Смерть Клоринды
Ты победил! противник твой прощает; И ты душе, не телу, друг, прости! Уж тела здесь ничто не устрашает; Но ты меня в спасенье окрести, — И за меня молись! — И утихает От нежных слов вражда в его груди; В их томности пленительный таился Какой-то звук, — и витязь прослезился. Там ручеек под ближнею горой Бежал, журча, в тени уединенной; Наполни шлем студеною водой, Уж он готов творить свой долг священный; Безвестный лик дрожащею рукой Он открывал, печалью сам стесненный, — Взглянул…. и вдруг без чувств недвижим стал. Увы! что зрит? Увы! кого узнал? И смертью с ней он умер бы одною, Но сердце, мысль лишь тем пылают в нем, Чтоб возвратить таинственной водою Жизнь той, кому он смерть дает мечом. Меж тем как он с молитвою святою Свершал обряд в веселии живом, — Ее лицо надеждой просветилось, — Казалось ей, что небо растворилось. — И бледностью фиалок и лилей Затмилася краса ее младая, — И к небесам стремится взор очей, В них благодать по вере обретая, И к витязю в привет, вместо речей, Холодную уж руку простирая… Так, в виде том прелестная лежит — Уже мертва, а мнится, будто спит.
Похожие по настроению
На смерть *** (Я знал ее
Антон Антонович Дельвиг
(сельская элегия) Я знал ее: она была душою Прелестней своего прекрасного лица. Умом живым, мечтательной тоскою, Как бы предчувствием столь раннего конца, Любовию к родным и к нам желаньем счастья, Всем, милая, она несчастлива была, И, как весенний цвет, расцветший в дни несчастья, Она внезапно отцвела. И кто ж? Любовь ей сердце отравила! Она неверного пришельца полюбила: На миг ее пленяся красотой, Он кинулся в объятия другой И навсегда ушел из нашего селенья. Что, что ужаснее любви без разделенья, Простой, доверчивой любви! Несчастная, в душе страдания свои Сокрыла, их самой сестре не поверяла, И грусть безмолвная и жаждущая слез, Как червь цветочный, поедала Ее красу и цвет ланитных роз! Как часто гроб она отцовский посещала! Как часто, видел я, она сидела там С улыбкой, без слезы роптанья на реснице, Как восседит Терпенье на гробнице И улыбается бедам.
Конец
Черубина Габриак
[I]С. Маковскому[/I] Милый рыцарь! Дамы Черной Вы несли цветы учтиво, власти призрака покорный, Вы склонились молчаливо. Храбрый рыцарь! Вы дерзнули приподнять вуаль мой шпагой… Гордый мой венец согнули перед дерзкою отвагой. Бедный рыцарь! Нет отгадки, ухожу незримой в дали… Удержали Вы в перчатке только край моей вуали.
Упал крестоносец средь копий и дыма
Георгий Иванов
Упал крестоносец средь копий и дыма, Упал, не увидев Иерусалима. У сердца прижата стальная перчатка, И на ухо шепчет ему лихорадка: — Зароют, зароют в глубокую яму, Забудешь, забудешь Прекрасную Даму, Глаза голубые, жемчужные плечи… И львиное сердце дрожит, как овечье. А шепот слышнее: — Ответь на вопросец: Не ты ли о славе мечтал, крестоносец, О подвиге бранном, о битве кровавой? Так вот, умирай же, увенчанный славой!
