Портрет Лизы Лютце
Имя ее вкраплено в набор — «социализм», Фамилия рифмуется со словом «революция». Этой шарадой начинается Лиза Лютце. Теперь разведем цветной порошок И возьмемся за кисти, урча и блаженствуя. Сначала всё идет хорошо — Она необычайно женственна: Просторные плечи и тесные бедра При некой такой звериности взора Привили ей стиль вызывающе-бодрый, Стиль юноши-боксера.Надменно идет она в сплетне зудящей, Но яд не пристанет к шотландской колетке: Взглянешь на черно-белые клетки — «Шах королеве!» — одна лишь задача.Пятном Ренуара сквозит ее шея, Зубы — реклама эмалям Лиможа… Уж как хороша! А всё хорошеет, Хорошеет — ну просто уняться не может.Такие — явленье антисоциальное. Осветив глазом в бликах стальных, Они, запираясь на ночь в спальне, Делают нищими всех остальных; Их красота — разоружает… Бумажным змеем уходит, увы, Над белокурым ее урожаем Кодекс законов о любви.Человек-стервец обожает счастье. Он тянется к нему, как резиновая нить, Пока не порвется. Но каждой частью Снова станет тянуться и ныть.Будет ли то попик вегетарьянской секты, Вождь травоядных по городу Орлу, Будет ли замзав какой-нибудь подсекции Утилизации яичных скорлуп, Будет ли поэт субботних приложений, «Коммунхозную правду» сосущий за двух (Я выбрал людей, по существу Не имеющих к поэзии прямого приложенья, Больше того: иметь не обязанных, Наконец обязанных не иметь!),— И вдруг эскизной прически медь, Начищенная, как в праздник!И вы, замзав, уже мягче правите, И мораль травоеда не так уж строга, И даже в самой «Коммунхозной правде» Вспыхивает вдруг золотая строка. Любая деваха при ней — урод, Таких нельзя держать без учета. Увидишь такую — и сводит рот. И хочется просто стонать безотчетно.Такая. Должна. Сидеть. В зоопарке. (Пусть даже кричат, что тут — выдвиженщина!) И шесть или восемь часов перепархивать В клетке с хищной надписью: «Женщина», Чтоб каждый из нас на восходе дня, Преподнеся ей бессонные ночи, Мог бы спросить: «Любишь меня?» И каждому отвечалось бы: «Очень».И вы, излюбленный ею вы, Уходите в недра контор и фабрик, Но целые сутки будет в крови Любовь топорщить звездные жабры.Шучу, конечно. Да дело не в том. Кто хоть раз услыхал свое имя, Вызвоненное этим ртом, Этими зубами в уличном интиме…Русые брови лихого залета Такой широты, что взглянешь — и дрожь! Тело, покрытое позолотой, Напоминает золотой дождь, Тело, окрашенное легкой и маркой Пылью бабочек, жарких как сон, Тело точно почтовая марка С каких-то огромней Канопуса солнц.Вот тут и броди, и кури, и сетуй, Давай себе слово, зарок, обет, Автоматически жуй газету И машинально читай обед. И вдруг увидишь ее двою… Да что сестру? Ее дедушку! Мопса! И пластырем ляжет на рану твою Почтовая марка с Канопуса.И всё ж не помогут ни стрижка кузины, К сходству которой ты тверд, как бетон, Ни русые брови какой-нибудь Зины, Ни зубы этой, ни губы той — Что в них женского? Самая малость. Но Лиза сквозь них проступала, смеясь, Тут женское к женственному подымалось, Как уголь кристаллизовался в алмаз. Но что, если этот алмаз не твой? Если курок против сердца взведен? Если культурье твое естество Воет под окнами белым медведем?Этот вопрос я поднял не зря. Наука без действенной цели — болото. Ведь ежели от груза мочевого пузыря Зависит сновидение полета, То требую хотя бы к будущей весне Прямого ответа без всякой водицы: С какими еще пузырями водиться, Чтоб Лизу мою увидать во сне?Шучу. Шучу. Да дело не в том. Кто хоть однажды слыхал свое имя, Так… мимоходом… ходом мимо Вызвоненное этим ртом…Она была вылита из стекла. Об нее разбивались жемчужины смеха. Слеза твоя бы по ней стекла, Как по графину: соленою змейкой, Горечь и кровь скатились по ней бы, Не замутив водяные тона. Если есть ангелы — это она: Она была безразлична, как небо.Сегодня рыдай, тоскою терзаемый, Завтра повизгивай от умор — Она, как будто из трюмо, Оправит тебя драгоценными глазами. Она… Но передашь ее меркой ли Милых слов: «подруга», «жена»? Она была похожа на Собственное отражение в зеркале. Кто не страдал, не умеет любить. Лиза же, как на статистике Дания,— Рай молока и шоколада, а не быт: Полное отсутствие страдания. В «социализм» ее вкраплено имя, Фамилия рифмуется со словом «революция». О, если бы душой была связана с ними Лиза Лютце!
