Перед операцией
Вы говорите, доктор, что исход Сомнителен? Ну что ж, господня воля! Уж мне пошел пятидесятый год, Довольно я жила. Вот только бедный Коля Меня смущает: слишком пылкий нрав, Идеям новым предан он так страстно, Мне трудно спорить с ним — он, может быть, и прав, — Боюсь, что жизнь свою загубит он напрасно. О, если б мне дожить до радостного дня, Когда он кончит курс и выберет дорогу. Мне хлороформ не нужно: слава Богу, Привыкла к мукам я… А около меня Портреты всех детей поставьте, доктор милый, Пока могу смотреть, хочу я видеть их. Поверьте: в лицах дорогих Я больше почерпну терпения и силы!.. Вы видите: вон там, на той стене, В дубовой рамке Коля, в черной — Митя… Вы помните, когда он умер в дифтерите Здесь, на моих руках, вы всё твердили мне, Что заражусь я непременно тоже. Не заразилась я, прошло тринадцать лет… Что вытерпела я болезней, горя… Боже! Вы, доктор, знаете… А где же Саша? Нет! Тут он с своей женой… Бог с нею! Снимите тот портрет, в мундире, подле вас; Невольно духом я слабею, Как только встречу взгляд ее холодных глаз. Всё Сашу мучит в ней: бесцельное кокетство, Характер адский, дикая вражда К семейству нашему… Вы знали Сашу с детства, Не жаловался он ребенком никогда, А тут, в последний раз, — но это между нами — Он начал говорить мне о жене, Потом вдруг замолчал, упал на грудь ко мне И плакал детскими, бессильными слезами… Я людям всё теперь простить должна, Но каюсь: этих слез я не простила… А прежде как она любила, Каким казалась ангелом она!.. Вот Оля с детками. За этих, умирая, Спокойна я. Наташа, ангел мой! Уставила в меня глазенки, как живая, И хочет выскочить из рамки золотой. Мне больно шевельнуть рукой. Перекрестите Хоть вы меня… Смешно вам, старый атеист, Что ж делать, Бог простит! Вот так… Да отворите Окно. Как воздух свеж и чист! Как быстро тучки белые несутся По неразгаданным, далеким небесам… Да, вот еще: к моим похоронам, Конечно, дети соберутся. Скажите им, что, умирая, мать Благословила их и любит, но ни слова, Что я так мучилась… Зачем их огорчать! Ну, доктор, а теперь начните — я готова!..Июль 1886
Похожие по настроению
Больница
Андрей Белый
Мне видишься опять — Язвительная,— ты… Но — не язвительна, а холодна: забыла Из немутительной, духовной глубины Спокойно смотришься во все, что прежде было. Я в мороках Томясь, Из мороков любя, Я — издышавшийся мне подаренным светом, Я, удушаемый, в далекую тебя,— Впиваюсь пристально. Ты смотришь с неприветом. О, этот долгий Сон: За окнами закат. Палата номер шесть, предметов серый ворох, Больных бессонный стон, больничный мой халат; И ноющая боль, и мыши юркий шорох. Метание — По дням, По месяцам, годам… Издроги холода… Болезни, смерти, голод… И — бьющий ужасом в тяжелой злости там Визжащий в воздухе, дробящий кости молот… Перемелькала Жизнь, Пустой, прохожий рой — Исчезновением в небытие родное. Исчезновение, глаза мои закрой Рукой суровою, рукою ледяною.
