Почтенный Оливье, побрив меня, сказал…
Почтенный Оливье, побрив меня, сказал: «Мне жаль моих французов бедных В министры им меня Господь послал И Трубникова дал наместо труб победных».
Похожие по настроению
Послание В.Л. Пушкину (Скажи, парнасский мой отец…)
Александр Сергеевич Пушкин
Скажи, парнасский мой отец, Неужто верных муз любовник Не может нежный быть певец И вместе гвардии полковник? Ужели тот, кто иногда Жжет ладан Аполлону даром, За честь не смеет без стыда Жечь порох на войне с гусаром И, если можно, города? Беллона, Муза и Венера, Вот, кажется, святая вера Дней наших всякого певца. Я шлюсь на русского Буфлера И на Дениса храбреца, Но не на Глинку офицера, Довольно плоского певца; Не нужно мне его примера… Ты скажешь: «Перестань, болтун! Будь человек, а не драгун; Парады, караул, ученья — Всё это оды не внушит, А только душу иссушит, И к Марину для награжденья, Быть может, прямо за Коцит Пошлют читать его творенья. Послушай дяди, милый мой: Ступай себе к слепой Фемиде Иль к дипломатике косой! Кропай, мой друг, посланья к Лиде, Оставь военные грехи И в сладостях успокоенья Пиши сенатские решенья И пятистопные стихи; И не с гусарского корнета, — Возьми пример с того поэта, С того, которого рука Нарисовала Ермака В снегах незнаемого света, И плен могучего Мегмета, И мужа модного рога, Который, милостию бога, Министр и сладостный певец, Был строгой чести образец, Как образец он будет слога». Всё так, почтенный дядя мой, Почтен, кто глупости людской Решит запутанные споры; Умен, кто хитрости рукой Переплетает меж собой Дипломатические вздоры И правит нашею судьбой. Смешон, конечно, мирный воин, И эпиграммы самой злой В известных «Святках» он достоин. Но что прелестней и живей Войны, сражений и пожаров, Кровавых и пустых полей, Бивака, рыцарских ударов? И что завидней бранных дней Не слишком мудрых усачей, Но сердцем истинных гусароь Они живут в своих шатрах, Вдали забав и нег и граций, Как жил бессмертный трус Гораций В тибурских сумрачных лесах; Не знают света принужденья, Не ведают, что скука, страх; Дают обеды и сраженья, Поют и рубятся в боях. Счастлив, кто мил и страшен миру; О ком за песни, за дела Гремит правдивая хвала; Кто славил Марса и Темиру И бранную повесил лиру Меж верной сабли и седла. Но вы, враги трудов и славы, Питомцы Феба и забавы, Вы, мирной праздности друзья Шепну вам на-ухо: вы правы, И с вами соглашаюсь я! Бог создал для себя природу, Свой рай и счастие глупцам, Злословие, мужчин и моду, Конечно, для забавы дам, Заботы знатному народу, Дурачество для всех, — а нам Уединенье и свободу! 1817 г.
Отрывок
Алексей Константинович Толстой
(РЕЧЬ ИДЕТ О БАРОНЕ ВЕЛЬО) 1Разных лент схватил он радугу, Дело ж почты — дело дрянь: Адресованные в Ладогу, Письма едут в Еривань. 2Телеграммы заблуждаются По неведомым путям, Иль совсем не получаются, Иль со вздором пополам. 3Пишет к другу друг встревоженный: «Твоего взял сына тиф!» Тот читает, что таможенный Изменяется тариф. 4Пишет в Рыльск Петров к Сазонову: «Наши цены поднялись» — Телеграмма ж к Артамонову Так и катится в Тифлис. 5Много вышло злополучия Через это и вреда; Одного такого случая Не забуду никогда:б Телеграфною депешею Городничий извещен, Что «идет колонной пешею На него Hаполеон». 7Город весь пришел в волнение, Всполошился мал и стар; Запирается правление, Разбегается базар. 8Пошептавшись, Фекла с Домною Испекли по пирогу И за дверию огромною Припасают кочергу. 9Сам помощник городничего В них поддерживает дух И к заставе с рынка птичьего Инвалидов ставит двух. 10Вся семья купцов Ворониных Заболела наповал, Поп о древних вавилонянах В церкве проповедь сказал. 11Городничиха сбирается Уж на жертву, как Юдифь, Косметиком натирается, Городничий еле жив. 12Недоступна чувству узкому, Дочь их рядится сама; Говорит: «К вождю французскому Я хочу идти с мама! 13Вместе в жертву, чай, с охотою Примет нас Наполеон; Ах, зачем пришел с пехотою, А не с конницею он!» 14И в заставу, бредя кровию, Мать и дочь идут пешком, Тащут старую Прасковию За собой с пустым мешком. 