Я знаю, что Вы, светлая, покорно умираете
Илья Эренбург
Я знаю, что Вы, светлая, покорно умираете, Что Вас давно покинули страданье и тоска И, задремавши вечером, Вы тихо-тихо таете, Как тают в горных впадинах уснувшие снега. Вы тихая, Вы хрупкая, взгляну, и мне не верится, Что Вы еще не умерли, что вы еще живы. И мне так странно хочется, затем лишь, чтоб увериться, Рукой слегка дотронуться до Вашей головы. Я Вам пою, и песнею я сердце убаюкаю, Чтоб Вы могли, с улыбкою растаяв, — умереть. Но если б вы увидели, с какою страшной мукою, Когда мне плакать хочется, я начинаю петь…
Добрыня и смерть
Константин Бальмонт
Поехал Добрыня в домашнюю сторону. Закручинился. Хочет домой. Попадалася Смерть на дороге престрашная. Говорит, покачав головой: „Полно ездить по свету, и кровь лить напрасную, кровь невинную в мире струить“. А Добрыня ей: „Ты-то кто? Царь ли, царевич ли? Иль изволишь ты витязем быть?“ Отвечает ему: „Я не царь, не царевич я, и не витязь. Я страшная Смерть“. „Ай ты страшная Смерть, как мечом я взмахну своим, твою голову вскину на твердь!“ „Эй Добрыня, поспей с белым светом проститися, выну пилья, засветят, звеня, Подсеку, эти пилья — невиданно-острые, подсеку, упадешь ты с коня“. Тут взмолился Добрыня: „Ой Смерть ты престрашная! Дай мне сроку на год и на два, За грехи попрощаться, за силу убитую, и о крови промолвить слова“. „Я не дам тебе воли на час на единственный“. — „Дай же сроку на этот лишь час“. „На минуту одну, на минуту не дам его“. — И минута иная зажглась. Подсекла она молодца страшными пильями, и еще, и еще подсекла. И упал тут Добрыня с коня изумленного. И душа из Добрыни ушла.
Шиллер
Константин Фофанов
Перевод стихотворения Шиллера.У ручья красавец юный Вил цветы, печали полн, И глядел, как, увлекая, Гнал их ветер в плеске волн. «Дни мои текут и мчатся, Словно волны в ручейке, И моя поблекла юность, Как цветы в моем венке! Но спросите: почему я Грустен юною душой В дни, когда все улыбнулось С новорожденной весной. Эти тысячи созвучий, Пробуждаясь по весне, Пробуждают, грудь волнуя, Грусть тяжелую во мне. Утешение и радость Мне не даст весна, пока Та, которую люблю я, И близка и далека… К ней простер, тоскуя, руки, — Но исчез мой сладкий бред… Ах, не здесь мое блаженство — И покоя в сердце нет! О, покинь же, дорогая, Гордый замок над горой! Устелю твой путь цветами, Подаренными весной. При тебе ручей яснее, Слышны песни в высоте, — В тесной хижине просторно Очарованной чете».
На смерть барона А.А. Дельвига
Николай Гнедич
Милый, младой наш певец! на могиле, уже мне грозившей, Ты обещался воспеть дружбы прощальную песнь; [1] Так не исполнилось! Я над твоею могилою ранней Слышу надгробный плач дружбы и муз и любви! Бросил ты смертные песни, оставил ты бренную землю, Мрачное царство вражды, грустное светлой душе! В мир неземной ты унесся, небесно-прекрасного алчный; И как над прахом твоим слезы мы льем на земле, Ты, во вратах уже неба, с фиалом бессмертия в длани, Песнь несловесную там с звездами утра поешь! [1] — Покойный Дельвиг, во время опасной моей болезни, в дружеских разговорах, обещал написать стихи в случае смерти моей.
