Казнь Стеньки Разина
Точно море в час прибоя, Площадь Красная гудит. Что за говор? Что там против Места лобного стоит? Плаха чёрная далёко От себя бросает тень… Нет ни облачка на небе… Блещут главы… Ясен день. Ярко с неба светит солнце На кремлёвские зубцы, И вокруг высокой плахи В два ряда стоят стрельцы. Вот толпа заколыхалась, – Проложил дорогу кнут. Той дороженькой на площадь Стеньку Разина ведут. С головы казацкой сбриты Кудри, чёрные как смоль; Но лица не изменили Казни страх и пытки боль. Так же мрачно и сурово, Как и прежде, смотрит он, – Перед ним былое время Восстаёт, как яркий сон: Дона тихого приволье, Волги-матушки простор, Где с судов больших и малых Брал он с вольницей побор; Как он с силою казацкой Рыскал вихорем степным И кичливое боярство Трепетало перед ним. Душит злоба удалого, Жгёт огнём и давит грудь, Но тяжёлые колодки С ног не в силах он смахнуть. С болью тяжкою оставил В это утро он тюрьму: Жаль не жизни, а свободы, Жалко волюшки ему. Не придётся Стеньке кликнуть Клич казацкой голытьбе И призвать её на помощь С Дона тихого к себе. Не удастся с этой силой Силу ратную тряхнуть – Воевод, бояр московских В три погибели согнуть. «Как под городом Симбирском (Думу думает Степан) Рать казацкая побита, Не побит лишь атаман. Знать, уж долюшка такая, Что на Дон казак бежал, На родной своей сторонке Во поиманье попал. Не больна мне та обида, Та истома не горька, Что московские бояре Заковали казака, Что на помосте высоком Поплачусь я головой За разгульные потехи С разудалой голытьбой. Нет, мне та больна обида, Мне горька истома та, Что изменною неправдой Голова моя взята! Вот сейчас на смертной плахе Срубят голову мою, И казацкой алой кровью Чёрный пОмост я полью… Ой ты, Дон ли мой родимый! Волга-матушка река! Помяните добрым словом Атамана-казака!..» Вот и пОмост перед Стенькой… Разин бровью не повёл. И наверх он по ступеням Бодрой поступью взошёл. Поклонился он народу, Помолился на собор… И палач в рубахе красной Высоко взмахнул топор… «Ты прости, народ крещёный! Ты прости-прощай, Москва!..» И скатилась с плеч казацких Удалая голова.
Похожие по настроению
Что за кочевья чернеются…
Александр Одоевский
Что за кочевья чернеются Средь пылающих огней? — Идут под затворы молодцы За святую Русь. За святую Русь неволя и казни — Радость и слава! Весело ляжем живые За святую Русь. Дикие кони стреножены Дремлет дикий их пастух; В юртах засыпая, узники Видят Русь во сне. За святую Русь неволя и казни — Радость и слава! Весело ляжем живые За святую Русь. Шепчут деревья над юртами, Стража окликает страж, — Вещий голос сонным слышится С родины святой. За святую Русь неволя и казни — Радость и слава! Весело ляжем живые За святую Русь. Зыблется светом объятая Сосен цепь над рядом юрт. Звезды светлы, как видения, Под навесом юрт. За святую Русь неволя и казни — Радость и слава! Весело ляжем живые За святую Русь. Спите, равнины угрюмые! Вы забыли, как поют. Пробудитесь!.. Песни вольные Оглашают вас. Славим нашу Русь, в неволе поем Вольность святую. Весело ляжем живые В могилу за святую Русь.