Доктор
Андрей Дементьев
Татьяна вернулась С дежурства под вечер. Усталая… (Лишь бы не встретиться с кем.) Сережка ей кинулся звонко навстречу: «Ой, мамочка, ты насовсем?» «Насовсем…» Пока она ела, Он ждал терпеливо С игрушками вместе, В углу присмирев, Где всадник скакал, Подбоченясь красиво. И крался к дверям Гуттаперчивый лев. А после, усевшись вдвоем у окошка, Сережка и мама затеяли бой: Был всадником смелым Довольный Сережка, И маму спасал он, Рискуя собой… «Держись!» – кричал – «Мама, Спешу на подмогу…» — И Таня задорно смеялась в ответ. Вдруг холодом сильно Пахнуло с порога И в комнату шумно протиснулся дед. Знакомый старик из соседней деревни. Метелью запылена борода. «За вами послали Татьяна Андревна. У нас на Заречье в больнице беда. Хотел поначалу отправиться в город, Да больно дорога туда тяжела…» «Сережа, ложись… Не балуйся. Я скоро…» Метель за окном все мела и мела. Вокруг ни души. Только полночь слепая. Да разве кто выйдет в такую пургу? Березы, дорогу саням уступая, С проселка сошли и увязли в снегу. Среди этой ночи — Холодной и снежной Ей жутко остаться с тревогой своей. Сомнения, думы ее и надежда Давно обогнали усталых коней. … Ночь кончилась. И неожиданным светом Заря разгорелась над краем земли. И видела доктор, Как краски рассвета На бледном, на тонком лице расцвели. И женщина вдруг очень тихо И просто Спросила у доктора: «Можно взглянуть?» И спал ее первенец — Мальчик курносый, На маму, пожалуй, похожий чуть-чуть. Татьяна ему улыбнулась устало… Нахлынувший сон побеждая едва, На вешалке молча пальто отыскала И долго попасть не могла в рукава. …А дома… А дома все было в порядке. Вошла, И как будто бы прибыло сил. Сережка сидел на короткой кроватке И молча глаза кулачками будил. Сын обнял ее озорными руками, Прижался к груди, как горячий комок… «Скажи, ты соскучился очень по маме?» — А он вдруг слезами ей руки обжег. И обнял ее из всей своей силы… И сердцем она в этот миг поняла, Что ночью не просто беду победила, А материнское счастье спасла.
Смерть пионерки
Эдуард Багрицкий
Грозою освеженный, Подрагивает лист. Ах, пеночки зеленой Двухоборотный свист!Валя, Валентина, Что с тобой теперь? Белая палата, Крашеная дверь. Тоньше паутины Из-под кожи щек Тлеет скарлатины Смертный огонек.Говорить не можешь — Губы горячи. Над тобой колдуют Умные врачи. Гладят бедный ежик Стриженых волос. Валя, Валентина, Что с тобой стряслось? Воздух воспаленный, Черная трава. Почему от зноя Ноет голова? Почему теснится В подъязычье стон? Почему ресницы Обдувает сон?Двери отворяются. (Спать. Спать. Спать.) Над тобой склоняется Плачущая мать:Валенька, Валюша! Тягостно в избе. Я крестильный крестик Принесла тебе. Все хозяйство брошено, Не поправишь враз, Грязь не по-хорошему В горницах у нас. Куры не закрыты, Свиньи без корыта; И мычит корова С голоду сердито. Не противься ж, Валенька, Он тебя не съест, Золоченый, маленький, Твой крестильный крест.На щеке помятой Длинная слеза… А в больничных окнах Движется гроза.Открывает Валя Смутные глаза.От морей ревучих Пасмурной страны Наплывают тучи, Ливнями полны.Над больничным садом, Вытянувшись в ряд, За густым отрядом Движется отряд. Молнии, как галстуки, По ветру летят.В дождевом сиянье Облачных слоев Словно очертанье Тысячи голов.Рухнула плотина — И выходят в бой Блузы из сатина В синьке грозовой.Трубы. Трубы. Трубы Подымают вой. Над больничным садом, Над водой озер, Движутся отряды На вечерний сбор.Заслоняют свет они (Даль черным-черна), Пионеры Кунцева, Пионеры Сетуни, Пионеры фабрики Ногина.А внизу, склоненная Изнывает мать: Детские ладони Ей не целовать. Духотой спаленных Губ не освежить — Валентине больше Не придется жить.