Поединок
Николай Степанович Гумилев
В твоём гербе невинность лилий, В моём — багряные цветы. И близок бой, рога завыли, Сверкнули золотом щиты. Идём, и каждый взгляд упорен, И ухо ловит каждый звук, И серебром жемчужных зёрен Блистают перевязи рук. Я вызван был на поединок Под звуки бубнов и литавр, Среди смеющихся тропинок, Как тигр в саду — угрюмый мавр. Ты — дева-воин песен давних, Тобой гордятся короли, Твоё копьё не знает равных В пределах моря и земли. Страшна борьба меж днём и ночью, Но Богом нам она дана, Чтоб люди видели воочью, Кому победа суждена. Клинки столкнулись — отскочили, И войско в трепете глядит, Как мы схватились и застыли: Ты — гибкость стали, я — гранит. Меня слепит твой взгляд упорный, Твои сомкнутые уста, Я задыхаюсь в муке чёрной, И побеждает красота. Я пал… и молнией победной Сверкнул и в тело впился нож… Тебе восторг — мой стон последний, Моя прерывистая дрожь. И ты уходишь в славе ратной, Толпа поёт тебе хвалы, Но ты воротишься обратно, Одна, в плаще весенней мглы. И над равниной дымно-белой Мерцая шлемом золотым, Найдёшь мой труп окоченелый И снова склонишься над ним: «Люблю! О, помни это слово, Я сохраню его всегда, Тебя убила я живого, Но не забуду никогда». Лучи, сокройтеся назад вы… Но заалела пена рек, Уходишь ты, с тобою клятвы, Ненарушимые вовек. Ещё не умер звук рыданий, Ещё шуршит твой белый шёлк, А уж ко мне ползет в тумане Нетерпеливо-жадный волк.
Рыцарь Тогенбург
Василий Андреевич Жуковский
«Сладко мне твоей сестрою, Милый рыцарь, быть; Но любовию иною Не могу любить: При разлуке, при свиданье Сердце в тишине — И любви твоей страданье Непонятно мне». Он глядит с немой печалью — Участь решена: Руку сжал ей; крепкой сталью Грудь обложена; Звонкий рог созвал дружину; Все уж на конях; И помчались в Палестину, Крест на раменах. Уж в толпе врагов сверкают Грозно шлемы их; Уж отвагой изумляют Чуждых и своих. Тогенбург лишь выйдет к бою — Сарацин бежит... Но душа в нем всё тоскою Прежнею болит. Год прошел без утоленья... Нет уж сил страдать; Не найти ему забвенья — И покинул рать. Зрит корабль — шумят ветрилы, Бьет в корму волна — Сел и поплыл в край тот милый, Где цветет она. Но стучится к ней напрасно В двери пилигрим; Ах, они с молвой ужасной Отперлись пред ним: «Узы вечного обета Приняла она; И, погибшая для света, Богу отдана». Пышны праотцев палаты Бросить он спешит; Навсегда покинул латы; Конь навек забыт; Власяной покрыт одеждой Инок в цвете лет, Не украшенный надеждой Он оставил свет. И в убогой келье скрылся Близ долины той, Где меж темных лип светился Монастырь святой: Там — сияло ль утро ясно, Вечер ли темнел — В ожиданьи, с мукой страстной, Он один сидел. И душе его унылой Счастье там одно: Дожидаться, чтоб у милой Стукнуло окно, Чтоб прекрасная явилась, Чтоб от вышины В тихий дол лицом склонилась, Ангел тишины. И, дождавшися, на ложе Простирался он; И надежда: завтра то же! Услаждала сон. Время годы уводило... Для него ж одно: Ждать, как ждал он, чтоб у милой Стукнуло окно; Чтоб прекрасная явилась; Чтоб от вышины В тихий дол лицом склонилась, Ангел тишины. Раз — туманно утро было — Мертв он там сидел, Бледен ликом, и уныло На окно глядел.*
Смерть розы
Владимир Бенедиктов
Весна прилетела; обкинулся зеленью куст; Вот цветов у куста, оживленного снова, Коснулся шипка молодого Дыханьем божественных уст — И роза возникла, дохнула, раскрылась, прозрела, Сладчайший кругом аромат разлила и зарей заалела. И ангел цветов от прекрасной нейдет И, пестрое царство свое забывая И только над юною розой порхая, В святом умиленьи поет: Рдей, царица дней прекрасных! Вешней радостью дыша, Льется негой струй небесных Из листков полутелесных Ароматная душа. Век твой красен, хоть не долог: Вся ты прелесть, вся любовь; Сладкий сок твой — счастье пчелок; Алый лист твой — брачный полог Золотистых мотыльков. Люди добрые голубят, Любят пышный цвет полей; Ах, они ж тебя и сгубят: Люди губят все, что любят, — Так ведется у людей! Сбылось предвещанье — и юноша розу сорвал, И девы украсил чело этой пламенной жатвой, И девы привет с обольстительной клятвой Отрадно ему прозвучал. Но что ж? Не поблек еще цвет, от родного куста отделенной, Как девы с приколотой розой чело омрачилось изменой. Оставленный юноша долго потом Страдал в воздаянье за пагубу розы; Но вот уж и он осушил свои слезы, А плачущий ангел порхал, безутешен, над сирым кустом.