Суд ушёл
Александр Введенский
шёл по небу человек быстро шёл шатался был как статуя одет шёл и вдруг остался ночь бежала ручейком говорили птички что погода ни о ком что они отмычки но навстречу шло дитя шевелилось праздно это было год спустя это было безобразно все кусты легли на землю все кусты сказали внемлю отвечал в тоске ребёнок чёрен я и величав будто Бог моя одежда слышно музыку гребёнок в балалайку побренчав мы кричим умри надежда николаевна мартынова а твой муж иван степан в темноте ночей тюльпан и среди огня гостинного но чу! слышно музыка гремит лампа бедствие стремит человек находит части он качается от счастья видит зеркало несут как же как же говорит это окружной сосуд это входит прокурор кто мажор а он минор но однако не забудьте что кругом был дикий мрак быстро ехал на минуте как уж сказано дурак у него был хвост волос вдруг создание открылось всем увидеть довелось той букашки быстрокрылость и судейскую немилость стал убийца перед ними и стоял он в синем дыме и стоял он и рыдал то налево то направо то луна а то дубрава вот как он страдал он стоял открывши душу он гремел обнявши тушу был одет в роскошну шкуру был подобен он амуру вот как он рыдал сон стоял по праву руку и держал под мышку скуку эту новую науку вот как он страдал тут привстал один судья как проворная бадья и сказал ему: убийца что рыдаешь что грустишь ты престол и кровопийца а кругом стояла тишь обстановка этой ткани создалась в Тьму-Таракани дело было так: в квартире пошлого скворцова стоял диван по имени сундук в окно виднелся день дворцовый а дальше замок виадук а за домом был пустырь вот тут-то в бочке и солился богатырь но ему надоело сидеть в бочке из червяков плести веночки и думать что они цветочки он вдруг затосковал о точке он вдруг закуковал о Риме и поглядите стал он зримей и очутился и возник он был мечом он стал родник хорошо сказал им суд это верно это так и разбил бы сей сосуд даже римлянин спартак но в теченьи дней иных на морской смотря залив видя ласточек стальных стал бы сей спартак соплив стал бы он соплив от горя прыгать в бездну прыгать в море что же этот богатырь не уселся в монастырь помилуйте судьи ответил злодей поднявши меч и всплакнув помещик, сказал прокурор: владей собою. Он думал уснув что это идёт по дороге не тело ожесточённо теряя сустав на небе новое двигалось дело от пупс перепутствий как свечка устав а дальше обвиняемый что сделали вы с ним ведь вы не невменяемый ведь вы я вижу серафим как сказал убийца как вы отгадали и фанагорийцы мигом зарыдали дальше я как полагалось лёг на печку и ревел всё живущее шаталось револьвер в меня смотрел да однако не забудьте что кругом шуршали птички и летали по каюте две неважные затычки ну-с пищит иван степан мы закончим этот день я опять в ночи тюльпан я бросаю в поле тень я давно себя нашёл суд ушёл
Алой кровью истекая в час всемирного томленья
Федор Сологуб
Алой кровью истекая в час всемирного томленья, С лёгким звоном злые звенья разжимает лютый Змей. Умирает с тихим стоном Царь полдневного творенья. Кровью Змея пламенея, ты жалеть его не смей. Близок срок заворожённый размышленья и молчанья. Умирает Змей багряный, Царь безумного сиянья. Он царил над небосклоном, но настал печальный час, И с протяжным, тихим стоном Змей пылающий погас. И с бессильною тревогой окровавленной дорогой, Все ключи свои роняя, труп Царя влечёт Заря, И в томленьи грусти строгой месяц бледный и двурогий Сеет мглистые мечтанья, не грозя и не горя. Если страшно, если больно, если жизни жаль невольно, — Что твой ропот своевольный! Покоряйся, — жить довольно. Все лучи померкли в небе и в ночной росе ключи, — И опять Она с тобою. Слушай, слушай и молчи.
Час от часу
Георгий Иванов
Час от часу. Год от году. Про Россию, про свободу, Про последнего царя.Как в него прицеливали, — Как его расстреливали. Зря. Все зря.Помолиться? Что ж молиться. Только время длится, длится Да горит заря.Как ребята баловали, Как штыком прикалывали — Зря. Все зря.
Народный суд
Игорь Северянин
Я чувствую, близится судное время: Бездушье мы духом своим победим, И в сердце России пред странами всеми Народом народ будет грозно судим. И спросят избранники — русские люди — У всех обвиняемых русских людей, За что умертвили они в самосуде Цвет яркий культуры отчизны своей. Зачем православные Бога забыли, Зачем шли на брата, рубя и разя… И скажут они: «Мы обмануты были, Мы верили в то, во что верить нельзя…» И судьи умолкнут с печалью любовной, Поверив себя в неизбежный черед, И спросят: «Но кто же зачиншик виновный?» И будет ответ: «Виноват весь народ. Он думал о счастье отчизны родимой, Он шел на жестокость во имя Любви…» И судьи воскликнут: «Народ подсудимый! Ты нам не подсуден: мы — братья твои! Мы — часть твоя, плоть твоя, кровь твоя, грешный, Наивный, стремящийся вечно вперед, Взыскующий Бога в Европе кромешной, — Счастливый в несчастье, великий народ!»
