Трижды женщина его бросала
Трижды женщина его бросала, Трижды возвращалась. На четвертый Он сказал ей грубо: «Нету сала, Кошка съела. Убирайся к черту!»Женщина ушла. Совсем. Исчезла. Поглотила женщину дорога. Одинокий — он уселся в кресло. Но остался призрак у порога:Будто слеплена из пятен крови, Милым, незабвенным силуэтом Женщина стоит у изголовья… Человек помчался за советом!Вот он предо мной. Слуга покорный — Что могу сказать ему на это? Женщина ушла дорогой черной, Стала тесной женщине планета.Поддаваясь горькому порыву, Вижу: с белым шарфиком на шее Женщина проносится к обрыву… Надо удержать ее! Скорее! Надо тут же дать мужчине крылья! И сказал я с видом безучастным: «Что важнее: быть счастливым или Просто-напросто не быть несчастным?»он Не улавливаю вашей нити… Быть счастливым — это ведь и значит Не бывать несчастным. Но поймите: Женщина вернется и заплачет!я Но она вернется? Будет с вами? Ну, а слезы не всегда ненастье: Слезы милой осушать губами — Это самое большое счастье.
Похожие по настроению
О благородство одиноких женщин
Андрей Дементьев
О благородство одиноких женщин! Как трудно женщиною быть. Как часто надо Через столько трещин В своей судьбе переступить… Все ставят женщине в вину: Любовь, Когда она промчится, Когда с печалью обручится, Оставив надолго одну В воспоминанья погребенной… А люди уж спешат на суд И все — от клятв и до ребенка — Словами злыми назовут. И пусть…Зато она любила… Где знать им, Как она любила! Как целовала — Аж в глазах рябило, Как встреч ждала, Как на свиданья шла… О, где им знать — Как счастлива была! Пускай теперь ей вспомнят Все пророчества… (Да, осторожность, — Ты всегда права…) Пускай ее пугают одиночеством. А женщина целует руки дочери И шепчет вновь Счастливые слова.
Бьет женщина
Андрей Андреевич Вознесенский
В чьем ресторане, в чьей стране — не вспомнишь, но в полночь есть шесть мужчин, есть стол, есть Новый год, и женщина разгневанная — бьет! Быть может, ей не подошла компания, где взгляды липнут, словно листья банные? За что — неважно. Значит, им положено — пошла по рожам, как белье полощут. Бей, женщина! Бей, милая! Бей, мстящая! Вмажь майонезом лысому в подтяжках. Бей, женщина! Массируй им мордасы! За все твои грядущие матрасы, за то, что ты во всем передовая, что на земле давно матриархат — отбить, обуть, быть умной, хохотать,- такая мука — непередаваемо! Влепи в него салат из солонины. Мужчины, рыцари, куда ж девались вы?! Так хочется к кому-то прислониться — увы… Бей, реваншистка! Жизнь — как белый танец. Не он, а ты его, отбивши, тянешь. Пол-литра купишь. Как он скучен, хрыч! Намучишься, пока расшевелишь. Ну можно ли в жилет пулять мороженым?! А можно ли в капронах ждать в морозы? Самой восьмого покупать мимозы — можно?! Виновные, валитесь на колени, колонны, люди, лунные аллеи, вы без нее давно бы околели! Смотрите, из-под грязного стола — она, шатаясь, к зеркалу пошла. «Ах, зеркало, прохладное стекло, шепчу в тебя бессвязными словами, сама к себе губами прислоняюсь и по тебе сползаю тяжело, и думаю: трусишки, нету сил — меня бы кто хотя бы отлупил!..» Уже давно ее уволокли. Но в трубах джаза, посредине зала, но в виде запотевшего овала, как богоматерь, зеркало стояло в следах от губ, и слезы в нем текли...
Ты не вытянешь полным ведра…
Черубина Габриак
Ты не вытянешь полным ведра, Будешь ждать, но вода не нальется, А когда-то белей серебра Ты поила водой из колодца. Чтобы днем не соскучилась ты, Для твоей, для девичьей забавы, Расцветали у края цветы, Вырастали душистые травы. Ровно в полночь напиться воды Прилетал к тебе Витязь крылатый, Были очи — две крупных звезды, В жемчугах драгоценные латы. Всех прекрасней был обликом он, Красоты той никто не опишет, И поверженный наземь Дракон Был шелками на ладанке вышит… Ах, без дождика жить ли цветам? Пылью-ветром все травы примяты. И к тебе, как тогда, по ночам Не летает уж Витязь крылатый, Чтоб крылом возмутить огневым Пересохшую воду колодца… Что ты сделала с сердцем твоим, Почему оно больше не бьется?
