладкой лужице, замешай живой рукой кашицу да накорми меня — Снежну Бабушку… Оборвал Егор каплю-ягоду, Через силу дул в печь угарную. Дунул в первый раз — и исчез мундир, Генеральский чин, ватой стеганый. И летит зола серой мошкою да на пол-топтун да на стол-шатун, на горячий лоб да на сосновый гроб. Дунул во второй — и исчез картуз С модным козырем лакированным… Эх, Егор, Егор! Не велик ты грош, не впервой ломать. Что ж, в чем родила мать, В том и помирать? Дунул в третий раз — как умел, как мог, и воскрес один яркий уголек, и прожег насквозь расписную шаль, всю расшитую мелким крестиком. И пропало все. Не горят костры, не стоят шатры у Шексны-реки Нету ярмарки. Только черный дым тлеет ватою. Только мы сидим виноватые. И Егорка здесь — он как раз в тот миг Папиросочку и прикуривал, Опалил всю бровь спичкой серною. Он, собака, пьет год без месяца, Утром мается, к ночи бесится, Да не впервой ему — оклемается, Перемается, перебесится, Перебесится и повесится… Распустила ночь черны волосы. Голосит беда бабьим голосом. Голосит беда бестолковая. В небесах — звезда участковая. Мы сидим, не спим. Пьем шампанское. Пьем мы за любовь за гражданскую.
Что за кочевья чернеются…
Александр Одоевский
Что за кочевья чернеются Средь пылающих огней? — Идут под затворы молодцы За святую Русь. За святую Русь неволя и казни — Радость и слава! Весело ляжем живые За святую Русь. Дикие кони стреножены Дремлет дикий их пастух; В юртах засыпая, узники Видят Русь во сне. За святую Русь неволя и казни — Радость и слава! Весело ляжем живые За святую Русь. Шепчут деревья над юртами, Стража окликает страж, — Вещий голос сонным слышится С родины святой. За святую Русь неволя и казни — Радость и слава! Весело ляжем живые За святую Русь. Зыблется светом объятая Сосен цепь над рядом юрт. Звезды светлы, как видения, Под навесом юрт. За святую Русь неволя и казни — Радость и слава! Весело ляжем живые За святую Русь. Спите, равнины угрюмые! Вы забыли, как поют. Пробудитесь!.. Песни вольные Оглашают вас. Славим нашу Русь, в неволе поем Вольность святую. Весело ляжем живые В могилу за святую Русь.
Дума XII. Смерть Ермака
Александр Сергеевич Пушкин
П. А. Муханову {1}Под словом Сибирь разумеется ныне неизмеримое Пространство от хребта Уральского до берегов Восточного океана. Некогда Сибирским царством называлось небольшое татарское владение, коего столица, Искер, находилась на реке Иртыше, впадающей в Обь. В половине XVI века сие царство зависело от России. В 1569 году царь Кучум был принят под руку Иоанна Грозного и обязался платить дань. Между тем сибирские татары и подвластные им остяки и вогуличи вторгались иногда в пермские области. Это заставило российское правительство обратить внимание на обеспечение сих украйн укрепленными местами и умножением в них народонаселения. Богатые в то время купцы Строгановы получили во владение обширные пустыни на пределах Пермии: им дано было право заселить их и обработать. Сзывая вольницу, сии деятельные помещики обратились к казакам, кои, не признавая над собою никакой верховной власти, грабили на Волге промышленников и купеческие караваны. Летом 1579 года 540 сих удальцов пришли на берега Камы; предводителей у них было пятеро, главный назывался Ермак Тимофеев. Строгановы присоединили к ним 300 человек разных всельников, снабдили их порохом, свинцом и другими припасами и отправили за Уральские горы (в 1581 г.). В течение следующего года казаки разбили татар во многих сражениях, взяли Искер, пленили Кучумова племянника, царевича Маметкула, и около трех лет господствовали в Сибири. Между тем число их мало-помалу уменьшалось: много погибло от оплошности. Сверженный Кучум бежал в киргизские степи и замышлял способы истребить казаков. В одну темную ночь (5 августа 1584 г.), при сильном дожде, он учинил неожиданное нападение: казаки защищались мужественно, но не могли стоять долго; они должны были уступить силе и незапности удара. Не имея средств к спасению, кроме бегства, Ермак бросился в Иртыш, в намерении переплыть на другую сторону, и погиб в волнах. Летописцы представляют сего казака героя крепкотелым, осанистым и широкоплечим, он был роста среднего, имел плоское лицо, быстрые глаза, черную бороду, темные и кудрявые волосы. Несколько лет после сего Сибирь была оставлена россиянами; потом пришли царские войска и снова завладели ею. В течение XVII века беспрерывные завоевания разных удальцов-предводителей отнесли пределы Российского государства к берегам Восточного океана. Ревела буря, дождь шумел, Во мраке молнии летали, Бесперерывно гром гремел, И ветры в