— Я ль не собирала Для тебя добро? Шелковые платья, Мех да серебро, Я ли не копила, Ночи не спала, Все коров доила, Птицу стерегла,- Чтоб было приданое, Крепкое, недраное, Чтоб фата к лицу — Как пойдешь к венцу! Не противься ж, Валенька! Он тебя не съест, Золоченый, маленький, Твой крестильный крест.Пусть звучат постылые, Скудные слова — Не погибла молодость, Молодость жива!Нас водила молодость В сабельный поход, Нас бросала молодость На кронштадтский лед.Боевые лошади Уносили нас, На широкой площади Убивали нас.Но в крови горячечной Подымались мы, Но глаза незрячие Открывали мы.Возникай содружество Ворона с бойцом — Укрепляйся, мужество, Сталью и свинцом.Чтоб земля суровая Кровью истекла, Чтобы юность новая Из костей взошла.Чтобы в этом крохотном Теле — навсегда Пела наша молодость, Как весной вода.Валя, Валентина, Видишь — на юру Базовое знамя Вьется по шнуру.Красное полотнище Вьется над бугром. «Валя, будь готова!» — Восклицает гром.В прозелень лужайки Капли как польют! Валя в синей майке Отдает салют.Тихо подымается, Призрачно-легка, Над больничной койкой Детская рука.«Я всегда готова!» — Слышится окрест. На плетеный коврик Упадает крест. И потом бессильная Валится рука В пухлые подушки, В мякоть тюфяка.А в больничных окнах Синее тепло, От большого солнца В комнате светло.И, припав к постели. Изнывает мать.За оградой пеночкам Нынче благодать.Вот и все!Но песня Не согласна ждать.Возникает песня В болтовне ребят.Подымает песню На голос отряд.И выходит песня С топотом шаговВ мир, открытый настежь Бешенству ветров.
Memento mori
Иннокентий Анненский
Когда о смерти мысль приходит мне случайно, Я не смущаюся ее глубокой тайной, И, право, не крушусь, где сброшу этот прах, Напрасно гибнущую силу — На пышном ложе ли, в изгнаньи ли, в волнах, Для похорон друзья сберутся ли уныло, Напьются ли они на тех похоронах Иль неотпетого свезут меня в могилу,- Мне это все равно… Но если. Боже мой! Но если не всего меня разрушит тленье И жизнь за гробом есть,- услышь мой стон больной, Услышь мое тревожное моленье! Пусть я умру весной. Когда последний снег Растает на полях и радостно на всех Пахнет дыханье жизни новой, Когда бессмертия постигну я мечту, Дай мне перелететь опять на землю ту, Где я страдал так горько и сурово. Дай мне хоть раз еще взглянуть на те поля, Узнать, все так же ли вращается земля В своем величьи неизменном, И те же ли там дни, и так же ли роса Слетает по утрам на берег полусонный, И так же ль сини небеса, И так же ль рощи благовонны? Когда ж умолкнет все и тихо над землей Зажжется свод небес далекими огнями, Чрез волны облаков, облитые луной, Я понесусь назад, неслышный и немой, Несметными окутанный крылами. Навстречу мне деревья, задрожав, В последний раз пошлют свой ропот вечный, Я буду понимать и шум глухой дубрав, И трели соловья, и тихий шелест трав, И речки говор бесконечный. И тем, по ком страдал я чувством молодым, Кого любил с таким самозабвеньем, Явлюся я… не другом их былым, Не призраком могилы роковым, Но грезой легкою, но тихим сновиденьем. Я все им расскажу. Пускай хоть в этот час Они поймут, какой огонь свободный В груди моей горел, и тлел он, и угас, Неоцененный и бесплодный. Я им скажу, как я в былые дни Из душной темноты напрасно к свету рвался, Как заблуждаются они, Как я до гроба заблуждался! 19 сентября 1858
Рассказ про Степана и про смерть
Михаил Исаковский