Мщение
Иван Саввич Никитин
Поднялась, шумит Непогодушка, Низко бор сырой Наклоняется. Ходят, плавают Тучи по небу, Ночь осенняя Черней ворона. В зипуне мужик К дому барскому Через сад густой Тихо крадется. Он идет, глядит Во все стороны2 Про себя один Молча думает: «Вот теперь с тобой, Б артв-батюшка, Мужик-лапотник Посчитается; Хорошо ты мне Вчера вечером Вплоть до плеч: спустил Кожу бедную. Виноват я был. Сам ты ведаешь Тебе дочь моя Приглянулася. Да отец ее — Несговорчивый, Не велит он ей Слушать барина… Знаю, ты у нас Сам большой-старшой, И судить-рядить Тебя некому. Так суди ж, господа Меня, грешника; Не видать тебе Мое детище!» Подошел мужик К дому барскому, Тихо выломил Раму старую, Поднялся, вскочил В спальню темную, — Не вставать теперь Утром барину… На дворе шумит Непогодушка, Низко бор сырой Наклоняется; Через сад домой Мужик крадется, У него лицо Словно белый снег. Он дрожит как лист, Озирается, А господский дом Загорается.
Правеж
Иван Суриков
Зимний день. В холодном блеске Солнце тусклое встает. На широком перекрестке Собрался толпой народ.У Можайского Николы Церковь взломана, грабеж Учинен на много тысяч; Ждут, назначен тут правеж.Уж палач широкоплечий Ходит с плетью, дела ждет. Вот, гремя железной цепью, Добрый молодец идет.Подошел, тряхнул кудрями, Бойко вышел наперед, К палачу подходит смело,- Бровь над глазом не моргнет.Шубу прочь, долой рубаху, На «кобылу» малый лег… И палач стянул ремнями Тело крепко поперек.Сносит молодец удары, Из-под плети кровь ручьем… «Эх, напрасно погибаю,- Не виновен в деле том!Не виновен,- церкви божьей Я не грабил никогда…» Вдруг народ заволновался: «Едет, едет царь сюда!»Подъезжает царь и крикнул: «Эй, палач, остановись! Отстегни ремни «кобылы»… Ну, дружище, поднимись!Расскажи-ка, в чем виновен,- Да чтоб правды не таить! Виноват — терпи за дело, Невиновен — что и бить!»— «За грабеж я церкви божьей Бить плетями осужден, Но я церкви, царь, не грабил, Хоть душа из тела вон!У Можайского Николы Церковь взломана не мной, А грабители с добычей Забралися в лес густой;Деньги кучками расклали… Я дубинушку схватил — И грабителей церковных Всех дубинушкой побил».— «Исполать тебе, детина!- Молвил царь ему в ответ. — А цела ль твоя добыча? Ты сберег ее иль нет?»— «Царь, вели нести на плаху Мне головушку мою! Денег нет,- перед тобою Правды я не утаю.Мне добычу эту было Тяжело тащить в мешке; Видно, враг попутал,- деньги Все я пропил в кабаке!»
Из «Красной газеты»
Николай Клюев
1Пусть черен дым кровавых мятежей И рыщет Оторопь во мраке,— Уж отточены миллионы ножей На вас, гробовые вурдалаки!Вы изгрызли душу народа, Загадили светлый божий сад, Не будет ни ладьи, ни парохода Для отплытья вашего в гнойный ад.Керенками вымощенный проселок — Ваш лукавый искариотский путь; Христос отдохнет от терновых иголок, И легко вздохнет народная грудь.Сгинут кровосмесители, проститутки, Церковные кружки и барский шик, Будут ангелы срывать незабудки С луговин, где был лагерь пик.Бедуинам и желтым корейцам Не будет запретным наш храм… Слава мученикам и красноармейцам, И сермяжным советским властям!Русские юноши, девушки, отзовитесь: Вспомните Разина и Перовскую Софию! В львиную красную веру креститесь, В гибели славьте невесту-Россию!2Жильцы гробов, проснитесь! Близок Страшный суд И Ангел-истребитель стоит у порога! Ваши черные белогвардейцы умрут За оплевание Красного бога,За то, что гвоздиные раны России Они посыпают толченым стеклом. Шипят по соборам кутейные змии, Молясь шепотком за романовский дом,За то, чтобы снова чумазый Распутин Плясал на иконах и в чашу плевал… С кофейником стол, как перина, уютен Для граждан, продавших свободу за кал.О племя мокриц и болотных улиток! О падаль червивая в божьем саду! Грозой полыхает стоярусный свиток, Пророча вам язвы и злую беду.Хлыщи в котелках и мамаши в батистах, С битюжьей осанкой купеческий род, Не вам моя лира — в напевах тернистых Пусть славится гибель и друг-пулемет!Хвала пулемету, несытому кровью Битюжьей породы, батистовых туш!.. Трубят серафимы над буйною новью, Где зреет посев струннопламенных душ.И души цветут по родным косогорам Малиновой кашкой, пурпурным глазком… Боец узнается по солнечным взорам, По алому слову с прибойным стихом.