Безумная
Иван Козлов
Меня жестокие бранят, Меня безумной называют, Спокойной, смирной быть велят, Молиться богу заставляют. О, здесь, далеко от своих… Покой бежит очей моих; В чужой, угрюмой стороне Нет сил молиться богу мне!Но (будь я там, где Дон родной Шумит знакомыми волнами, Где терем отческий, простой В тени таится под дубами, Там стану я покоя ждать, Там стану бога умолять, Чтоб, сжалясь над тоской моей, Он мне конец послал скорей.О, как мне, бедной, не тужить! Ты, радость, и меня манила; И я обиралась в свете жить, Была мила ему, любила, И в церковь божью вся в цветах Пошла с румянцем на щеках; И помню то, что с женихом И я стояла под венцом.Но гибнет радость навсегда; К беде, к слезам я пробудилась, — И ясная любви звезда В кровавом облаке затмилась! Сокрылся мой приветный свет, Его ищу — его уж нет! Ах, улетая, ангел мой, Что не взял ты меня с собой!
А я то думал, Вы счастливая
Петр Градов
А я-то думал, Вы счастливая, Когда одна на склоне дня Вы шли такая горделивая И не взглянули на меня. А я-то думал, Вы счастливая. Я думал, Вы счастливей всех, Когда смотрел в глаза игривые, Когда веселый слышал смех. Глаза то нежные, то строгие, Но в них тревога, в них беда. Наверно, Вас любили многие. Вы не любили никогда. На Вас глядят глаза влюбленные. Им не понять издалека, Что в Вас тоска неутоленная, Святая женская тоска. И мысль одна неодолимая Вам не дает ни спать, ни жить: Что это мало – быть любимою, Что надо любящею быть. Святая, гордая, красивая… Я слышу ваш веселый смех. А я-то думал Вы счастливая, Я думал, Вы счастливей всех.
Беда
Самуил Яковлевич Маршак
— Есть женщина в мире одна. Мне больше, чем все, она нравится. Весь мир бы пленила она, Да замужем эта красавица.— А в мужа она влюблена? — Как в чёрта, — скажу я уверенно. — Ну, ежели так, старина, Надежда твоя не потеряна! Пускай поспешит развестись, Пока её жизнь не загублена. А ты, если холост, женись И будь неразлучен с возлюбленной.— Ах, братец, на месте твоём И я бы сказал то же самое… Но, знаешь, беда моя в том, Что эта злодейка — жена моя.
Письмо к женщине
Сергей Александрович Есенин
Вы помните, Вы всё, конечно, помните, Как я стоял, Приблизившись к стене, Взволнованно ходили вы по комнате И что-то резкое В лицо бросали мне. Вы говорили: Нам пора расстаться, Что вас измучила Моя шальная жизнь, Что вам пора за дело приниматься, А мой удел — Катиться дальше, вниз. Любимая! Меня вы не любили. Не знали вы, что в сонмище людском Я был как лошадь, загнанная в мыле, Пришпоренная смелым ездоком. Не знали вы, Что я в сплошном дыму, В развороченном бурей быте С того и мучаюсь, что не пойму — Куда несет нас рок событий. Лицом к лицу Лица не увидать. Большое видится на расстоянье. Когда кипит морская гладь — Корабль в плачевном состоянии. Земля — корабль! Но кто-то вдруг За новой жизнью, новой славой В прямую гущу бурь и вьюг Ее направил величаво. Ну кто ж из нас на палубе большой Не падал, не блевал и не ругался? Их мало, с опытной душой, Кто крепким в качке оставался. Тогда и я, Под дикий шум, Но зрело знающий работу, Спустился в корабельный трюм, Чтоб не смотреть людскую рвоту. Тот трюм был — Русским кабаком. И я склонился над стаканом, Чтоб, не страдая ни о ком, Себя сгубить В угаре пьяном. Любимая! Я мучил вас, У вас была тоска В глазах усталых: Что я пред вами напоказ Себя растрачивал в скандалах. Но вы не знали, Что в сплошном дыму, В развороченном бурей быте С того и мучаюсь, Что не пойму, Куда несет нас рок событий… Теперь года прошли. Я в возрасте ином. И чувствую и мыслю по-иному. И говорю за праздничным вином: Хвала и слава рулевому! Сегодня я В ударе нежных чувств. Я вспомнил вашу грустную усталость. И вот теперь Я сообщить вам мчусь, Каков я был, И что со мною сталось! Любимая! Сказать приятно мне: Я избежал паденья с кручи. Теперь в Советской стороне Я самый яростный попутчик. Я стал не тем, Кем был тогда. Не мучил бы я вас, Как это было раньше. За знамя вольности И светлого труда Готов идти хоть до Ла-Манша. Простите мне… Я знаю: вы не та — Живете вы С серьезным, умным мужем; Что не нужна вам наша маета, И сам я вам Ни капельки не нужен. Живите так, Как вас ведет звезда, Под кущей обновленной сени. С приветствием, Вас помнящий всегда Знакомый ваш Сергей Есенин.