1К Степановой хате весной, перед вечером, Подкралася смерть неприметной тропой. — Степан Алексеич! Раздумывать нечего… Степан Алексеич! Пришла за тобой. Как видно, пропала ухватка железная, — Лежишь ты да зря переводишь харчи… — Что верно, то верно — хвораю, болезная, Что правда, то правда — лежу на печи. Давно уж задумал я думу нездешнюю, Давно отошёл от полей и двора… — Ну, что ж, приготовь свою душеньку грешную, Сегодня твоя наступила пора… — Готов я. И доски для гроба натёсаны, И выбрано место… Дорога одна… А только нельзя ли отсрочить до осени? — Уж больно хорошая нынче весна. Хочу перед ночью своей нескончаемой При свете, при лете пожить, подышать, На всё на живое взглянуть на прощание, Чтоб легче мне было в могиле лежать. Опять же, хоть стар я, а всё же с понятием, И знать, понимаешь ли, надобно мне — Что наши решили насчёт неприятеля И как повернутся дела на войне. Узнаю про всё и умру успокоенный, — Ни словом, ни делом тебе не солгу… — И смерть отвечала: — Пусть будет по-твоему, До первого снега отсрочить могу. 2Вот лето промчалось. Покосы покошены. Хлеба обмолочены. Тихо кругом. Земля принакрылася белой порошею, И речка подёрнулась первым ледком. В окошко старик посмотрел, запечалился: Знакомая гостья спешит через двор. — Степан Алексеич! Отсрочка кончается… Степан Алексеич! Таков уговор… — Что верно, то верно… Пора мне скопытиться, — Степан говорит, — отслужил и в запас. Да знаешь ли, дело такое предвидится, Что мне умереть невозможно сейчас. За всё моя совесть потом расквитается, А нынче бы надо со мной погодить: Прибыток в дому у меня ожидается — Невестка мне внука должна народить. И хочешь не хочешь, но так уж приходится, — Позволь мне хоть малость постранствовать тут: Мне б только дождаться, когда он народится, Узнать бы — какой он и как назовут. — И много ль для этого надобно времени? — Ну, месяц, ну, два… Так о чём же тут речь?.. К тому же, пока ещё нет замирения, На немцев бы надо тебе приналечь. А там — приходи. Три аршина отмеривай, — Степан не попросит уже ничего. И будет лежать он — спокойный, уверенный, Что живо, что здравствует племя его. Солдату бывалому, старому воину — Сама понимаешь — не грех уступить… — И смерть отвечала: — Пусть будет по-твоему, Хитришь ты, я вижу, да так уж и быть… 3Мороз отскрипел. Отшумела метелица. Снега потеряли свою белизну. Туман вечерами над речкою стелется, На улицах девушки кличут весну. Ручей на дорогу откуда-то выбежал, — Запел, заиграл, молодой баламут!.. Степан Алексеич поднялся — не выдержал, Уселся на лавку и чинит хомут. И любо Степану, и любо, и дорого, Что он не последний на ниве людской; Поди не надеялись больше на хворого, А хворый-то — вот он, выходит, какой! И сам хоть куда, и работа не валится Из старых толковых Степановых рук. А внуком и вправду Степан не нахвалится, Да как нахвалиться? — орёл, а не внук! Накопит он силы, войдёт в разумение, А там — и пошёл по отцовским стопам! Задумался старый… И в это мгновение Послышался голос: — Готов ли, Степан? — Степан оглянулся: — Явилася, странница!.. А я-то, признаться, забыл уж давно: На старости память, как видно, туманится, И помнить про всё старику мудрено. — Ой, врёшь ты, Степан, — заворчала пришелица, — Совсем очумел от моей доброты! Я думала — всё уж… А он канителится — Расселся и чинит себе хомуты! Ужели ж напрасно дорогу я мерила? Хорош, человече! Куда как хорош! А я-то на честное слово поверила, А мне-то казалось, что ты не соврёшь… — Старик не сдержался: — Казалось! Казалося! Подумаешь тоже — нарушил обет!.. Да что ты, всамделе, ко мне привязалася, Как будто другого занятия нет? Понравилось, что ли, за старым охотиться? Стоишь над душой, а не знаешь того, Что скоро с победою сын мой воротится И пишет он мне, чтобы ждал я его. И как же не встретиться с ним, не увидеться, И как не дождаться желанного дня? Великой обидою сердце обидится, Коль праздник мой светлый придёт без меня. Не вовремя ты на меня изловчилася, Не в срок захотела меня уложить: Уж как бы там ни было, что б ни случилося, А Гитлера должен Степан пережить! И что ты ни делай, и что ни загадывай, — Пока не услышу, что Гитлер подох, Ты лучше в окошко моё не заглядывай, Ты лучше ко мне не ступай на порог. И это тебе моё слово последнее, И это тебе окончательный сказ!.. — Подумала смерть, постояла, помедлила, Махнула рукою и скрылась из глаз.