дебрях бушевали… Ко славе страстию дыша, В стране суровой и угрюмой, На диком бреге Иртыша Сидел Ермак, объятый думой. Товарищи его трудов, 10 Побед и громозвучной славы, Среди раскинутых шатров Беспечно спали близ дубравы. «О, спите, спите, — мнил герой, — Друзья, под бурею ревущей; С рассветом глас раздастся мой, На славу иль на смерть зовущий Вам нужен отдых; сладкий сон И в бурю храбрых успокоит; В мечтах напомнит славу он 20 И силы ратников удвоит. Кто жизни не щадил своей В разбоях, злато добывая, Тот думать будет ли о ней. За Русь святую погибая? Своей и вражьей кровью смыв Все преступленья буйной жизни И за победы заслужив Благословения отчизны, — Нам смерть не может быть страшна; 30 Свое мы дело совершили: Сибирь царю покорена, И мы — не праздно в мире жили!» Но роковой его удел Уже сидел с героем рядом И с сожалением глядел На жертву любопытным взглядом. Ревела буря, дождь шумел, Во мраке молнии летали, Бесперерывно гром гремел, 40 И ветры в дебрях бушевали. Иртыш кипел в крутых брегах, Вздымалися седые волны, И рассыпались с ревом в арах, Бия о брег, козачьи челны. С вождем покой в объятьях сна Дружина храбрая вкушала; С Кучумом буря лишь одна На их погибель не дремала! Страшась вступить с героем в бой, 50 Кучум к шатрам, как тать презренный, Прокрался тайною тропой, Татар толпами окруженный. Мечи сверкнули в их руках — И окровавилась долина, И пала грозная в боях, Не обнажив мечей, дружина… Ермак воспрянул ото сна И, гибель зря, стремится в волны, Душа отвагою полна, 60 Но далеко от брега челны! Иртыш волнуется сильней — Ермак все силы напрягает И мощною рукой своей Валы седые рассекает… Плывет… уж близко челнока — Но сила року уступила, И, закипев страшней, река Героя с шумом поглотила. Лишивши сил богатыря 70 Бороться с ярою волною, Тяжелый панцирь — дар царя {2} Стал гибели его виною. Ревела буря… вдруг луной Иртыш кипящий осребрился, И труп, извергнутый волной, В броне медяной озарился. Носились тучи, дождь шумел, И молнии еще сверкали, И гром вдали еще гремел, 80 И ветры в дебрях бушевали. [1]
Престарелый казак
Алексей Кольцов
Зачем так скоро скрылась ты, Казачья юность удалая? О жизнь залётная, драгая, Где ты теперь, где ты? Бывало, смелая рука Сверкнуть булатом не робела, И в буйной груди казака Отвага бурная горела Неугасаемым огнём. Без страха, робости, — с мечом Я в огнь и полымя бросался, С отрядом целым я встречался, Нещадно всех рубил, колол, Для всех с собою смерть я вёл. Бывало, чуждые дружины Едва лицо моё зазрят, — Уже валятся ряд на ряд На лоно стонущей долины. Теперь уж нет могучих сил! Осьмой десяток мне пробил. В мой угол старость заглянула И старость принесла с собой. Теперь трепещущей рукой Я смерть лениво отгоняю И умереть скорей желаю. Как после сечи, после драки, Бывало, ждал донец венца, Так ныне в курене бурлака Он ждёт последнего конца. Ах! лучше б с именем героя В дыму, в огне, средь пуль и боя Врагу насунуться на меч И на долине чести лечь, Чем здесь в безвестности постылой Томиться над своей могилой.
Памяти одного из многих
Аполлон Григорьев
В больной груди носил он много, много Страдания, — но было ли оно В нем глубоко и величаво-строго, Или в себя неверия полно — Осталось тайной. Знаем мы одно, Что никогда ни делом, ниже словом Для нас оно не высказалось новым…Вопросам, нас волнующим, и он, Холодности цинизма не питая, Сочувствовал. Но, видимо страдая, Не ими он казался удручен. Ему, быть может, современный стон Передавал неведомые звуки Безвременной, но столь же тяжкой муки.Хотел ли он страдать, как сатана, Один и горд — иль слишком неуверен В себе он был, — таинственно темна Его судьба; но нас, как письмена, К себе он влек, к которым ключ потерян, Которых смысл стремимся разгадать Мы с жадного надеждой — много знать.А мало ль их, пергаментов гнилых, Разгадано без пользы? Что ж за дело! Пусть ложный след обманывал двоих, Но третий вновь за ним стремится смело… . . . . . . . . . . . . . . . . . . Таков удел, и в нем затаено Всеобщей жизни вечное зерно. И он, как все, он шел дорогой той, Обманчивой, но странно-неизбежной. С иронией ли гордою и злой, С надеждою ль, волнующей мятежно, Но ей он шел; в груди его больной Жила одна, нам общая тревога… Страдания таилось много, много. И умер он — как многие из нас Умрут, конечно, — твердо и пристойно; И тень его в глубокой ночи час Живых будить не ходит беспокойно. И над его могилою цветут, Как над иной, дары благой природы; И соловьи там весело поют В час вечера, когда стемнеют воды И яворы старинные заснут, Качаяся под лунными лучами В забвении зелеными главами.