От инженера ушла жена
Василий Лебедев-Кумач
Лирическая повесть От инженера ушла жена, Взяв чемодан и пальто под мышку… Жизнь была так налажена, — И вдруг — трр-рах! — и крышка. Один ложишься, один встаешь. Тихо, просторно… и горько! Никто не бросит чулок на чертеж, Никто не окликнет:- Борька! — Не с кем за чаем в уголке Поссориться и помириться. Никто не погладит по щеке И не заставит побриться… От инженера ушел покой И радость с покоем вместе. «Подумать только, что тот, другой, — Просто пошляк и блатмейстер! Остротки, сплетни, грубая лесть… Конфеты… и прочие штучки… И вот ухитрился в сердце влезть, Взял — и увел под ручку! И ведь пошла, пошла за ним! Ну, что ей в нем интересно? А я так верил, что любим… А почему… Неизвестно!» Инженер растерян и поражен И ревностью злой терзаем. «Мы на поверку наших жен Порой совсем не знаем! Пустил турбину, сдал чертеж, Удачно модель исправил, — Приходишь домой и жадно ждешь, Чтоб кто-то тебя поздравил. Ведь это не только твой успех, Рожденный в бессонные ночи, — Работа была нужна для всех, И ты ее с честью окончил. И вдруг скучающий голосок: «А деньги скоро заплатят? Я тут нашла чудесный кусок Фая на новое платье… Что ж ты молчишь? Я иду в кино! Какой ты нескладный, право! Молчит и дуется, как бревно, И под ногтями траур…» Ладно! К черту! Ушла и ушла. Пожалуй, это и лучше. По горло дел!!!…Но стоят дела. А мысли идут и мучат: «А может, я сам во всем виноват? Ушел в работу по горло, Забыл жену — и… вот результат: Турбина всю радость стерла! Конечно, ей скучно было со мной, Усталым после завода… Если б я больше был с женой — Я бы ее не отдал! Она — красива. Она — молода. И как там ни вертись ты — Надо в кино бывать иногда, И ногти должны быть чисты… Теперь ушла. Теперь не вернешь! Пойди догони, попробуй!..» Лежит на столе любимый чертеж, — А руки дрожат от злобы. И вот инженер, хохол теребя, Завыл, подушку кусая… Это непросто, если тебя Подруга твоя бросает! Это непросто, когда ты горд, Самолюбив и страстен. Но труд любимый — лучший курорт И время — великий мастер… Два дня инженер работать не мог, Метался, точно Отелло. Злость брала на себя, на него, И всех угробить хотелось. Два дня он не спал, не ел и курил; На третий — взял газету, Прочел, густейший чай заварил… И кончил чертеж к рассвету. Почистил ногти, побрился. И вот Желтый, как малярия, Он потащился к себе на завод, Склоняя имя «Мария»… Гудят заводы по всей стране, Гул их весел и дружен, Им невдомек, что чьей-то жене Вздумалось бросить мужа. Гул их весел и напряжен — Им торопиться надо: Они для всех мужей и жен Готовят уют и радость. И тысячи нежных женских лиц Вместе с мужскими рядом В сложный танец машин впились Острым, хозяйским взглядом… — Что с вами?- все инженеру твердят, И в голосе — строгая ласка. Молчит инженер. Потупил взгляд, И в щеки бросилась краска. — Вы нездоровы? Вы больны? Зачем вы пришли, скажите? Правда, вы тут до зарезу нужны Но… лучше уж полежите! — Смущен инженер. Он понял вдруг, Что горе его ничтожно И в жизни много хороших подруг Найти и встретить можно. Таких подруг, что скажут:- Борись! — И вместе бороться будут, Оценят то, что сделал Борис, И Борьку любить не забудут. Таких подруг, что любят духи И жаркий запах работы, Знают и формулы и стихи И не умрут без фокстрота. Конечно, надо щетину брить И за культуру биться. Но чтобы для всех культуру добыть, Можно порой и не бриться!..