Вам
Велимир Хлебников
Могилы вольности — Каргебиль и Гуниб Были соразделителями со мной единых зрелищ, И, за столом присутствуя, они б Мне не воскликнули б: «Что, что, товарищ, мелешь?» Боец, боровшийся, не поборов чуму, Пал около дороги круторогий бык, Чтобы невопрошающих — к чему? Узнать дух с радостью владык. Когда наших коней то бег, то рысь вспугнули их, Пару рассеянно-гордых орлов, Ветер, неосязуемый для нас и тих, Вздымал их царственно на гордый лов. Вселенной повинуяся указу, Вздымался гор ряд долгий. Я путешествовал по Кавказу И думал о далекой Волге. Конь, закинув резво шею, Скакал по легкой складке бездны. С ужасом, в борьбе невольной хорошея, Я думал, что заниматься числами над бездною полезно. Невольно числа я слагал, Как бы возвратясь ко дням творенья, И вычислял, когда последний галл Умрет, не получив удовлетворенья. Далёко в пропасти шумит река, К ней бело-красные просыпались мела, Я думал о природе, что дика И страшной прелестью мила. Я думал о России, которая сменой тундр, тайги, степей Похожа на один божественно звучащий стих, И в это время воздух освободился от цепей И смолк, погас и стих. И вдруг на веселой площадке, Которая, на городскую торговку цветами похожа, Зная, как городские люди к цвету падки, Весело предлагала цвет свой прохожим,- Увидел я камень, камню подобный, под коим пророк Похоронен: скошен он над плитой и увенчан чалмой. И мощи старинной раковины, изогнуты в козлиный рог, На камне выступали; казалось, образ бога камень увенчал мой. Среди гольцов, на одинокой поляне, Где дикий жертвенник дикому богу готов, Я как бы присутствовал на моляне Священному камню священных цветов. Свершался предо мной таинственный обряд. Склоняли голову цветы, Закат был пламенем объят, С раздумьем вечером свиты… Какой, какой тысячекост, Грознокрылат, полуморской, Над морем островом подъемлет хвост, Полунеземной объят тоской? Тогда живая и быстроглазая ракушка была его свидетель, Ныне — уже умерший, но, как и раньше, зоркий камень, Цветы обступили его, как учителя дети, Его — взиравшего веками. И ныне он, как с новгородичами, беседует о водяном И, как Садко, берет на руки ветхогусли — Теперь, когда Кавказом, моря ощеренным дном, В нем жизни сны давно потускли. Так, среди «Записки кушетки» и «Нежный Иосиф», «Подвиги Александра» ваяете чудесными руками — Как среди цветов колосьев С рогом чудесным виден камень. То было более чем случай: Цветы молилися, казалось, пред времен давно прошедших слом О доле нежной, о доле лучшей: Луга топтались их ослом. Здесь лег войною меч Искандров, Здесь юноша загнал народы в медь, Здесь истребил победителя леса ндрав И уловил народы в сеть.
Стенька Разин
Владимир Гиляровский
[B]I[/B] Гудит Москва. Народ толпами К заставе хлынул, как волна, Вооруженными стрельцами Вся улица запружена. А за заставой зеленеют Цветами яркими луга, Колеблясь, волны ржи желтеют, Реки чернеют берега… Дорога серой полосою Играет змейкой между нив, Окружена живой толпою Высоких придорожных ив. А по дороге пыль клубится И что-то движется вдали: Казак припал к коню и мчится, Конь чуть касается земли. — Везем, встречайте честью гостя. Готовьте два столба ему, Земли немного на погосте, Да попросторнее тюрьму. Везем! И вот уж у заставы Красивых всадников отряд, Они в пыли, их пики ржавы, Пищали за спиной висят. Везут телегу. Палачами окружена телега та, На ней прикованы цепями Сидят два молодца. Уста У них сомкнуты, грустны лица, В глазах то злоба, то туман… Не так к тебе, Москва-столица, Мечтал приехать атаман Низовой вольницы! Со славой, С победой думал он войти, Не к плахе грозной и кровавой Мечтал он голову нести! Не зная неудач и страха, Не охладивши сердца жар, Мечтал он сам вести на плаху Дьяков московских и бояр. Мечтал, а сделалось другое, Как вора, Разина везут, И перед ним