Искушение
Николай Алексеевич Заболоцкий
Смерть приходит к человеку, Говорит ему: «Хозяин, Ты походишь на калеку, Насекомыми кусаем. Брось житье, иди за мною, У меня во гробе тихо. Белым саваном укрою Всех от мала до велика. Не грусти, что будет яма, Что с тобой умрет наука: Поле выпашется само, Рожь поднимется без плуга. Солнце в полдень будет жгучим, Ближе к вечеру прохладным. Ты же, опытом научен, Будешь белым и могучим С медным крестиком квадратным Спать во гробе аккуратном».«Смерть, хозяина не трогай,— Отвечает ей мужик. — Ради старости убогой Пощади меня на миг. Дай мне малую отсрочку, Отпусти меня. А там Я единственную дочку За труды тебе отдам». Смерть не плачет, не смеется, В руки девицу берет И, как полымя, несется, И трава под нею гнется От избушки до ворот. Холмик во поле стоит, Дева в холмике шумит: «Тяжело лежать во гробе, Почернели ручки обе, Стали волосы как пыль, Из грудей растет ковыль. Тяжело лежать в могиле, Губки тоненькие сгнили, Вместо глазок — два кружка, Нету милого дружка!»Смерть над холмиком летает И хохочет, и грустит, Из ружья в него стреляет И, склоняясь говорит: «Ну, малютка, полно врать, Полно глотку в гробе драть! Мир над миром существует, Вылезай из гроба прочь! Слышишь, ветер в поле дует, Наступает снова ночь. Караваны сонных звезд Пролетели, пронеслись. Кончен твой подземный пост, Ну, попробуй, поднимись!»Дева ручками взмахнула, Не поверила ушам, Доску вышибла, вспрыгнула, Хлоп! И лопнула по швам. И течет, течет бедняжка В виде маленьких кишок. Где была ее рубашка, Там остался порошок. Изо всех отверстий тела Червяки глядят несмело, Вроде маленьких малют Жидкость розовую пьют.Была дева — стали щи. Смех, не смейся, подожди! Солнце встанет, глина треснет, Мигом девица воскреснет. Из берцовой из кости Будет деревце расти, Будет деревце шуметь, Про девицу песни петь, Про девицу песни петь, Сладким голосом звенеть: «Баю, баюшки, баю, Баю девочку мою! Ветер в поле улетел, Месяц в небе побелел. Мужики по избам спят, У них много есть котят. А у каждого кота Были красны ворота, Шубки синеньки у них, Все в сапожках золотых, Все в сапожках золотых, Очень, очень дорогих…»
Сестра
Саша Чёрный
Сероглазая женщина с книжкой присела на койку И, больных отмечая вдоль списка на белых полях, То за марлей в аптеку пошлет санитара Сысойку, То, склонившись к огню, кочергой помешает в углях. Рукавица для раненых пляшет, как хвост трясогузки, И крючок равномерно снует в освещенных руках, Красный крест чуть заметно вздыхает на серенькой блузке, И, сверкая починкой, белье вырастает в ногах. Можно с ней говорить в это время о том и об этом, В коридор можно, шаркая туфлями, тихо уйти — Удостоит, не глядя, рассеянно-кротким ответом, Но починка, крючок и перо не собьются с пути. Целый день она кормит и чинит, склоняется к ранам, Вечерами, как детям, читает больным «Горбунка», По ночам пишет письма Иванам, Петрам и Степанам, И луна удивленно мерцает на прядях виска. У нее в уголке, под лекарствами, в шкафике белом, В грязно-сером конверте хранится армейский приказ: Под огнем из-под Ломжи в теплушках, спокойно и смело, Всех, в боях позабытых, она вывозила не раз. В прошлом — мирные годы с родными в безоблачном Пскове, Беготня по урокам, томленье губернской весны… Сон чужой или сказка? Река человеческой крови Отделила ее навсегда от былой тишины. Покормить надо с ложки безрукого парня-сапера, Казака надо ширмой заставить — к рассвету умрет. Под палатой галдят фельдшера. Вечеринка иль ссора? Балалайка затенькала звонко вдали у ворот. Зачинила сестра на халате последнюю дырку, Руки вымыла спиртом,- так плавно качанье плеча, Наклонилась к столу и накапала капель в пробирку, А в окошке над ней вентилятор завился, журча.