Верну я
Владимир Солоухин
Ревную, ревную, ревную. Одеться бы, что ли, в броню. Верну я, верну я, верну я Все, что нахватал и храню. Костры, полнолунья, прибои, И морем обрызганный торс, И платье твое голубое, И запах волны от волос. Весь твой, с потаенной улыбкой, Почти как у школьницы вид. Двухлетнюю странную зыбкость. (Под ложечкой холодит!) Ты нежность свою расточала? Возьми ее полный мешок! Качало, качало, качало Под тихий довольный смешок. От мая и до листопада Качель уносила, легка, От Суздаля до Ленинграда, От Ладоги до Машука. Прогретые солнцем причалы, Прогулки с усталостью ног… Возьми, убирайся. Сначала Начнется извечный урок. Все, все возвращается, чтобы На звезды не выть до зари, Возьми неразборчивый шепот И зубы с плеча убери. Я все возвращаю, ревную, Сполна, до последнего дня. Лишь мира уже не верну я, Такого, как был до меня.
Вот женщина
Ярослав Смеляков
Вот женщина, которая, в то время как я забыл про горести свои, легко несет недюжинное бремя моей печали и моей любви. Играет ветер кофтой золотистой. Но как она степенна и стройна, какою целомудренной и чистой мне кажется теперь моя жена! Рукой небрежной волосы отбросив, не опуская ясные глаза, она идет по улице, как осень, как летняя внезапная гроза. Как стыдно мне, что, живший долго рядом, в сумятице своих негромких дел я заспанным, нелюбопытным взглядом еще тогда ее не разглядел! Прости меня за жалкие упреки, за вспышки безрассудного огня, за эти непридуманные строки, далекая красавица моя.
Другие стихи этого автора
Всего: 72Perpetuum mobile
Илья Сельвинский
Новаторство всегда безвкусно, А безупречны эпигоны: Для этих гавриков искусство — Всегда каноны да иконы.Новаторы же разрушают Все окольцованные дали: Они проблему дня решают, Им некогда ласкать детали.Отсюда стружки да осадки, Но пролетит пора дискуссий, И станут даже недостатки Эстетикою в новом вкусе.И после лозунгов бесстрашных Уже внучата-эпигоны Возводят в новые иконы Лихих новаторов вчерашних. Perpetuum mobile — Вечное движение (лат.).
Акула
Илья Сельвинский
У акулы плечи, словно струи, Светятся в голубоватой глуби; У акулы маленькие губы, Сложенные будто в поцелуе; У акулы женственная прелесть В плеске хвостового оперенья…Не страшись! Я сам сжимаю челюсть, Опасаясь нового сравненья.
Ах, что ни говори, а молодость прошла
Илья Сельвинский
Ах, что ни говори, а молодость прошла… Еще я женщинам привычно улыбаюсь, Еще лоснюсь пером могучего крыла, Чего-то жду еще — а в сердце хаос, хаос!Еще хочу дышать, и слушать, и смотреть; Еще могу шагнуть на радости, на муки, Но знаю: впереди, средь океана скуки, Одно лишь замечательное: смерть.