15До зари за огородами Вместе бродят дочь и мать, Но грядущего с народами Бонапарта не видать. 16Неудачею печалимы, Приплелись они домой: «Ни вождя не отыскали мы, Ни колонны никакой! 17Видно, все, и с квартирьерами, Провалились на мосту, Что построен инженерами О великом о посту!» 18Городничий удивляется: «Что же видели вы там?» «Только видели: валяется У заставы всякий хлам, 19Да дорогой с поросятами Шла Аверкина свинья; Мы ее толкнули пятами Мимоходом, дочь и я; 20Да дьячок отца Виталия С нами встретился, пострел, Но и он-то нас, каналия, Обесчестить не хотел!» 21Городничий обижается: «Вишь, мошенник, грубиян! Пусть же мне не попадается В первый раз, как будет пьян! 22Но, однако же, вы видели Аванпост или пикет?» «Ах, папаша, нас обидели, И пикета даже нет!» 23Городничий изумляется, Сам в уезд летит стремглав И в Конторе там справляется, Что сдано на телеграф? 24Суть депеши скоро сыскана, Просто значилося в ней: «Под чиновника Распрыскина Выдать тройку лошадей».
Почтенный Оливье, побрив меня, сказал
Алексей Апухтин
Почтенный Оливье, побрив меня, сказал: «Мне жаль моих французов бедных В министры им меня Господь послал И Трубникова дал наместо труб победных».
Оделся Ахен весь зелеными ветвями
Черубина Габриак
Оделся Ахен весь зелеными ветвями. Для милой Франции окончена печаль; Сегодня отдала ей голубая даль Любимых сыновей, не сломленных врагами.Суровые идут, закованные в сталь, Бароны Франции блестящими рядами, И помнят их сердца за медными щитами И пьяный бред побед, и грустный Ронсеваль.Средь радостной толпы у светлого дворца Стоит красавица близ мраморного входа, То — гордость Франции — задумчивая Ода.Но алый сок гранат сбежал с ее лица, Упала на песок зеленая гирлянда… Меж пэров Франции нет рыцаря Роланда.
В одежде гордого сеньора
Илья Эренбург
В одежде гордого сеньора На сцену выхода я ждал, Но по ошибке режиссера На пять столетий опоздал. Влача тяжелые доспехи И замедляя ровный шаг, Я прохожу при громком смехе Забавы жаждущих зевак. Теперь бы, предлагая даме Свой меч рукою осенить, Умчатся с верными слугами На швабов ужас наводить. А после с строгим капелланом Благодарить Святую Мать И перед мрачным Ватиканом Покорно голову склонять. Но кто теперь поверит в Бога? Над Ним смеется сам аббат, И только пристально и строго О Нем преданья говорят. Как жалобно сверкают латы При электрических огнях, И звуки рыцарской расплаты На сильных не наводят страх. А мне осталось только плавно Слагать усталые стихи. И пусть они звучат забавно, Я их пою, они — мои.
Ах, тошно мне…
Кондратий Рылеев
Ах, тошно мне И в родной стороне: Всё в неволе, В тяжкой доле, Видно, век вековать. Долго ль русский народ Будет рухлядью господ, И людями, Как скотами, Долго ль будут торговать? Кто же нас кабалил, Кто им барство присудил И над нами, Бедняками, Будто с плетью посадил? По две шкуры с нас дерут, Мы посеем — они жнут, И свобода У народа Силой бар задушена. А что силой отнято, Силой выручим мы то. И в приволье, На раздолье Стариною заживем. А теперь господа Грабят нас без стыда, И обманом Их карманом Стала наша мошна. Баре с земским судом И с приходским попом Нас морочат И волочат По дорогам да судам. А уж правды нигде Не ищи, мужик, в суде, Без синюхи Судьи глухи, Без вины ты виноват. Чтоб в палату дойти, Прежде сторожу плати, За бумагу, За отвагу — Ты за всё, про всё давай! Там же каждая душа Покривится из гроша: Заседатель, Председатель, Заодно с секретарем. Нас поборами царь Иссушил, как сухарь: То дороги, То налоги Разорили нас вконец. А под царским орлом Ядом потчуют с вином, И народу Лишь за воду Велят вчетверо платить. Уж так худо на Руси, Что и боже упаси! Всех затеев Аракчеев И всему тому виной. Он царя подстрекнет, Царь указ подмахнет. Ему шутка, А нам жутко, Тошно так, что ой, ой, ой! А до бога высоко, До царя далеко, Да мы сами Ведь с усами, Так мотай себе на ус.