встает былое, Картины прошлого бегут: Вот берега родного Дона… Отец замученный… Жена… Вот Русь, народ… Мольбы и стона Полна несчастная страна… Монах угрюмый и высокий, Блестит его орлиный взор… Вот Волги-матушки широкой И моря Каспия простор… Его ватага удалая — Поволжья бурная гроза… И персиянка молодая, Она пред ним… Ее глаза Полны слезой, полны любовью, Полны восторженной мечты… Вот руки, облитые кровью,— И нет на свете красоты! А там все виселицы, битвы, Пожаров беспощадных чад, Убийства в поле, у молитвы, В бою… Вон висельников ряд На Волге, на степных курганах, В покрытых пеплом городах, В расшитых золотом кафтанах, В цветных боярских сапогах… Под Астраханью бой жестокий… Враг убежал, разбитый в прах… А вот он ночью, одинокий, В тюрьме, закованный в цепях… И надо всем Степан смеется, И казнь, и пытки — ничего. Одним лишь больно сердце бьется: Свои же выдали его. [BR] [B]II[/B] Утро ясно встает над Москвою, Солнце ярко кресты золотит, А народ еще с ночи толпою К Красной площади, к казни спешит. Чу, везут! Взволновалась столица, Вся толпа колыхнула волной, Зачернелась над ней колесница С перекладиной, с цепью стальной… Атаман и разбойник мятежный Гордо встал у столба впереди. Он в рубахе одет белоснежной, Крест горит на широкой груди. Рядом с ним и устал, и взволнован, Не высок, но плечист и сутул, На цепи на железной прикован, Фрол идет, удалой эсаул; Брат любимый, рука атамана, Всей душой он был предан ему И, узнав, что забрали Степана, Сам охотно явился в тюрьму. А на черном, высоком помосте Дьяк, с дрожащей бумагой в руках, Ожидает желанного гостя, На лице его злоба и страх, И дождался. На помост высокий Разин с Фролкой спокойно идет, Мирно колокол где-то далекий Православных молиться зовет; Тихо дальние тянутся звуки, А народ недвижимый стоит: Кровожадный, ждет Разина муки — Час молитвы для казни забыт… Подошли. Расковали Степана, Он кого-то глазами искал… Перед взором бойца-атамана, Словно лист, весь народ задрожал. Дьяк указ «про несказанны вины» Прочитал, взял бумагу в карман, И к Степану с секирою длинной Кат пришел… Не дрогнул атаман; А палач и жесток и ужасен, Ноздри вырваны, нет и ушей, Глаз один весь кровавый был красен,— По сложенью медведя сильней. Взял он за руку грозного ката И, промолвив, поник головой: — Перед смертью прими ты за брата, Поменяйся крестом ты со мной. На глазу палача одиноком Бриллиантик слезы заблистал,— Человек тот о прошлом далеком, Может быть, в этот миг вспоминал… Жил и он ведь, как добрые люди, Не была его домом тюрьма, А потом уж коснулося груди, Раскалённое жало клейма, А потом ему уши рубили, Рвали ноздри, ременным кнутом Чуть до смерти его не забили И заставили быть палачом. Омочив свои щеки слезами, Подал крест атаман ему свой — И враги поменялись крестами… — Братья! шепот стоял над толпой… Обнялися ужасные братья, Да, такой не бывало родни, А какие то были объятья — Задушили б медведя они! На восток горячо помолился Атаман, полный воли и сил, И народу кругом поклонился: — Православные, в чем согрубил, Все простите, виновен не мало, Кат за дело Степана казнит, Виноват я… В ответ прозвучало: — Мы прощаем и бог тя простит!.. Поклонился и к крашеной плахе Подошел своей смелой стопой, Расстегнул белый ворот рубахи, Лег… Накрыли Степана доской. — Что ж, руби! Злобно дьяк обратился, Али дело забыл свое кат? — Не могу бить родных — не рядился, Мне Степан по кресту теперь брат, Не могу! И секира упала, По помосту гремя и стуча. Тут народ подивился немало… Дьяк другого позвал палача. Новый кат топором размахнулся, И рука откатилася прочь. Дрогнул помост, народ ужаснулся… Хоть бы стон! Лишь глаза, словно ночь, Черным блеском кого-то искали Близ помоста и сзади вдали… Яркой радостью вдруг засверкали, Знать, желанные очи нашли! Но не вынес той казни Степана, Этих