Другие стихи этого автора
Всего: 146Моя молитва
Иван Козлов
О ты, кого хвалить не смею, Творец всего, спаситель мой; Но ты, к кому я пламенею Моим всем сердцем, всей душой! Кто, по своей небесной воле, Грехи любовью превозмог, Приник страдальцев к бедной доле, Кто друг и брат, отец и бог; Кто солнца яркими лучами Сияет мне в красе денной И огнезвездными зарями Всегда горит в тиши ночной; Крушитель зла, судья верховный, Кто нас спасает от сетей И ставит против тьмы греховной Всю бездну благости своей! — Услышь, Христос, мое моленье, Мой дух собою озари И сердца бурного волненье, Как зыбь морскую, усмири; Прими меня в свою обитель,- Я блудный сын, — ты отче мой; И, как над Лазарем, спаситель, О, прослезися надо мной! Меня не крест мой ужасает, — Страданье верою цветет, Сам бог кресты нам посылает, А крест наш бога нам дает; Тебе вослед идти готовый, Молю, чтоб дух мой подкрепил, Хочу носить венец терновый, — Ты сам, Христос, его носил. Но в мрачном, горестном уделе, Хоть я без ног и без очей,— Еще горит в убитом теле Пожар бунтующих страстей; В тебе одном моя надежда, Ты радость, свет и тишина; Да будет брачная одежда Рабу строптивому дана. Тревожной совести угрозы, О милосердый, успокой; Ты видишь покаянья слезы, — Молю, не вниди в суд со мной. Ты всемогущ, а я бессильный, Ты царь миров, а я убог, Бессмертен ты — я прах могильный, Я быстрый миг — ты вечный бог! О, дай, чтоб верою святою Рассеял я туман страстей И чтоб безоблачной душою Прощал врагам, любил друзей; Чтоб луч отрадный упованья Всегда мне в сердце проникал, Чтоб помнил я благодеянья, Чтоб оскорбленья забывал! И на тебя я уповаю; Как сладко мне любить тебя! Твоей я благости вверяю Жену, детей, всего себя! О, искупя невинной кровью Виновный, грешный мир земной, — Пребудь божественной любовью Везде, всегда, во мне, со мной!
Шимановской
Иван Козлов
Когда твой ропот вдохновенный Звучит сердечною тоской И я, невольно изумленный, Пленяюсь дивною игрой,- Мой дух тогда с тобой летает В безвинный мрак тревожных дней И свиток тайный развивает Судьбы взволнованной твоей. Не твой был жребий веселиться На светлой, радостной заре; Но пламень в облаке родится. И в сладостной твоей игре Не та б мелодия дышала, Не так бы чувством ты цвела,- Когда б ты слез не проливала, Печаль душой не обняла.
Жуковскому
Иван Козлов
Уже бьет полночь — Новый год,— И я тревожною душою Молю подателя щедрот, Чтоб он хранил меня с женою, С детьми моими — и с тобою, Чтоб мне в тиши мой век прожить, Всё тех же, так же всё любить. Молю творца, чтоб дал мне вновь В печали твердость с умиленьем, Чтобы молитва, чтоб любовь Всегда мне были утешеньем, Чтоб я встречался с вдохновеньем, Чтоб сердцем я не остывал, Чтоб думал, чувствовал, мечтал. Молю, чтоб светлый гений твой, Певец, всегда тебя лелеял, И чтоб ты сад прекрасный свой Цветами новыми усеял, Чтоб аромат от них мне веял, Как летом свежий ветерок, Отраду в темный уголок.О друг! Прелестен божий свет С любовью, дружбою, мечтами; При теплой вере горя нет; Она дружит нас с небесами. В страданьях, в радости он с нами, Во всем печать его щедрот: Благословим же Новый год!