Другу (Не искушай меня бесплодно)
Николай Языков
Не искушай меня бесплодно, Не призывай на Геликон: Не раб я черни благородной, Ее закон — не мой закон. Пусть слух ее ласкают жадной Певцы — ровесники ее; Ей слушать песни их отрадно, Они для ней своя семья: Ни вкус, ни век, ни просвещенье Не разграничивают их; Ее приводит в восхищенье Безжизненный, но звучный стих. Так песнь простая поселянки Пленяет поселян простых; Так песни буйные цыганки Приятней арий для иных. Не искушай меня бесплодно, Не призывай на Геликон: Не раб я черни благородной, Ее закон — не мой закон. Когда б парнасский повелитель Меня младенца полюбил; Когда б прекрасного даритель Меня прекрасным наделил; Была б и я поэтом славным; Я гласом стройным и забавным Певала б громкие дела, Отрады Бахуса, вина, Киприды милой упоенья, Или подобное тому. Но дар отрадный песнопенья Отказан духу моему, И не могу я мыслей, чувства В немногих рифмах заключить — И тоном высшего искусства Пред каждым их проговорить. Я прозой чистою пленяюсь, И ею всюду объясняюсь; Примите ж в прозе мой привет: «Пусть ангел вашего явленья Вас охраняет много лет, И пусть святое провиденье Вас удалит от зол и бед! Пусть ваши дни — всегда блистая Лишь видят радость и покой, Как легкокрылого дни мая Все кажут радость и покой!»
Чему завидовать, что некий господин
Петр Ершов
Чему завидовать, что некий господин В превосходительный пожалован был чин. Когда бы ум его на миг хоть прояснился, То сам бы своего он чина постыдился!
К перу моему (В посланиях моих)
Петр Вяземский
. . . . . . .В посланиях моих Нескромности твоей доносчик — каждый стих. Всегда я заведен болтливостью твоею, Все выскажешь тотчас, что на сердце имею. Хочу ли намекнуть об авторе смешном, Вздыхалов, как живой, на острии твоем. Невеждой нужно ль мне докончить стих начатый? Любой славянофил в мой стих идет заплатой. И кто мне право дал, вооружась тобой, Парнасской братьи быть убийцей-судией? Мне-ль, славе чуждому, других в стихах бесславить? Мне-ль, быв зачинщиком неправедной войны, Бессовестно казнить виновных без вины? Или могу в вину по чести я поставить Иному комику, что за дурной успех Он попытался нас трагедией забавить, Как увенчал ее единодушный смех? Прямой талант деспот, и властен он на сцене Дать Талии колпак, игрушку Мельпомене. Иль, вопреки уму, падет мой приговор На од торжественных торжественный набор, Сих обреченных жертв гостеприимной Леты, Которым душат нас бездушные поэты? Давно, не мне чета, от них зевает Двор. Но как не оскорбляй, рифмач, рассудок здравый, В глазах увенчанной премудрости и славы, Под милостивый он подходит манифест. Виновник и вина равно забыты оба; Без нас их колыбель стоит в преддверии гроба; Пускай живут они пока их моль не съест!
Прекрасная Елена
Владимир Владимирович Маяковский
[I](Очень веселая французская оперетка. Этак смеяться приходится редко)[/I] Раз три француза спорить стали. Спорят день и спорят ночь: на Руси заголодали, надо русским, мол, помочь. Ну и ну, французы эти — прямо ангелы, точь-в-точь: забывают всё на свете, лишь бы нищему помочь. Спор кипит, — от спора в мыле. Только слышно: «ах» да «ох». Наконец создать решили комитет из них из трех. Ну и ну, сии французы, буржуа солидных лет, что-то очень толстопузы — посмотреть бы их на свет. Первый По — в огромном чине, генерал французских войск. Всех смутьян по сей причине рад громить и вдрызг и в лоск. Ну и ну, с французом с этим «вив» от всей души оря, не попасть бы снова в сети их величества царя. Вот второй. Москве, признаться, не забыть фигуру сью. На войне разков в пятнадцать округлил живот мусью. Ну и ну, не тешась ложью, присмотрите за Жиро ж: вместо помощи Поволжью, как бы сам не выжрал рожь. Ну, а третий — Нуланс, значит, — друг царя и Колчака. Уж давно по милым плачет Вечека и Эмчека. Ну и ну, с таким громилой дело помощи не сшить. У французов нрав премилый: как сумели рассмешить!