мук, эсаул его Фрол, Как упала рука атамана, Закричал он, испуган и зол… Вдруг глаза непрогляднее мрака Посмотрели на Фролку. Он стих. Крикнул Стенька: — Молчи ты, собака! И нога отлетела в тот миг. Все секира быстрее блистает, Нет ноги и другой нет руки, Голова по помосту мелькает, Тело Разина рубят в куски. Изрубили за ним эсаула, На кол головы их отнесли, А в толпе среди шума и гула Слышно — женщина плачет вдали. Вот ее-то своими глазами Атаман меж народа искал, Поцелуй огневыми очами Перед смертью он ей посылал. Оттого умирал он счастливый, Что напомнил ему ее взор, Дон далекий, родимые нивы, Волги-матушки вольный простор, Все походы его боевые, Где он сам никого не щадил, Оставлял города огневые, Воевод ненавистных казнил…
Другие стихи этого автора
Всего: 95Детство
Иван Суриков
Вот моя деревня: Вот мой дом родной; Вот качусь я в санках По горе крутой; Вот свернулись санки, И я на бок — хлоп! Кубарем качуся Под гору, в сугроб. И друзья-мальчишки, Стоя надо мной, Весело хохочут Над моей бедой. Всё лицо и руки Залепил мне снег… Мне в сугробе горе, А ребятам смех! Но меж тем уж село Солнышко давно; Поднялася вьюга, На небе темно. Весь ты перезябнешь, — Руки не согнёшь, — И домой тихонько, Нехотя бредёшь. Ветхую шубёнку Скинешь с плеч долой; Заберёшься на печь К бабушке седой. И сидишь, ни слова… Тихо всё кругом; Только слышишь: воет Вьюга за окном. В уголке, согнувшись, Лапти дед плетёт; Матушка за прялкой Молча лён прядёт. Избу освещает Огонёк светца; Зимний вечер длится, Длится без конца… И начну у бабки Сказки я просить; И начнёт мне бабка Сказку говорить: Как Иван-царевич Птицу-жар поймал, Как ему невесту Серый волк достал. Слушаю я сказку — Сердце так и мрёт; А в трубе сердито Ветер злой поёт. Я прижмусь к старушке… Тихо речь журчит, И глаза мне крепко Сладкий сон смежит. И во сне мне снятся Чудные края. И Иван-царевич — Это будто я. Вот передо мною Чудный сад цветёт; В том саду большое Дерево растёт. Золотая клетка На сучке висит; В этой клетке птица Точно жар горит; Прыгает в той клетке, Весело поёт, Ярким, чудным светом Сад весь обдаёт. Вот я к ней подкрался И за клетку — хвать! И хотел из сада С птицею бежать. Но не тут-то было! Поднялся шум-звон; Набежала стража В сад со всех сторон. Руки мне скрутили И ведут меня… И, дрожа от страха, Просыпаюсь я. Уж в избу, в окошко, Солнышко глядит; Пред иконой бабка Молится, стоит. Весело текли вы, Детские года! Вас не омрачали Горе и беда.
Утро
Иван Суриков
Ярко светит зорька В небе голубом, Тихо всходит солнце Над большим селом. И сверкает поле Утренней росой, Точно изумрудом Или бирюзой. Сквозь тростник высокий Озеро глядит. Яркими огнями Блещет и горит. И кругом всё тихо, Спит всё крепким сном; Мельница на горке Не дрогнёт крылом. Над крутым оврагом Лес не прошумит, Рожь не колыхнётся, Вольный ветер спит. Но вот, чу! в селеньи Прокричал петух; На свирели звонкой Заиграл пастух. И село большое Пробудилось вдруг; Хлопают ворота, Шум, движенье, стук. Вот гремит телега, Мельница стучит, Над селом птиц стая С криками летит. Мужичок с дровами Едет на базар; С вечною тревогой Шумный день настал.
Сиротой я росла
Иван Суриков
Сиротой я росла, Как былинка в поле; Моя молодость шла У других в неволе. Я с тринадцати лет По людям ходила: Где качала детей, Где коров доила. Светлой радости я, Ласки не видала: Износилась моя Красота, увяла. Износили её Горе да неволя; Знать, такая моя Уродилась доля. Уродилась я Девушкой красивой, Да не дал только Бог Доли мне счастливой. Птичка в тёмном саду Песни распевает, И волчица в лесу Весело играет. Есть у птички гнездо, У волчицы дети — У меня ж ничего, Никого на свете. Ох, бедна я, бедна, Плохо я одета, — Никто замуж меня И не взял за это! Эх ты, доля моя, Доля-сиротинка! Что полынь ты трава, Горькая осинка!