На смерт Лермонтова
Аполлон Николаевич Майков
И он угас! И он в земле сырой! Давно ль его приветствовали плески? Давно ль в его заре, в ее восходном блеске Провидели мы полдень золотой? Ему внимали мы в тиши, благоговея, Благословение в нем свыше разумея,— И он угас, и он утих, Как недосказанный великий, дивный стих!И нет его!.. Но если умирать Так рано, на заре, помазаннику бога,— Так там, у горнего порога, В соседстве звезд, где дух, забывши прах, Свободно реет ввысь, и цепенеют взоры На этих девственных снегах, На этих облаках, обнявших сини горы, Где волен близ небес, над бездною зыбей, Лишь царственный орел да вихорь беспокойный,— Для жертвы избранной там жертвенник достойный, Для гения — достойный мавзолей!
Упал крестоносец средь копий и дыма
Георгий Иванов
Упал крестоносец средь копий и дыма, Упал, не увидев Иерусалима. У сердца прижата стальная перчатка, И на ухо шепчет ему лихорадка: — Зароют, зароют в глубокую яму, Забудешь, забудешь Прекрасную Даму, Глаза голубые, жемчужные плечи… И львиное сердце дрожит, как овечье. А шепот слышнее: — Ответь на вопросец: Не ты ли о славе мечтал, крестоносец, О подвиге бранном, о битве кровавой? Так вот, умирай же, увенчанный славой!
На смерть Лермонтова
Игорь Северянин
Пал жертвой лжи и зла земного, Коварства гнусного людского И низкой зависти людей Носитель царственных идей. Погиб и он, как гениальный Его предшественник-собрат, И панихидой погребальной Страна гудит, и люд печальный Душевной горестью объят. Но не всего народа слезы Сердечны, искренни, чисты, — Как не всегда пунцовы розы, Как не всегда светлы мечты. Для горя ближних сердцем зорок, Не забывал ничьих он нужд; Пускай скорбят — кому он дорог! Пускай клеймят — кому он чужд! И пусть толпа неблагодарна, Коварна, мелочна и зла, Фальшива, льстива и бездарна И вновь на гибель обрекла Другого гения, другого Певца с божественной душой, — Он не сказал проклятья слова Пред злом кончины роковой. А ты, злодей, убийца, ты, преступник, Сразивший гения бесчестною рукой, Ты заклеймен, богоотступник, Проклятьем мысли мировой. Гнуснее ты Дантеса — тот хоть пришлый, В нем не течет земель славянских кровь; А ты, змея, на битву с братом вышла, — И Каин возродился вновь!.. Не лейте слез, завистники, фальшиво Над прахом гения, не оскорбляйте прах, Вы стадо жалкое, ничтожно и трусливо, И ваш пастух — позорный страх. Вас оценят века и заклеймят, поверьте, Сравнивши облик каждого с змеей… И вы, живые, — мертвые без смерти, А он и мертвый, — да живой!
Евпатий
Николай Языков
«Ты знаешь ли, витязь, ужасную весть? — В рязанские стены вломились татары! Там сильные долго сшибались удары, Там долго сражалась с насилием честь, Но все победили Батыевы рати: Наш град — пепелище, и князь наш убит!» Евпатию бледный гонец говорит, И, страшно бледнея, внимает Евпатий. «О витязь! я видел сей день роковой: Багровое пламя весь град обхватило: Как башня, спрямилось, как буря, завыло; На стогнах смертельный свирепствовал бой, И крики последних молитв и проклятий В дыму заглушали звенящий булат — Все пало… и небо стерпело сей ад!» Ужасно бледнея, внимает Евпатий. Где-где по широкой долине огонь Сверкает во мраке ночного тумана: То грозная рать победителя хана Покоится; тихи воитель и конь; Лишь изредка, черной тревожимый грезой, Татарин впросонках с собой говорит, Иль вздрогнув, безмолвный, поднимет свой щит, Иль схватит свое боевое железо. Вдруг… что там за топот в ночной тишине? «На битву, на битву!» взывают татары. Откуда ж свершитель отчаянной кары? Не все ли погибло в крови и в огне? Отчизна, отчизна! под латами чести Есть сильное чувство, живое, одно… Полмертвого руку подъемлет оно С последним ударом решительной мести. Не синее море кипит и шумит, Почуя незапный набег урагана: Шумят и волнуются ратники хана; Оружие блещет, труба дребезжит, Толпы за толпами, как тучи густые, Дружину отважных стесняют кругом; Сто копий сражаются с русским копьем… И пало геройство под силой Батыя.* Редеет ночного тумана покров, Утихла долина убийства и славы. Кто сей на долине убийства и славы Лежит, окруженный телами врагов? Уста уж не кличут бестрепетных братий, Уж кровь запеклася в отверстиях лат, А длань еще держит кровавый булат: Сей падший воитель свободы — Евпатий!