Жнецы
Иван Козлов
Однажды вечерел прекрасный летний день, Дышала негою зеленых рощей тень. Я там бродил один, где синими волнами От Кунцевских холмов, струяся под Филями, Шумит Москва-река; и дух пленялся мой Занятья сельского священной простотой, Богатой жатвою в душистом тихом поле И песнями жнецов, счастливых в бедной доле. Их острые серпы меж нив везде блестят, Колосья желтые под ними вкруг лежат, И, собраны жнецов женами молодыми, Они уж связаны снопами золотыми; И труд полезный всем, далекий от тревог, Улыбкою отца благословляет бог. Уж солнце гаснуло, багровый блеск бросая; На жниве кончилась работа полевая, Радушные жнецы идут уже домой. Один, во цвете лет, стоял передо мной. Его жена мой взор красою удивляла; С младенцем радостным счастливая играла И в кудри темные вплетала васильки, Колосья желтые и алые цветки. А жнец на них смотрел, и вид его веселый Являл, что жар любви живит удел тяжелый; В отрадный свой приют уже сбирался он… С кладбища сельского летит вечерний звон,- И к тихим небесам взор пылкий устремился: Отец и муж, душой за милых он молился, Колена преклонив. Дум набожных полна, Младенца ясного взяла его жена, Ручонки на груди крестом ему сложила, И, мнилось, благодать их свыше осенила. Но дремлет всё кругом; серебряный туман Таинственной луной рассыпан по снопам, Горит небесный свод нетленными звездами,- Час тайный на полях, час тайный над волнами. И я под ивою сидел обворожен, И думал: в жатве той я видел райский сон. И много с той поры, лет много миновало, Затмилась жизнь моя,- но чувство не увяло. Томленьем сокрушен, в суровой тме ночей, То поле, те жнецы — всегда в душе моей; И я, лишенный ног, и я, покинут зреньем,- Я сердцем к ним стремлюсь, лечу воображеньем, Моленье слышу их,- и сельская чета Раздумья моего любимая мечта.
Вечерний звон
Иван Козлов
Вечерний звон, вечерний звон! Как много дум наводит он О юных днях в краю родном, Где я любил, где отчий дом, И как я, с ним навек простясь, Там слушал звон в последний раз! Уже не зреть мне светлых дней Весны обманчивой моей! И сколько нет теперь в живых Тогда веселых, молодых! И крепок их могильный сон; Не слышен им вечерний звон. Лежать и мне в земле сырой! Напев унывный надо мной В долине ветер разнесет; Другой певец по ней пройдет, И уж не я, а будет он В раздумье петь вечерний звон!
Элегия (О ты, звезда любви)
Иван Козлов
О ты, звезда любви, еще на небесах, Диана, не блестишь в пленительных лучах! В долины под холмом, где ток шумит игривый, Сияние пролей на путь мой торопливый. Нейду я похищать чужое в тьме ночной Иль путника губить преступною рукой, Но я люблю, любим, мое одно желанье — С прелестной нимфою в тиши найти свиданье; Она прекрасных всех прекраснее, милей, Как ты полночных звезд красою всех светлей.
Бессонница
Иван Козлов
В часы отрадной тишины Не знают сна печальны очи; И призрак милой старины Теснится в грудь со мраком ночи; И живы в памяти моей Веселье, слезы юных дней, Вся прелесть, ложь любовных снов, И тайных встреч, и нежных слов, И те красы, которых цвет Убит грозой — и здесь уж нет! И сколько радостных сердец Блаженству видели конец! Так прежнее ночной порою Мою волнует грудь, И думы, сжатые тоскою, Мешают мне уснуть. Смотрю ли вдаль — одни печали; Смотрю ль кругом — моих друзей, Как желтый лист осенних дней, Метели бурные умчали. Мне мнится: с пасмурным челом Хожу в покое я пустом, В котором прежде я бывал, Где я веселый пировал; Но уж огни погашены, Гирлянды сняты со стены, Давно разъехались друзья, И в нем один остался я. И прежнее ночной порою Мою волнует грудь, И думы, сжатые тоскою, Мешают мне уснуть!