Шум и гам в кабаке
Иван Суриков
Шум и гам в кабаке, Люд честной гуляет; Расходился бедняк, Пляшет, припевает: «Эй, вы, — ну, полно спать! Пей вино со мною! Так и быть, уж тряхну Для друзей мошною! Денег, что ль, с нами нет?.. По рублю на брата! У меня сто рублей Каждая заплата! Не беречь же их стать — Наживёшь заботу; Надавали мне их За мою работу. Проживём — наживём: Мышь башку не съела; А кудрями тряхнём — Подавай лишь дела! А помрём — не возьмём Ничего с собою; И без денег дадут Хату под землёю. Эх, ты, — ну, становись На ребро, копейка! Прочь поди, берегись Ты, судьба-злодейка! Иль постой! погоди! Выпьем-ка со мною! Говорят, у тебя Счастье-то слугою. Может быть, молодцу Ты и улыбнёшься; А не то прочь ступай, — Слез ты не дождёшься!»
День я хлеба не пекла
Иван Суриков
День я хлеба не пекла, Печку не топила — В город с раннего утра Мужа проводила. Два лукошка толокна Продала соседу, И купила я вина, Назвала беседу. Всё плясала да пила; Напилась, свалилась; В это время в избу дверь Тихо отворилась. И с испугом я в двери Увидала мужа. Дети с голода кричат И дрожат от стужи. Поглядел он на меня, Покосился с гневом — И давай меня стегать Плёткою с припевом: **«Как на улице мороз, В хате не топлёно, Нет в лукошках толокна, Хлеба не печёно.** У соседа толокно Детушки хлебают; Отчего же у тебя Зябнут, голодают? О тебя, моя душа, Изобью всю плётку — Не меняй ты никогда Толокна на водку!» Уж стегал меня, стегал, Да, знать, стало жалко: Бросил в угол свою плеть Да схватил он палку. Раза два перекрестил, Плюнул с злостью на пол, Поглядел он на детей — Да и сам заплакал. Ох, мне это толокно Дорого досталось! Две недели на боках, Охая, валялась! Ох, болит моя спина, Голова кружится; Лягу спать, а толокно И во сне мне снится!
Что не жгучая крапивушка
Иван Суриков
Что не жгучая крапивушка В огороде жжётся, колется — Изожгла мне сердце бедное Свекровь-матушка попрёками. "Как у сына-то у нашего Есть с одеждою два короба, А тебя-то взяли бедную. Взяли бедную, что голую". Что ни шаг — руганье, выговор; Что ни шаг — попрёки бедностью; Точно силой навязалась я На их шею, горемычная. От житья такого горького Поневоле очи всплачутся, Потемнеет лицо белое, Точно ноченька осенняя. И стоишь, молчишь, ни слова ты, — Только сердце надрывается, Только горе закипит в груди И слезами оно скажется.
Весна
Иван Суриков
Над землёю воздух дышит День от дня теплее; Стали утром зорьки ярче, На небе светлее. Всходит солнце над землёю С каждым днем всё выше. И весь день, кружась, воркуют Голуби на крыше. Вот и верба нарядилась В белые серёжки, И у хат играют дети, — Веселятся, крошки! Рады солнечному свету, Рады дети воле, И теперь их в душной хате Не удержишь боле. Вот и лёд на речке треснул, Речка зашумела И с себя зимы оковы Сбрасывает смело; Берега крутые роет, Разлилась широко… Плеск и шум воды бурливой Слышен издалёка. В небе тучка набежала, Мелкий дождик сеет… В поле травка показалась, Поле зеленеет. На брединнике, на ивах Развернулись почки, И глядят, как золотые, Светлые листочки. Вот и лес оделся, песни Птичек зазвенели, Над травой цветов головки Ярко запестрели. Хороша весна-царица, В плащ цветной одета! Много в воздухе разлито И тепла, и света…
Летом
Иван Суриков
Вот и лето. Жарко, сухо; От жары нет мочи. Зорька сходится с зарёю, Нет совсем и ночи. По лугам идут работы В утренние росы; Только зорюшка займётся, Звякают уж косы. И ложится под косАми Травушка рядами… Сколько гнёзд шмелиных срежут Косари косами! Вот, сверкнув, коса взмахнула И — одна минута — Уж шмели вверху кружатся: Нет у них приюта. Сколько птичьих гнёзд заденут Косари косою! Сколько малых птичьих деток Покосят с травою! Им не враг косарь, — косою Рад бы их не встретить; Да трава везде густая — Где ж их там заметить!.. Поднялось и заиграло Солнце над полями, Порассыпалось своими Жгучими лучами; По лугам с травы высокой Росу собирает, И от солнечного зноя Поле высыхает. А косить траву сухую — Не косьба, а горе! Косари ушли, и сохнет Сено на просторе. Солнце жарче всё и жарче: На небе ни тучи; Только вьётся над травою Мошек рой летучий; Да шмели, жужжа, кружатся, Над гнездом хлопочут; Да кобылки, не смолкая, На поле стрекочут. Вот и полдень. Вышли бабы На поле толпами, Полувысохшее сено Ворошат граблями. Растрясают, разбивают, По лугу ровняют; А на нём, со смехом, дети Бегают, играют. Растрясли, разворошили, — С плеч долой забота! Завтра за полдень другая Будет им работа: Подгребать сухое сено, Класть его копнами, Да возить домой из поля, Навивать возами. Вот и вечер. Солнце село; Близко время к ночи; Тишина в полях, безлюдье — Кончен день рабочий.