Стенька Разин
Владимир Гиляровский
[B]I[/B] Гудит Москва. Народ толпами К заставе хлынул, как волна, Вооруженными стрельцами Вся улица запружена. А за заставой зеленеют Цветами яркими луга, Колеблясь, волны ржи желтеют, Реки чернеют берега… Дорога серой полосою Играет змейкой между нив, Окружена живой толпою Высоких придорожных ив. А по дороге пыль клубится И что-то движется вдали: Казак припал к коню и мчится, Конь чуть касается земли. — Везем, встречайте честью гостя. Готовьте два столба ему, Земли немного на погосте, Да попросторнее тюрьму. Везем! И вот уж у заставы Красивых всадников отряд, Они в пыли, их пики ржавы, Пищали за спиной висят. Везут телегу. Палачами окружена телега та, На ней прикованы цепями Сидят два молодца. Уста У них сомкнуты, грустны лица, В глазах то злоба, то туман… Не так к тебе, Москва-столица, Мечтал приехать атаман Низовой вольницы! Со славой, С победой думал он войти, Не к плахе грозной и кровавой Мечтал он голову нести! Не зная неудач и страха, Не охладивши сердца жар, Мечтал он сам вести на плаху Дьяков московских и бояр. Мечтал, а сделалось другое, Как вора, Разина везут, И перед ним встает былое, Картины прошлого бегут: Вот берега родного Дона… Отец замученный… Жена… Вот Русь, народ… Мольбы и стона Полна несчастная страна… Монах угрюмый и высокий, Блестит его орлиный взор… Вот Волги-матушки широкой И моря Каспия простор… Его ватага удалая — Поволжья бурная гроза… И персиянка молодая, Она пред ним… Ее глаза Полны слезой, полны любовью, Полны восторженной мечты… Вот руки, облитые кровью,— И нет на свете красоты! А там все виселицы, битвы, Пожаров беспощадных чад, Убийства в поле, у молитвы, В бою… Вон висельников ряд На Волге, на степных курганах, В покрытых пеплом городах, В расшитых золотом кафтанах, В цветных боярских сапогах… Под Астраханью бой жестокий… Враг убежал, разбитый в прах… А вот он ночью, одинокий, В тюрьме, закованный в цепях… И надо всем Степан смеется, И казнь, и пытки — ничего. Одним лишь больно сердце бьется: Свои же выдали его. [BR] [B]II[/B] Утро ясно встает над Москвою, Солнце ярко кресты золотит, А народ еще с ночи толпою К Красной площади, к казни спешит. Чу, везут! Взволновалась столица, Вся толпа колыхнула волной, Зачернелась над ней колесница С перекладиной, с цепью стальной… Атаман и разбойник мятежный Гордо встал у столба впереди. Он в рубахе одет белоснежной, Крест горит на широкой груди. Рядом с ним и устал, и взволнован, Не высок, но плечист и сутул, На цепи на железной прикован, Фрол идет, удалой эсаул; Брат любимый, рука атамана, Всей душой он был предан ему И, узнав, что забрали Степана, Сам охотно явился в тюрьму. А на черном, высоком помосте Дьяк, с дрожащей бумагой в руках, Ожидает желанного гостя, На лице его злоба и страх, И дождался. На помост высокий Разин с Фролкой спокойно идет, Мирно колокол где-то далекий Православных молиться зовет; Тихо дальние тянутся звуки, А народ недвижимый стоит: Кровожадный, ждет Разина муки — Час молитвы для казни забыт… Подошли. Расковали Степана, Он кого-то глазами искал… Перед взором бойца-атамана, Словно лист, весь народ задрожал. Дьяк указ «про несказанны вины» Прочитал, взял бумагу в карман, И к Степану с секирою длинной Кат пришел… Не дрогнул атаман; А палач и жесток и ужасен, Ноздри вырваны, нет и ушей, Глаз один весь кровавый был красен,— По сложенью медведя сильней. Взял он за руку грозного ката И, промолвив, поник головой: — Перед смертью прими ты за брата, Поменяйся крестом ты со мной. На глазу палача одиноком Бриллиантик слезы заблистал,— Человек тот о прошлом далеком, Может быть, в этот миг вспоминал… Жил и он ведь, как добрые люди, Не была его домом тюрьма, А потом уж коснулося груди, Раскалённое жало клейма, А потом ему уши рубили, Рвали ноздри, ременным кнутом Чуть до смерти его не забили И заставили быть палачом. Омочив свои щеки слезами, Подал крест атаман ему свой — И враги поменялись крестами… — Братья! шепот стоял над толпой… Обнялися ужасные братья, Да, такой не бывало родни, А какие то были объятья — Задушили б медведя они! На восток горячо помолился Атаман, полный воли и сил, И народу кругом поклонился: — Православные, в