О, если б
Владимир Бенедиктов
О, если б знал я наперёд, Когда мой смертный час придёт, И знал, что тихо, без терзанья, Я кончу путь существованья, — Я жил бы легче и смелей, Страдал и плакал веселей, Не только б жизнь мою злословил, И постепенно бы готовил Я душу слабую к концу, Как деву к брачному венцу; И каждый год, в тот день известной. Собрав друзей семьёю тесной И пеня дружеский фиал, Себе я сам бы отправлял Среди отрадной вечеринки, В зачёт грядущего поминки, Чтобы потом не заставлять Себя по смерти поминать. В последний год, в конце дороги, Я свёл бы все свои итоги, Поверил все: мои грехи, Мою любовь, мои стихи, Что я слагал в тоске по милой (Прости мне, боже, и помилуй! ) , И может быть ещ5е бы раз, Припомнив пару чёрных глаз, Да злые кудри девы дальной, Ей брякнул рифмою прощальной. Потом — всему и всем поклон! И, осмотрясь со всех сторон, В последний раз бы в божьем мире Раскланялся на все четыре, Окинул взором неба синь, Родным, друзьям, в раздумьи тихом Сказал: не поминайте лихом! Закрыл бы очи — и аминь!
Судный час
Юлия Друнина
Покрывается сердце инеем — Очень холодно в судный час… А у вас глаза как у инока — Я таких не встречала глаз. Ухожу, нету сил. Лишь издали (Все ж крещеная!) Помолюсь За таких вот, как вы, — За избранных Удержать над обрывом Русь. Но боюсь, что и вы бессильны. Потому выбираю смерть. Как летит под откос Россия, Не могу, не хочу смотреть!
Предсмертная исповедь христианина
Зинаида Николаевна Гиппиус
Подолгу бремя жизни нёс Я, долгу мрачному послушен. Мне мир казался миром слёз, И к смерти был я равнодушен. Несправедливостью судеб Я огорчался в час раздумий, Но зарабатывал мой хлеб Без возмущений и безумий. Не ненавидел никого И не любил я через меру. В конец, блаженный для всего, Хранил заботливую веру. Всегда скромны мои мечты, — Мечтал о том лишь, что возможно… И от соблазнов красоты Я удалялся осторожно. Я тихо жил — умру легко; Был ни веселым, ни унылым; Не заносился высоко И брал лишь то, что мне по силам. Я, раб Господень (имярек), Кончиной близкою утешен. Я очень скромный человек; Господь простит мне, в чём и грешен.
Другие стихи этого автора
Всего: 5428
Иннокентий Анненский
Девиз Таинственной похож На опрокинутое 8: Она - отраднейшая ложь Из всех, что мы в сознаньи носим. В кругу эмалевых минут Ее свершаются обеты, А в сумрак звездами блеснут Иль ветром полночи пропеты. Но где светил погасших лик Остановил для нас теченье, Там Бесконечность - только миг, Дробимый молнией мученья. В качестве загл. - математический знак бесконечности. В кругу эмалевых минут Имеется в виду эмалевый циферблат часов.