Баллада о ленинизме
Илья Сельвинский
В скверике, на море, Там, где вокзал, Бронзой на мраморе Ленин стоял. Вытянув правую Руку вперед, В даль величавую Звал он народ. Массы, идущие К свету из тьмы, Знали: «Грядущее — Это мы!»Помнится сизое Утро в пыли. Вражьи дивизии С моря пришли. Чистеньких, грамотных Дикарей Встретил памятник Грудью своей! Странная статуя… Жест — как сверло, Брови крылатые Гневом свело.— Тонко сработано! Кто ж это тут? ЛЕНИН. Ах, вот оно! — Аб! — Гут!Дико из цоколя Высится шест. Грохнулся около Бронзовый жест. Кони хвостатые Взяли в карьер. Нет статуи, Гол сквер. Кончено! Свержено! Далее — в круг Входит задержанный Политрук.Был он молоденький — Двадцать всего. Штатский в котике Выдал его. Люди заохали… («Эх, маята!») Вот он на цоколе, Подле шеста; Вот ему на плечи Брошен канат. Мыльные каплищи Петлю кропят…— Пусть покачается На шесте. Пусть он отчается В красной звезде! Всплачется, взмолится Хоть на момент, Здесь, у околицы, Где монумент, Так, чтобы жители, Ждущие тут, Поняли. Видели, — Ауф! — Гут!Желтым до зелени Стал политрук. Смотрит… О Ленине Вспомнил… И вдруг Он над оравою Вражеских рот Вытянул правую Руку вперед — И, как явление Бронзе вослед, Вырос Ленина Силуэт.Этим движением От плеча, Милым видением Ильича Смертник молоденький В этот миг Кровною родинкой К душам проник…Будто о собственном Сыне — навзрыд Бухтою об стену Море гремит! Плачет, волнуется, Стонет народ, Глядя на улицу Из ворот.Мигом у цоколя Каски сверк! Вот его, сокола, Вздернули вверх; Вот уж у сонного Очи зашлись… Все же ладонь его Тянется ввысь — Бронзовой лепкою, Назло зверью, Ясною, крепкою Верой в зарю!
Белый песец
Илья Сельвинский
Мы начинаем с тобой стареть, Спутница дорогая моя… В зеркало вглядываешься острей, Боль от самой себя затая:Ты еще ходишь-плывешь по земле В облаке женственного тепла. Но уж в улыбке, что света милей, Лишняя черточка залегла.Но ведь и эти морщинки твои Очень тебе, дорогая, к лицу. Нет, не расплющить нашей любви Даже и времени колесу!Меж задушевных имен и лиц Ты как червонец в куче пезет, Как среди меха цветных лисиц Свежий, как снег, белый песец.Если захочешь меня проклясть, Буду униженней всех людей, Если ослепнет влюбленный глаз, Воспоминаньями буду глядеть.Сколько отмучено мук с тобой, Сколько иссмеяно смеха вдвоем! Как мы, невзысканные судьбой, К радужным далям друг друга зовем.Радуйся ж каждому новому дню! Пусть оплетает лукавая сеть — В берлоге души тебя сохраню, Мой драгоценный, мой Белый Песец!
Был я однажды счастливым
Илья Сельвинский
Был я однажды счастливым: Газеты меня возносили. Звон с золотым отливом Плыл обо мне по России.Так это длилось и длилось, Я шел в сиянье регалий… Но счастье мое взмолилось: «О, хоть бы меня обругали!»И вот уже смерчи вьются Вслед за девятым валом, И всё ж не хотел я вернуться К славе, обложенной салом.
В библиотеке
Илья Сельвинский
Полюбил я тишину читален. Прихожу, сажусь себе за книгу И тихонько изучаю Таллин, Чтоб затем по очереди Ригу. Абажур зеленый предо мною, Мягкие протравленные тени. Девушка самою тишиною Подошла и принялась за чтенье. У Каррьеры есть такие лица: Всё в них как-то призрачно и тонко, Таллин же — эстонская столица… Кстати: может быть, она эстонка? Может, Юкка, белобрысый лыжник, Пишет ей и называет милой? Отрываюсь от видений книжных, А в груди легонько затомило… Каждый шорох, каждая страница, Штрих ее зеленой авторучки Шелестами в грудь мою струится, Тормошит нахмуренные тучки. Наконец не выдержал! Бледнея, Наклоняюсь (но не очень близко) И сипяще говорю над нею: «Извините: это вы — английский?» Пусть сипят голосовые нити, Да и фраза не совсем толкова, Про себя я думаю: «Скажите — Вы могли бы полюбить такого?» «Да»,— она шепнула мне на это. Именно шепнула!— вы заметьте… До чего же хороша планета, Если девушки живут на свете!