чем согрубил, Все простите, виновен не мало, Кат за дело Степана казнит, Виноват я… В ответ прозвучало: — Мы прощаем и бог тя простит!.. Поклонился и к крашеной плахе Подошел своей смелой стопой, Расстегнул белый ворот рубахи, Лег… Накрыли Степана доской. — Что ж, руби! Злобно дьяк обратился, Али дело забыл свое кат? — Не могу бить родных — не рядился, Мне Степан по кресту теперь брат, Не могу! И секира упала, По помосту гремя и стуча. Тут народ подивился немало… Дьяк другого позвал палача. Новый кат топором размахнулся, И рука откатилася прочь. Дрогнул помост, народ ужаснулся… Хоть бы стон! Лишь глаза, словно ночь, Черным блеском кого-то искали Близ помоста и сзади вдали… Яркой радостью вдруг засверкали, Знать, желанные очи нашли! Но не вынес той казни Степана, Этих мук, эсаул его Фрол, Как упала рука атамана, Закричал он, испуган и зол… Вдруг глаза непрогляднее мрака Посмотрели на Фролку. Он стих. Крикнул Стенька: — Молчи ты, собака! И нога отлетела в тот миг. Все секира быстрее блистает, Нет ноги и другой нет руки, Голова по помосту мелькает, Тело Разина рубят в куски. Изрубили за ним эсаула, На кол головы их отнесли, А в толпе среди шума и гула Слышно — женщина плачет вдали. Вот ее-то своими глазами Атаман меж народа искал, Поцелуй огневыми очами Перед смертью он ей посылал. Оттого умирал он счастливый, Что напомнил ему ее взор, Дон далекий, родимые нивы, Волги-матушки вольный простор, Все походы его боевые, Где он сам никого не щадил, Оставлял города огневые, Воевод ненавистных казнил…
Другие стихи этого автора
Всего: 161Дума V. Рогнеда
Кондратий Рылеев
Потух последний солнца луч; Луна обычный путь свершала — То пряталась, то из-за туч, Как стройный лебедь, выплывала; И ярче заблистав порой, Над берегом Лыбеди скромной, Свет бледный проливала свой На терем пышный и огромной.Все было тихо… лишь поток, Журча, роптал между кустами И перелетный ветерок В дуброве шелестел ветвями. Как месяц утренний, бледна, Рогнеда в горести глубокой Сидела с сыном у окна В светлице ясной и высокой.От вздохов под фатой у ней Младые перси трепетали, И из потупленных очей, Как жемчуг, слезы упадали. Глядел невинный Изяслав На мать умильными очами, И, к персям матери припав, Он обвивал ее руками.«Родимая!— твердил он ей,— Ты все печальна, ты все вянешь: Когда же будешь веселей, Когда грустить ты перестанешь? О! полно плакать и вздыхать, Твои мне слезы видеть больно,— Начнешь ты только горевать, Встоскуюсь вдруг и я невольно.Ты б лучше рассказала мне Деянья деда Рогволода, Как он сражался на войне, И о любви к нему народа». — «О ком, мой сын, напомнил ты? Что от меня узнать желаешь? Какие страшные мечты Ты сим в Рогнеде пробуждаешь!..Но так и быть; исполню я, Мой сын, души твоей желанье: Пусть Рогволодов дух в тебя Вдохнет мое повествованье; Пускай оно в груди младой Зажжет к делам великим рвенье, Любовь к стране твоей родной И к притеснителям презренье…Родитель мой, твой славный дед, От тех варягов происходит, Которых дивный ряд побед Мир в изумление приводит. Покинув в юности своей Дремучей Скании дубравы, Вступил он в землю кривичей Искать владычества и славы.Народы мирной сей страны На гордых пришлецов восстали, И смело грозных чад войны В руках с оружием встречали… Но тщетно! роковой удел Обрек в подданство их герою — И скоро дед твой завладел Обширной Севера страною.Воздвигся Полоцк. Рогволод Приветливо и кротко правил И, привязав к себе народ, Власть князя полюбить заставил… При Рогволоде кривичи Томились жаждой дел великих; Сверкали в дебрях им мечи, Литовцев поражая диких.Иноплеменные цари Союза с Полоцком искали, И чуждые богатыри Ему служить за честь вменяли». Но шум раздался у крыльца… Рогнеда повесть прерывает И видит: пыль и пот с лица Гонец усталый отирает.«Княгиня!— он вещал, войдя: — Гоня зверей в дубраве смежной, Владимир посетить тебя Прибудет в терем сей прибрежной». — «И так он вспомнил об жене… Но не желание свиданья… О нет! влечет его ко мне — Одна лишь близость расстоянья!» —Вещала — и сверкнул в очах Негодованья пламень дикий. Меж тем уж пронеслись в полях Совы полуночные крики… Сгустился мрак… луна чуть-чуть Лучом трепещущим светила; Холодный ветер начал дуть, И буря страшная завыла!