Братские могилы
Иннокентий Анненский
Волны тяжки и свинцовы, Кажет темным белый камень, И кует земле оковы Позабытый небом пламень.Облака повисли с высей, Помутнелы — ослабелы, Точно кисти в кипарисе Над могилой сизо-белы.Воздух мягкий, но без силы, Ели, мшистые каменья… Это — братские могилы, И полней уж нет забвенья.
Тоска белого камня
Иннокентий Анненский
Камни млеют в истоме, Люди залиты светом, Есть ли города летом Вид постыло-знакомей?В трафарете готовом Он — узор на посуде… И не все ли равно вам: Камни там или люди?Сбита в белые камни Нищетой бледнолицей, Эта одурь была мне Колыбелью-темницей.Коль она не мелькает Безотрадно и чадно, Так, давя вас, смыкает, И уходишь так жадноВ лиловатость отсветов С высей бледно-безбрежных На две цепи букетов Возле плит белоснежных.Так, устав от узора, Я мечтой замираю В белом глянце фарфора С ободочком по краю.
Там
Иннокентий Анненский
Ровно в полночь гонг унылый Свел их тени в черной зале, Где белел Эрот бескрылый Меж искусственных азалий.Там, качаяся, лампады Пламя трепетное лили, Душным ладаном услады Там кадили чаши лилий.Тварь единая живая Там тянула к брашну жало, Там отрава огневая В клубки медные бежала.На оскала смех застылый Тени ночи наползали, Бесконечный и унылый Длился ужин в черной зале.
Старые эстонки
Иннокентий Анненский
Из стихов кошмарной совестиЕсли ночи тюремны и глухи, Если сны паутинны и тонки, Так и знай, что уж близко старухи, Из-под Ревеля близко эстонки. Вот вошли,- приседают так строго, Не уйти мне от долгого плена, Их одежда темна и убога, И в котомке у каждой полено. Знаю, завтра от тягостной жути Буду сам на себя непохожим… Сколько раз я просил их: «Забудьте…» И читал их немое: «Не можем». Как земля, эти лица не скажут, Что в сердцах похоронено веры… Не глядят на меня — только вяжут Свой чулок бесконечный и серый. Но учтивы — столпились в сторонке… Да не бойся: присядь на кровати… Только тут не ошибка ль, эстонки? Есть куда же меня виноватей. Но пришли, так давайте калякать, Не часы ж, не умеем мы тикать. Может быть, вы хотели б поплакать? Так тихонько, неслышно… похныкать? Иль от ветру глаза ваши пухлы, Точно почки берез на могилах… Вы молчите, печальные куклы, Сыновей ваших… я ж не казнил их… Я, напротив, я очень жалел их, Прочитав в сердобольных газетах, Про себя я молился за смелых, И священник был в ярких глазетах. Затрясли головами эстонки. «Ты жалел их… На что ж твоя жалость, Если пальцы руки твоей тонки, И ни разу она не сжималась? Спите крепко, палач с палачихой! Улыбайтесь друг другу любовней! Ты ж, о нежный, ты кроткий, ты тихий, В целом мире тебя нет виновней! Добродетель… Твою добродетель Мы ослепли вязавши, а вяжем… Погоди — вот накопится петель, Так словечко придумаем, скажем…» Сон всегда отпускался мне скупо, И мои паутины так тонки… Но как это печально… и глупо… Неотвязные эти чухонки…
Старая шарманка
Иннокентий Анненский
Небо нас совсем свело с ума: То огнём, то снегом нас слепило, И, ощерясь, зверем отступила За апрель упрямая зима. Чуть на миг сомлеет в забытьи — Уж опять на брови шлем надвинут, И под наст ушедшие ручьи, Не допев, умолкнут и застынут. Но забыто прошлое давно, Шумен сад, а камень бел и гулок, И глядит раскрытое окно, Как трава одела закоулок. Лишь шарманку старую знобит, И она в закатном мленьи мая Всё никак не смелет злых обид, Цепкий вал кружа и нажимая. И никак, цепляясь, не поймёт Этот вал, что ни к чему работа, Что обида старости растёт На шипах от муки поворота. Но когда б и понял старый вал, Что такая им с шарманкой участь, Разве б петь, кружась, он перестал Оттого, что петь нельзя, не мучась?..