Другие стихи этого автора
Всего: 5428
Иннокентий Анненский
Девиз Таинственной похож На опрокинутое 8: Она - отраднейшая ложь Из всех, что мы в сознаньи носим. В кругу эмалевых минут Ее свершаются обеты, А в сумрак звездами блеснут Иль ветром полночи пропеты. Но где светил погасших лик Остановил для нас теченье, Там Бесконечность - только миг, Дробимый молнией мученья. В качестве загл. - математический знак бесконечности. В кругу эмалевых минут Имеется в виду эмалевый циферблат часов.
Братские могилы
Иннокентий Анненский
Волны тяжки и свинцовы, Кажет темным белый камень, И кует земле оковы Позабытый небом пламень.Облака повисли с высей, Помутнелы — ослабелы, Точно кисти в кипарисе Над могилой сизо-белы.Воздух мягкий, но без силы, Ели, мшистые каменья… Это — братские могилы, И полней уж нет забвенья.
Тоска белого камня
Иннокентий Анненский
Камни млеют в истоме, Люди залиты светом, Есть ли города летом Вид постыло-знакомей?В трафарете готовом Он — узор на посуде… И не все ли равно вам: Камни там или люди?Сбита в белые камни Нищетой бледнолицей, Эта одурь была мне Колыбелью-темницей.Коль она не мелькает Безотрадно и чадно, Так, давя вас, смыкает, И уходишь так жадноВ лиловатость отсветов С высей бледно-безбрежных На две цепи букетов Возле плит белоснежных.Так, устав от узора, Я мечтой замираю В белом глянце фарфора С ободочком по краю.
Там
Иннокентий Анненский
Ровно в полночь гонг унылый Свел их тени в черной зале, Где белел Эрот бескрылый Меж искусственных азалий.Там, качаяся, лампады Пламя трепетное лили, Душным ладаном услады Там кадили чаши лилий.Тварь единая живая Там тянула к брашну жало, Там отрава огневая В клубки медные бежала.На оскала смех застылый Тени ночи наползали, Бесконечный и унылый Длился ужин в черной зале.
Старые эстонки
Иннокентий Анненский
Из стихов кошмарной совестиЕсли ночи тюремны и глухи, Если сны паутинны и тонки, Так и знай, что уж близко старухи, Из-под Ревеля близко эстонки. Вот вошли,- приседают так строго, Не уйти мне от долгого плена, Их одежда темна и убога, И в котомке у каждой полено. Знаю, завтра от тягостной жути Буду сам на себя непохожим… Сколько раз я просил их: «Забудьте…» И читал их немое: «Не можем». Как земля, эти лица не скажут, Что в сердцах похоронено веры… Не глядят на меня — только вяжут Свой чулок бесконечный и серый. Но учтивы — столпились в сторонке… Да не бойся: присядь на кровати… Только тут не ошибка ль, эстонки? Есть куда же меня виноватей. Но пришли, так давайте калякать, Не часы ж, не умеем мы тикать. Может быть, вы хотели б поплакать? Так тихонько, неслышно… похныкать? Иль от ветру глаза ваши пухлы, Точно почки берез на могилах… Вы молчите, печальные куклы, Сыновей ваших… я ж не казнил их… Я, напротив, я очень жалел их, Прочитав в сердобольных газетах, Про себя я молился за смелых, И священник был в ярких глазетах. Затрясли головами эстонки. «Ты жалел их… На что ж твоя жалость, Если пальцы руки твоей тонки, И ни разу она не сжималась? Спите крепко, палач с палачихой! Улыбайтесь друг другу любовней! Ты ж, о нежный, ты кроткий, ты тихий, В целом мире тебя нет виновней! Добродетель… Твою добродетель Мы ослепли вязавши, а вяжем… Погоди — вот накопится петель, Так словечко придумаем, скажем…» Сон всегда отпускался мне скупо, И мои паутины так тонки… Но как это печально… и глупо… Неотвязные эти чухонки…
Старая шарманка
Иннокентий Анненский
Небо нас совсем свело с ума: То огнём, то снегом нас слепило, И, ощерясь, зверем отступила За апрель упрямая зима. Чуть на миг сомлеет в забытьи — Уж опять на брови шлем надвинут, И под наст ушедшие ручьи, Не допев, умолкнут и застынут. Но забыто прошлое давно, Шумен сад, а камень бел и гулок, И глядит раскрытое окно, Как трава одела закоулок. Лишь шарманку старую знобит, И она в закатном мленьи мая Всё никак не смелет злых обид, Цепкий вал кружа и нажимая. И никак, цепляясь, не поймёт Этот вал, что ни к чему работа, Что обида старости растёт На шипах от муки поворота. Но когда б и понял старый вал, Что такая им с шарманкой участь, Разве б петь, кружась, он перестал Оттого, что петь нельзя, не мучась?..