Лыбедь вскипела меж брегов; С деревьев листья полетели; Дождь проливной из облаков, И град, и вихорь зашумели, Скопились тучи… и с небес Вилася молния змиею; Гром грохотал — от молний лес То здесь, то там пылал порою!..Внезапно с бурей звук рогов В долине глухо раздается: То вдруг замолкнет средь громов, То снова с ветром пронесется… Вот звуки ближе и громчей… Замолкли… снова загремели… Вот топот скачущих коней, И всадники на двор взлетели.То был Владимир. На крыльце Его Рогнеда ожидала; На сумрачном ее лице Неведомая страсть пылала. Смущенью мрачность приписав, Герой супругу лобызает И, сына милого обняв, Его приветливо ласкает.Отводят отроки коней… С Рогнедой князь идет в палаты, И вот, в кругу богатырей, Садится он за пир богатый. Под тучным вепрем стол трещит, Покрытый скатертию браной; От яств прозрачный пар летит И вьется по избе брусяной.Звездясь, янтарный мед шипит, И ходит чаша круговая. Все веселятся… но грустит Одна Рогнеда молодая. «Воспой деянья предков нам!» — Бояну витязи вещали. Певец ударил по струнам — И вещие зарокотали.Он славил Рюрика судьбу, Пел Святославовы походы, Его с Цимискием борьбу И покоренные народы; Пел удивление врагов, Его нетрепетность средь боя, И к славе пылкую любовь, И смерть, достойную героя…Бояна пламенным словам Герои с жадностью внимали И, праотцев чудясь делам, В восторге пылком трепетали. Певец умолкнул… но опять Он пробудил живые струны И начал князя прославлять И грозные его перуны:«Дружины чуждые громя, Давно ль наполнил славой бранной Ты дальней Нейстрии поля И Альбиона край туманной? Давно ли от твоих мечей Упали Полоцка твердыни И нивы храбрых кривичей Преобратилися в пустыни?Сам Рогволод…» Вдруг тяжкий стон И вопль отчаянья Рогнеды Перерывают гуслей звон И радость шумную беседы… «О, успокойся, друг младой!— Вещал ей князь,— не слез достоин, Но славы, кто в стране родной И жил и кончил дни как воин.Воскреснет храбрый Рогволод В делах и чадах Изяслава, И пролетит из рода в род Об нем, как гром гремящий, слава». Рогнеды вид покойней стал; В очах остановились слезы, Но в них какой-то огнь сверкал, И на щеках пылали розы…При стуках чаш Боян поет, Вновь тешит князя и дружину… Но кончен пир — и князь идет В великолепную одрину. Сняв меч, висевший при бедре, И вороненые кольчуги, Он засыпает на одре В объятьях молодой супруги.Сквозь окон скважины порой Проникнув, молния пылает И брачный одр во тьме ночной С четой лежащей освещает. Бушуя, ставнями стучит И свищет в щели ветр порывный; По кровле град и дождь шумит, И гром гремит бесперерывный.Князь спит покойно… Тихо встав, Рогнеда светоч зажигает И в страхе, вся затрепетав, Меч тяжкий со стены снимает… Идет… стоит… ступила вновь… Едва дыханье переводит… В ней то кипит, то стынет кровь… Но вот… к одру она подходит…Уж поднят меч!.. вдруг грянул гром, Потрясся терем озаренный — И князь, объятый крепким сном, Воспрянул, треском пробужденный,— И пред собой Рогнеду зрит… Ее глаза огнем пылают… Поднятый меч и грозный вид Преступницу изобличают…Меч выхватив, ей князь вскричал: «На что дерзнула в исступленье?..» — «На то, что мне повелевал Ужасный Чернобог,— на мщенье!» — «Но долг супруги, но любовь?..» — «Любовь! к кому?.. к тебе, губитель?.. Забыл, во мне чья льется кровь, Забыл ты, кем убит родитель!..Ты, ты, тиран, его сразил! Горя преступною любовью, Ты жениха меня лишил И братнею облился кровью! Испепелив мой край родной, Рекой ты кровь в нем пролил всюду И Полоцк, дивный красотой, Преобратил развалин в груду.Но недовольный… местью злой К бессильной пленнице пылая, Ты брак свой совершил со мной При зареве родного края! Повлек меня в престольный град; Тебе я сына даровала… И что ж?., еще презренья хлад В очах тирана прочитала!..Вот страшный ряд ужасных дел, Владимира покрывших славой! Не через них ли приобрел Ты на любовь Рогнеды право?.. Страдала, мучилась, стеня, Вся жизнь текла моя в кручине; Но, боги! не роптала я На вас в злосчастиях доныне!..Впервые днесь ропщу!.. увы!.. Почто губителя отчизны Сразить не допустили вы И совершить достойной тризны! С какою б жадностию я На брызжущую кровь глядела, С каким восторгом бы тебя, Тиран, угасшего узрела!..»