Сиреневая мгла
Иннокентий Анненский
Наша улица снегами залегла, По снегам бежит сиреневая мгла.Мимоходом только глянула в окно, И я понял, что люблю её давно.Я молил её, сиреневую мглу: «Погости-побудь со мной в моём углу,Не мою тоску ты давнюю развей, Поделись со мной, желанная, своей!»Но лишь издали услышал я в ответ: «Если любишь, так и сам отыщешь след.Где над омутом синеет тонкий лёд, Там часочек погощу я, кончив лёт,А у печки-то никто нас не видал… Только те мои, кто волен да удал».
Среди миров
Иннокентий Анненский
Среди миров, в мерцании светил Одной Звезды я повторяю имя… Не потому, чтоб я Ее любил, А потому, что я томлюсь с другими. И если мне сомненье тяжело, Я у Нее одной ищу ответа, Не потому, что от Нее светло, А потому, что с Ней не надо света.
Стальная цикада
Иннокентий Анненский
Я знал, что она вернется И будет со мной — Тоска. Звякнет и запахнется С дверью часовщика… Сердца стального трепет Со стрекотаньем крыл Сцепит и вновь расцепит Тот, кто ей дверь открыл… Жадным крылом цикады Нетерпеливо бьют: Счастью ль, что близко, рады, Муки ль конец зовут?.. Столько сказать им надо, Так далеко уйти… Розно, увы! цикада, Наши лежат пути. Здесь мы с тобой лишь чудо, Жить нам с тобою теперь Только минуту — покуда Не распахнулась дверь… Звякнет и запахнется, И будешь ты так далека… Молча сейчас вернется И будет со мной — Тоска.
Старая усадьба
Иннокентий Анненский
Сердце дома. Сердце радо. А чему? Тени дома? Тени сада? Не пойму.Сад старинный, всё осины — тощи, страх! Дом — руины… Тины, тины что в прудах…Что утрат-то!… Брат на брата… Что обид!… Прах и гнилость… Накренилось… А стоит…Чье жилище? Пепелище?… Угол чей? Мертвой нищей логовище без печей…Ну как встанет, ну как глянет из окна: «Взять не можешь, а тревожишь, старина!Ишь затейник! Ишь забавник! Что за прыть! Любит древних, любит давних ворошить…Не сфальшивишь, так иди уж: у меня Не в окошке, так из кошки два огня.Дам и брашна — волчьих ягод, белены… Только страшно — месяц за год у луны…Столько вышек, столько лестниц — двери нет… Встанет месяц, глянет месяц — где твой след?..»Тсс… ни слова… даль былого — но сквозь дым Мутно зрима… Мимо… мимо… И к живым!Иль истомы сердцу надо моему? Тени дома? Шума сада?.. Не пойму…
Сонет
Иннокентий Анненский
Когда весь день свои костры Июль палит над рожью спелой, Не свежий лес с своей капеллой, Нас тешат: демонской игры За тучей разом потемнелой Раскатно-гулкие шары; И то оранжевый, то белый Лишь миг живущие миры; И цвета старого червонца Пары сгоняющее солнце С небес омыто-голубых. И для ожившего дыханья Возможность пить благоуханья Из чаши ливней золотых.
Солнечный сонет
Иннокентий Анненский
Под стоны тяжкие метели Я думал — ночи нет конца: Таких порывов не терпели Наш дуб и тополь месяца.Но солнце брызнуло с постели Снопом огня и багреца, И вмиг у моря просветлели Морщины древнего лица…И пусть, как ночью, ветер рыщет, И так же рвет, и так же свищет,— Уж он не в гневе божество.Кошмары ночи так далеки, Что пыльный хищник на припеке — Шалун и больше ничего.