Псковский реестр

для М. Б.

Не спутать бы азарт и страсть (не дай нам, Господь). Припомни март, семейство Найман. Припомни Псков, гусей и вполнакала фонарики, музей, «Мытьё» Шагала.

Уколы на бегу (не шпилькой — пикой!); сто маковок в снегу; на льду Великой катанье, говоря по правде, сдуру, сугробы, снегири, температуру.

Ещё — объятий плен, от жара смелый, и вязаный твой шлем из шерсти белой. И чёрного коня, и взгляд, печалью сокрытый — от меня — как плечи — шалью.

Кусты и пустыри, деревья, кроны, холмы, монастыри, кресты, вороны. И фрески те (в пыли), где, молвить строго, от Бога, от земли равно немного.

Мгновенье — и прерву, ещё лишь горстка: припомни синеву снегов Изборска, где разум мой парил, как некий облак, и времени дарил мой ФЭД наш облик.

О синева бойниц (глазниц)! Домашний барраж крикливых птиц над каждой башней, и дальше (оборви!) простор с разбега. И колыбель любви — белее снега!

Припоминай и впредь (хотя в разлуке уже не разглядеть: а кто там — в люльке) те кручи и поля, такси в равнине, бифштексы, шницеля — долги поныне.

Умей же по полям, по стрелкам, вёрстам, по занятым рублям (почти по звёздам!), по формам без души со всем искусством Колумба (о спеши!) вернуться к чувствам.

Ведь в том и суть примет (хотя бы в призме разлук): любой предмет — свидетель жизни. Пространство и года (мгновений груда), ответы на «когда», «куда», «откуда».

Впустив тебя в музей (зеркальных зальцев), пусть отпечаток сей и вправду пальцев, чуть отрезвит тебя — придёт на помощь отдавшей вдруг себя на миг, на полночь,

сомнениям во власть и укоризне, — когда печётся страсть о долгой жизни на некой высоте, как звук в концерте, забыв о долготе, — о сроках смерти!

И нежности приют и грусти вестник, нарушивши уют, любви ровесник — с пушинкой над губой стихотворенье — пусть радует собой хотя бы зренье.