Супруг, слова прервав ее, В одрину стражу призывает. «Ждет смерть, преступница, тебя!— Пылая гневом, восклицает.— С зарей готова к казни будь! Сей брачный одр пусть будет плаха! На нем пронжу твою я грудь Без сожаления и страха!»Сказал — и вышел. Вдруг о том Мгновенно слух распространился — И терем, весь объятый сном, От вопля женщин пробудился… Бегут к княгине, слезы льют; Терзаясь близостью разлуки, Себя в младые перси бьют И белые ломают руки…В тревоге все — лишь Изяслав В объятьях сна, с улыбкой нежной, Лежит, покровы разметав, Покой вкушая безмятежный. Об участи Рогнеды он В мечтах невинности не знает; Ни бури рев, ни плач, ни стон От сна его не пробуждает.Но перестал греметь уж гром, Замолкли ветры в чаще леса, И на востоке голубом Редела мрачная завеса. Вся в перлах, злате и сребре, Ждала Рогнеда без боязни На изукрашенном одре Назначенной супругом казни.И вот денница занялась, Сверкнул сквозь окна луч багровый И входит с витязями князь В одрину, гневный и суровый. «Подайте меч!» — воскликнул он, И раздалось везде рыданье,— «Пусть каждого страшит закон! Злодейство примет воздаянье!»И, быстро в храмину вбежав: «Вот меч! коль не отец ты ныне, Убей!— вещает Изяслав,— Убей, жестокий, мать при сыне!» Как громом неба поражен, Стоит Владимир и трепещет, То в ужасе на сына он, То на Рогнеду взоры мещет…Речь замирает на устах, Сперлось дыханье, сердце бьется; Трепещет он; в его костях И лютый хлад и пламень льется, В душе кипит борьба страстей: И милосердие и мщенье… Но вдруг с слезами из очей — Из сердца вырвалось: прощенье!
Наш хлебосол-мудрец
Кондратий Рылеев
Наш хлебосол-мудрец, В своем уединенье, Прими благодаренье, Которое певец Тебе в стихах слагает За ласковый прием И в них же предлагает Благой совет тишком: В своей укромной сени Живи, как жил всегда, Страшися вредной Лени И другом будь Труда. Люби, как любишь ныне, И угощай гостей В немой своей пустыне Бердяевкой своей.
К N. N. (У вас в гостях бывать накладно)
Кондратий Рылеев
У вас в гостях бывать накладно, — Я то заметил уж не раз: Проголодавшися изрядно, Сижу в гостиной целый час Я без обеда и без вас. Порой над сердцем и рассудком С такой жестокостью шутя, Зачем, не понимаю я, Еще шутить вам над желудком?..
Из письма к Булгарину
Кондратий Рылеев
1Когда от русского меча Легли моголы в прах, стеная, Россию бог карать не преставая, Столь многочисленный, как саранча, Приказных род в странах ее обширных Повсюду расселил, Чтобы сердца сограждан мирных Он завсегда, как червь, точил…2Кто не слыхал из нас о хищных печенегах, О лютых половцах иль о татарах злых, О их неистовых набегах И о хищеньях их? Давно ль сей край, где Дон и Сосна протекают Средь тучных пажитей и бархатных лугов И их холодными струями напояют, Был достояньем сих врагов? Давно ли крымские наездники толпами Из отческой земли И старцев, и детей, и жен, тягча цепями, В Тавриду дальнюю влекли? Благодаря творцу, Россия покорила Врагов надменных всех И лет за несколько со славой отразила Разбойника славнейшего набег… Теперь лишь только при наездах Свирепствуют одни исправники в уездах.
К Косовскому в ответ на стихи
Кондратий Рылеев
К Косовскому в ответ на стихи, в которых он советовал мне навсегда остаться на УкраинеЧтоб я младые годы Ленивым сном убил! Чтоб я не поспешил Под знамена свободы! Нет, нет! тому вовек Со мною не случиться; Тот жалкий человек, Кто славой не пленится! Кумир младой души — Она меня, трубою Будя в немой глуши, Вслед кличет за собою На берега Невы!Итак простите вы: Краса благой природы, Цветущие сады, И пышные плоды, И Дона тихи воды, И мир души моей, И кров уединенный, И тишина полей Страны благословенной,— Где, горя, и сует, И обольщений чуждый, Прожить бы мог поэт Без прихотливой нужды; Где б дни его текли Под сенью безмятежной В объятьях дружбы нежной И родственной любви!Всё это оставляя, Пылающий поэт Направит свой полет, Советам не внимая, За чародейкой вслед! В тревожном шуме света, Средь горя и забот, В мои младые лета, Быть может, для поэта Она венок совьет. Он мне в уединеньи, Когда я буду сед, Послужит в утешенье Средь дружеских бесед.