В зоопарке
Илья Сельвинский
Здесь чешуя, перо и мех, Здесь стон, рычанье, хохот, выкрик, Но потрясает больше всех Философическое в тиграх:Вот от доски и до доски Мелькает, прутьями обитый, Круженье пьяное обиды, Фантасмагория тоски.
В картинной галерее
Илья Сельвинский
В огромной раме жирный Рубенс Шумит плесканием наяд — Их непомерный голос трубен, Речная пена их наряд.За ним печальный Боттичелли Ведет в обширный медальон Не то из вод, не то из келий Полувенер, полумадонн.И наконец, врагам на диво Презрев французский гобелен, С утонченностью примитива Воспел туземок Поль Гоген.А ты идешь от рамы к раме, Не нарушая эту тишь, И лишь тафтовыми краями Тугого платья прошуршишь.Остановилась у голландца… Но тут, войдя в багетный круг, Во всё стекло на черни глянца Твой облик отразился вдруг.И ты затмила всех русалок, И всех венер затмила ты! Как сразу стал убог и жалок С дыханьем рядом — мир мечты…
Великий океан
Илья Сельвинский
Одиннадцать било. Часики сверь В кают-компании с цифрами диска. Солнца нет. Но воздух не сер: Туман пронизан оранжевой искрой.Он золотился, роился, мигал, Пушком по щеке ласкал, колоссальный, Как будто мимо проносят меха Голубые песцы с золотыми глазами.И эта лазурная мглистость несется В сухих золотинках над мглою глубин, Как если б самое солнце Стало вдруг голубым.Но вот загораются синие воды Субтропической широты. На них маслянисто играют разводы, Как буквы «О», как женские рты…О океан, омывающий облако Океанийских окраин! Даже с берега, даже около, Галькой твоей ограян,Я упиваюсь твоей синевой, Я улыбаюсь чаще, И уж не нужно мне ничего — Ни гор, ни степей, ни чащи.Недаром храню я, житель земли, Морскую волну в артериях С тех пор, как предки мои взошли Ящерами на берег.А те из вас, кто возникли не так И кутаются в одеяла, Все-таки съездите хоть в поездах Послушать шум океана.Кто хоть однажды был у зеркал Этих просторов — поверьте, Он унес в дыхательных пузырьках Порыв великого ветра.Такого тощища не загрызет, Такому в беде не согнуться — Он ленинский обоймет горизонт, Он глубже поймет революцию.Вдохни ж эти строки! Живи сто лет — Ведь жизнь хороша, окаянная…Пускай этот стих на твоем столе Стоит как стакан океана.
Весеннее
Илья Сельвинский
Весною телеграфные столбы Припоминают, что они — деревья. Весною даже общества столпы Низринулись бы в скифские кочевья.Скворечница пока еще пуста, Но воробьишки спорят о продаже, Дома чего-то ждут, как поезда, А женщины похожи на пейзажи.И ветерок, томительно знобя, Несет тебе надежды ниоткуда. Весенним днем от самого себя Ты, сам не зная, ожидаешь чуда.
Гете и Маргарита
Илья Сельвинский
О, этот мир, где лучшие предметы Осуждены на худшую судьбу… ШекспирПролетели золотые годы, Серебрятся новые года… «Фауста» закончив, едет Гете Сквозь леса неведомо куда.По дороге завернул в корчму, Хорошо в углу на табуретке… Только вдруг пригрезилась ему В кельнерше голубоглазой — Гретхен.И застрял он, как медведь в берлоге, Никуда он больше не пойдет! Гете ей читает монологи, Гете мадригалы ей поет.Вот уж этот неказистый дом Песней на вселенную помножен! Но великий позабыл о том, Что не он ведь чертом омоложен;А Марго об этом не забыла, Хоть и знает пиво лишь да квас: «Раз уж я капрала полюбила, Не размениваться же на вас».