Венецианская ночь
Иван Козлов
Ночь весенняя дышала Светло-южною красой; Тихо Брента протекала, Серебримая луной; Отражен волной огнистой Блеск прозрачных облаков, И восходит пар душистый От зеленых берегов. Свод лазурный, томный ропот Чуть дробимые волны, Померанцев, миртов шепот И любовный свет луны, Упоенья аромата И цветов и свежих трав, И вдали напев Торквата Гармонических октав — Все вливает тайно радость, Чувствам снится дивный мир, Сердце бьется, мчится младость На любви весенний пир; По водам скользят гондолы, Искры брызжут под веслом, Звуки нежной баркаролы Веют легким ветерком. Что же, что не видно боле Над игривою рекой В светло-убранной гондоле Той красавицы младой, Чья улыбка, образ милый Волновали все сердца И пленяли дух унылый Исступленного певца? Нет ее: она тоскою В замок свой удалена; Там живет одна с мечтою, Тороплива и мрачна. Не мила ей прелесть ночи, Не манит сребристый ток, И задумчивые очи Смотрят томно на восток. Но густее тень ночная; И красот цветущий рой, В неге страстной утопая, Покидает пир ночной. Стихли пышные забавы, Все спокойно на реке, Лишь Торкватовы октавы Раздаются вдалеке. Вот прекрасная выходит На чугунное крыльцо; Месяц бледно луч наводит На печальное лицо; В русых локонах небрежных Рисовался легкий стан, И на персях белоснежных Изумрудный талисман! Уж в гондоле одинокой К той скале она плывет, Где под башнею высокой Море бурное ревет. Там певца воспоминанье В сердце пламенном живей, Там любви очарованье С отголоском прежних дней. И в мечтах она внимала, Как полночный вещий бой Медь гудящая сливала С вечно-шумною волной, Не мила ей прелесть ночи, Душен свежий ветерок, И задумчивые очи Смотрят томно на восток. Тучи тянутся грядою, Затмевается луна; Ясный свод оделся мглою; Тьма внезапная страшна. Вдруг гондола осветилась, И звезда на высоте По востоку покатилась И пропала в темноте. И во тьме с востока веет Тихогласный ветерок; Факел дальний пламенеет,- Мчится по морю челнок. В нем уныло молодая Тень знакомая сидит, Подле арфа золотая, Меч под факелом блестит. Не играйте, не звучите, Струны дерзкие мои: Славной тени не гневите!.. О! свободы и любви Где же, где певец чудесный? Иль его не сыщет взор? Иль угас огонь небесный, Как блестящий метеор?
Романс (Есть тихая роща)
Иван Козлов
Есть тихая роща у быстрых ключей; И днем там и ночью поет соловей; Там светлые воды приветно текут, Там алые розы, красуясь, цветут. В ту пору, как младость манила мечтать, В той роще любила я часто гулять; Любуясь цветами под тенью густой, Я слышала песни — и млела душой. Той рощи зеленой мне век не забыть! Места наслажденья, как вас не любить! Но с летом уж скоро и радость пройдет, И душу невольно раздумье берет: «Ах! в роще зеленой, у быстрых ключей, Всё так ли, как прежде, поет соловей? И алые розы осенней порой Цветут ли всё так же над светлой струей?» Нет, розы увяли, мутнее струя, И в роще не слышно теперь соловья! Когда же, красуясь, там розы цвели, Их часто срывали, венками плели; Блеск нежных листочков хотя помрачен, В росе ароматной их дух сохранен. И воздух свежится душистой росой; Весна миновала — а веет весной. Так памятью можно в минувшем нам жить И чувств упоенья в душе сохранить; Так веет отрадно и поздней порой Бывалая прелесть любви молодой! Не вовсе же радости время возьмет: Пусть младость увянет, но сердце цветет. И сладко мне помнить, как пел соловей, И розы, и рощу у быстрых ключей!