Надгробная надпись
Кондратий Рылеев
Под тенью миртов и акаций В могиле скромной сей Лежит прелестная подруга юных граций: Ни плачущий Эрот, ни скорбный Гименей, Ни прелесть майской розы, Ни друга юного, ни двух младенцев слезы Спасти Полину не могли! Судьбы во цвете лет навеки обрекли Ее из пламенных объятий Супруга нежного, детей, сестер и братий В объятья хладные земли…
Бедраге
Кондратий Рылеев
На смерть Полины молодой, Твое желанье исполняя, В смущеньи, трепетной рукой, Я написал стихи, вздыхая. Коль не понравятся они, Чего и ожидать нетрудно, Тогда не леность ты вини, А дар от Аполлона скудной, Который дан мне с юных лет; Желал бы я — пачкун бумаги — Писать как истинный поэт, А особливо для Бедраги; Но что же делать?.. силы нет.
Воспоминания
Кондратий Рылеев
Элегия Посвящается Н. М. РылеевойЕще ли в памяти рисуется твоей С такою быстротой промчавшаяся младость, — Когда, Дорида, мы, забыв иных людей, Вкушали с жаждою любви и жизни сладость?.. Еще ли мил тебе излучистый ручей И струй его невнятный лепет, Зеленый лес, и шум младых ветвей, И листьев говорящий трепет, — Где мы одни с любовию своей Под ивою ветвистою сидели: Распростирала ночь туманный свой покров, Терялся вдалеке чуть слышный звук свирели, И рог луны глядел из облаков, И струйки ручейка журчащие блестели… Луны сребристые лучи На нас, Дорида, упадали И что-то прелестям твоим в ночи Небесное земному придавали: Перерывался разговор, Сердца в восторгах пылких млели, К устам уста, тонул во взоре взор, И вздохи сладкие за вздохами летели. Не знаю, милая, как ты, Но я не позабуду про былое: Мне утешительны, мне сладостны мечты, Безумство юных дней, тоска и суеты; И наслаждение сие немое Так мило мне, как запах от левкоя, Как первый поцелуй невинной красоты.
Земли минутный поселенец
Кондратий Рылеев
Земли минутный поселенец, Земли минутная краса, Зачем так рано, мой младенец, Ты улетел на небеса?Зачем в юдоли сей мятежной, О ангел чистой красоты, Среди печали безнадежной Отца и мать покинул ты?
Стансы
Кондратий Рылеев
К А. БестужевуНе сбылись, мой друг, пророчества Пылкой юности моей: Горький жребий одиночества Мне сужден в кругу людей.Слишком рано мрак таинственный Опыт грозный разогнал, Слишком рано, друг единственный, Я сердца людей узнал.Страшно дней не ведать радостных, Быть чужим среди своих, Но ужасней истин тягостных Быть сосудом с дней младых.С тяжкой грустью, с черной думою Я с тех пор один брожу И могилою угрюмою Мир печальный нахожу.Всюду встречи безотрадные! Ищешь, суетный, людей, А встречаешь трупы хладные Иль бессмысленных детей.
К N. N. (Я не хочу любви твоей)
Кондратий Рылеев
Я не хочу любви твоей, Я не могу ее присвоить; Я отвечать не в силах ей, Моя душа твоей не стоит.Полна душа твоя всегда Одних прекрасных ощущений, Ты бурных чувств моих чужда, Чужда моих суровых мнений.Прощаешь ты врагам своим — Я не знаком с сим чувством нежным И оскорбителям моим Плачу отмщеньем неизбежным.Лишь временно кажусь я слаб, Движеньями души владею Не христианин и не раб, Прощать обид я не умею.Мне не любовь твоя нужна, Занятья нужны мне иные: Отрадна мне одна война, Одни тревоги боевые.Любовь никак нейдет на ум: Увы! моя отчизна страждет,— Душа в волненьи тяжких дум Теперь одной свободы жаждет.
Гражданин
Кондратий Рылеев
Я ль буду в роковое время Позорить гражданина сан И подражать тебе, изнеженное племя Переродившихся славян? Нет, неспособен я в объятьях сладострастья, В постыдной праздности влачить свой век младой И изнывать кипящею душой Под тяжким игом самовластья. Пусть юноши, своей не разгадав судьбы, Постигнуть не хотят предназначенье века И не готовятся для будущей борьбы За угнетенную свободу человека. Пусть с хладною душой бросают хладный взор На бедствия своей отчизны, И не читают в них грядущий свой позор И справедливые потомков укоризны. Они раскаются, когда народ, восстав, Застанет их в объятьях праздной неги И, в бурном мятеже ища свободных прав, В них не найдет ни Брута, ни Риеги.