На мосту
Иван Суриков
В раздумьи на мосту стоял Бедняк бездомный одиноко, Осенний ветер бушевал И волны вскидывал высоко. Он думал: «Боже, для чего ж Нас честно в мире жить учили, Когда в ходу одна здесь ложь, О чести ж вовсе позабыли? Я верил в правду на земле, Я честно мыслил и трудился, И что ж? — Морщин лишь на челе Я преждевременных добился. Не рассветал мой мрачный день, Давила жизнь меня сурово, И я скитался, точно тень, Томимый голодом, без крова. Мне жизнь в удел дала нужду И веру в счастье надломила. Чего же я от жизни жду, — Иль вновь моя вернётся сила? Нет, не воротится она, Трудом убита и нуждою, Как ночь осенняя, темна Дорога жизни предо мною…» И вниз глаза он опустил, Томяся думой безысходной, И грустно взор остановил Он на волнах реки холодной. И видит он в глуби речной Ряд жалких жертв суровой доли, Хотевших там найти покой От скорби жизненной и боли. В их лицах бледных и худых Следы страдания и муки, — Недвижен взор стеклянный их И сжаты судорожно руки. Над ними мрачная река Неслась и глухо рокотала… И сжала грудь ему тоска И страхом душу оковала. И поднял взор он к небесам, Надеясь в них найти отраду; Но видит с ужасом и там Одну лишь чёрных туч громаду.
Дубинушка
Иван Суриков
Ой, дубинушка, ты ухни! Дружно мы за труд взялись. Ты, плечо моё, не пухни! Грудь моя, не надорвись! Ну-ко, ну, товарищ, в ногу! Налегай плечом сильней! И тяжёлую дорогу Мы пройдём с тобой скорей. Ой, зелёная, подёрнем! — Друг мой! помни об одном: Нашу силу вырвем с корнем Или многих сбережём. Тех борцов, кому сначала Лёгок труд, кто делу рад, — Вскоре ж — глядь! — всё дело стало Перед множеством преград. Тем помочь нам скоро надо, Кто не видит, где исход, — И разрушатся преграды, — И пойдут они вперёд. Друг! трудящемуся брату Будем смело помогать, Чтоб за пОмогу в уплату Слово доброе принять. За добро добром помянут Люди нас когда-нибудь И судить за то не станут, Что избрали честный путь. Злоба с дочкою покорной, Стоязычной клеветой, Станут нас следить упорно, — Но не страшен злобы вой. Прочь от нас! на мёртвых рухни, — Твой живых не сломит гнёт… Ой, дубинушка, ты ухни! Ой, зелёная, пойдёт!
Трудящемуся брату
Иван Суриков
К тебе, трудящемуся брату, Я обращаюся с мольбой: Не покидай на полдороге Работы, начатой тобой. Не дай в бездействии мертвящем Душе забыться и заснуть, — Трудом тяжёлым и упорным Ты пролагай свой честный путь. И чем бы в жизни ни грозила Тебе судьба, ты твёрдо стой! И будь высокому призванью До гроба верен ты душой, Пусть гром гремит над головою, Но тучи чёрные пройдут. Всё одолеет сила духа, Всё победит упорный труд!
Рябина
Иван Суриков
«Что шумишь, качаясь, Тонкая рябина, Низко наклоняясь Головою к тыну?» — «С ветром речь веду я О своей невзгоде, Что одна расту я В этом огороде. Грустно, сиротинка, Я стою, качаюсь, Что к земле былинка, К тыну нагибаюсь. Там, за тыном, в поле, Над рекой глубокой, На просторе, в воле, Дуб растёт высокий. Как бы я желала К дубу перебраться; Я б тогда не стала Гнуться и качаться. Близко бы ветвями Я к нему прижалась И с его листами День и ночь шепталась. Нет, нельзя рябинке К дубу перебраться! Знать, мне, сиротинке, Век одной качаться».