Пленный грек в темнице
Иван Козлов
Родина святая, Край прелестный мой! Всё тобой мечтая, Рвусь к тебе душой. Но, увы, в неволе Держат здесь меня, И на ратном поле Не сражаюсь я! День и ночь терзался Я судьбой твоей, В сердце отдавался Звук твоих цепей. Можно ль однородным Братьев позабыть? Ах, иль быть свободным, Иль совсем не быть! И с друзьями смело Гибельной грозой За святое дело Мы помчались в бой. Но, увы, в неволе Держат здесь меня, И на ратном поле Не сражаюсь я! И в плену не знаю, Как война горит; Вести ожидаю — Мимо весть летит. Слух убийств несется, Страшной мести след; Кровь родная льется,— А меня там нет! Ах, средь бури зреет Плод, свобода, твой! День твой ясный рдеет Пламенной зарей! Узник неизвестный, Пусть страдаю я,— Лишь бы, край прелестный, Вольным знать тебя!
Плач Ярославны
Иван Козлов
То не кукушка в роще темной Кукует рано на заре — В Путивле плачет Ярославна, Одна, на городской стене: «Я покину бор сосновый, Вдоль Дуная полечу, И в Каяль-реке бобровый Я рукав мой обмочу; Я домчусь к родному стану, Где кипел кровавый бой, Князю я обмою рану На груди его младой». В Путивле плачет Ярославна, Зарей, на городской стене: «Ветер, ветер, о могучий, Буйный ветер! что шумишь? Что ты в небе черны тучи И вздымаешь и клубишь? Что ты легкими крылами Возмутил поток реки, Вея ханскими стрелами На родимые полки?» В Путивле плачет Ярославна, Зарей, на городской стене: «В облаках ли тесно веять С гор крутых чужой земли, Если хочешь ты лелеять В синем море корабли? Что же страхом ты усеял Нашу долю? для чего По ковыль-траве развеял Радость сердца моего?» В Путивле плачет Ярославна, Зарей, на городской стене: «Днепр мой славный! ты волнами Скалы половцев пробил; Святослав с богатырями По тебе свой бег стремил,— Не волнуй же, Днепр широкий, Быстрый ток студеных вод, Ими князь мой черноокий В Русь святую поплывет». В Путивле плачет Ярославна, Зарей, на городской стене: «О река! отдай мне друга — На волнах его лелей, Чтобы грустная подруга Обняла его скорей; Чтоб я боле не видала Вещих ужасов во сне, Чтоб я слез к нему не слала Синим морем на заре». В Путивле плачет Ярославна, Зарей, на городской стене: «Солнце, солнце, ты сияешь Всем прекрасно и светло! В знойном поле что сжигаешь Войско друга моего? Жажда луки с тетивами Иссушила в их руках, И печаль колчан с стрелами Заложила на плечах». И тихо в терем Ярославна Уходит с городской стены.
Не наяву и не во сне
Иван Козлов
And song that said a thousand things. *Откинув думой жизнь земную, Смотрю я робко в темну даль; Не знаю сам, о чем тоскую, Не знаю сам, чего мне жаль. Волной, меж камнями дробимой, Лучом серебряной луны, Зарею, песнию любимой Внезапно чувства смущены. Надежда, страх, воспоминанья Теснятся тихо вкруг меня; Души невольного мечтанья В словах мне выразить нельзя. Какой-то мрачностью унылой Темнеет ясность прежних дней; Манит, мелькает призрак милой, Пленяя взор во тьме ночей. И мнится мне: я слышу пенье Из-под туманных облаков… И тайное мое волненье Лелеять сердцем я готов. Как много было в песне той!*