Сиреневая мгла
Иннокентий Анненский
Наша улица снегами залегла, По снегам бежит сиреневая мгла.Мимоходом только глянула в окно, И я понял, что люблю её давно.Я молил её, сиреневую мглу: «Погости-побудь со мной в моём углу,Не мою тоску ты давнюю развей, Поделись со мной, желанная, своей!»Но лишь издали услышал я в ответ: «Если любишь, так и сам отыщешь след.Где над омутом синеет тонкий лёд, Там часочек погощу я, кончив лёт,А у печки-то никто нас не видал… Только те мои, кто волен да удал».
Среди миров
Иннокентий Анненский
Среди миров, в мерцании светил Одной Звезды я повторяю имя… Не потому, чтоб я Ее любил, А потому, что я томлюсь с другими. И если мне сомненье тяжело, Я у Нее одной ищу ответа, Не потому, что от Нее светло, А потому, что с Ней не надо света.
Стальная цикада
Иннокентий Анненский
Я знал, что она вернется И будет со мной — Тоска. Звякнет и запахнется С дверью часовщика… Сердца стального трепет Со стрекотаньем крыл Сцепит и вновь расцепит Тот, кто ей дверь открыл… Жадным крылом цикады Нетерпеливо бьют: Счастью ль, что близко, рады, Муки ль конец зовут?.. Столько сказать им надо, Так далеко уйти… Розно, увы! цикада, Наши лежат пути. Здесь мы с тобой лишь чудо, Жить нам с тобою теперь Только минуту — покуда Не распахнулась дверь… Звякнет и запахнется, И будешь ты так далека… Молча сейчас вернется И будет со мной — Тоска.
Старая усадьба
Иннокентий Анненский
Сердце дома. Сердце радо. А чему? Тени дома? Тени сада? Не пойму.Сад старинный, всё осины — тощи, страх! Дом — руины… Тины, тины что в прудах…Что утрат-то!… Брат на брата… Что обид!… Прах и гнилость… Накренилось… А стоит…Чье жилище? Пепелище?… Угол чей? Мертвой нищей логовище без печей…Ну как встанет, ну как глянет из окна: «Взять не можешь, а тревожишь, старина!Ишь затейник! Ишь забавник! Что за прыть! Любит древних, любит давних ворошить…Не сфальшивишь, так иди уж: у меня Не в окошке, так из кошки два огня.Дам и брашна — волчьих ягод, белены… Только страшно — месяц за год у луны…Столько вышек, столько лестниц — двери нет… Встанет месяц, глянет месяц — где твой след?..»Тсс… ни слова… даль былого — но сквозь дым Мутно зрима… Мимо… мимо… И к живым!Иль истомы сердцу надо моему? Тени дома? Шума сада?.. Не пойму…
Сонет
Иннокентий Анненский
Когда весь день свои костры Июль палит над рожью спелой, Не свежий лес с своей капеллой, Нас тешат: демонской игры За тучей разом потемнелой Раскатно-гулкие шары; И то оранжевый, то белый Лишь миг живущие миры; И цвета старого червонца Пары сгоняющее солнце С небес омыто-голубых. И для ожившего дыханья Возможность пить благоуханья Из чаши ливней золотых.
Солнечный сонет
Иннокентий Анненский
Под стоны тяжкие метели Я думал — ночи нет конца: Таких порывов не терпели Наш дуб и тополь месяца.Но солнце брызнуло с постели Снопом огня и багреца, И вмиг у моря просветлели Морщины древнего лица…И пусть, как ночью, ветер рыщет, И так же рвет, и так же свищет,— Уж он не в гневе божество.Кошмары ночи так далеки, Что пыльный хищник на припеке — Шалун и больше ничего.