Похожие по настроению
Порой веселой мая
Алексей Константинович Толстой
1 Порой веселой мая По лугу вертограда, Среди цветов гуляя, Сам-друг идут два лада. 2 Он в мурмолке червленой, Каменьем корзно шито, Тесьмою золоченой Вкрест голени обвиты; 3 Она же, молодая, Вся в ткани серебристой; Звенят на ней, сверкая, Граненые мониста, 4 Блестит венец наборный, А хвост ее понявы, Шурша фатой узорной, Метет за нею травы. 5 Ей весело, невесте, «О милый!— молвит другу,— Не лепо ли нам вместе В цветах идти по лугу?» 6 И взор ее он встретил, И стан ей обнял гибкий. «О милая!— ответил Со страстною улыбкой,— 7 Здесь рай с тобою сущий! Воистину все лепо! Но этот сад цветущий Засеют скоро репой!» 8 «Как быть такой невзгоде!— Воскликнула невеста,— Ужели в огороде Для репы нету места?» 9 А он: «Моя ты лада! Есть место репе, точно, Но сад испортить надо Затем, что он цветочный!» 10 Она ж к нему: «Что ж будет С кустами медвежины, Где каждым утром будит Нас рокот соловьиный?» 11 «Кусты те вырвать надо Со всеми их корнями, Индеек здесь, о лада, Хотят кормить червями!» 12 Подняв свои ресницы, Спросила тут невеста: «Ужель для этой птицы В курятнике нет места?» 13 «Как месту-то не быти! Но соловьев, о лада, Скорее истребити За бесполезность надо!» 14 «А роща, где в тени мы Скрываемся от жара, Ее, надеюсь, мимо Пройдет такая кара?» 15 «Ее порубят, лада, На здание такое, Где б жирные говяда Kормились на жаркое; 16 Иль даже выйдет проще, О жизнь моя, о лада, И будет в этой роще Свиней пастися стадо». 17 «О друг ты мой единый!— Спросила тут невеста,— Ужель для той скотины Иного нету места?» 18 «Есть много места, лада, Но наш приют тенистый Затем изгадить надо, Что в нем свежо и чисто!» 19 «Но кто же люди эти,— Воскликнула невеста,— Хотящие, как дети, Чужое гадить место?» 20 «Чужим они, о лада, Не многое считают: Когда чего им надо, То тащут и хватают». 21 «Иль то матерьялисты,— Невеста вновь спросила,— У коих трубочисты Суть выше Рафаила?» 22 «Им имена суть многи, Мой ангел серебристый, Они ж и демагоги, Они ж и анархисты. 23 Толпы их все грызутся, Лишь свой откроют форум, И порознь все клянутся In verba вожакорум. 24 В одном согласны все лишь: Коль у других именье Отымешь и разделишь, Начнется вожделенье. 25 Весь мир желают сгладить И тем внести раве́нство, Что все хотят загадить Для общего блаженства!» 26 «Поведай, шуток кроме,— Спросила тут невеста,— Им в сумасшедшем доме Ужели нету места?» 27 «О свет ты мой желанный! Душа моя ты, лада! Уж очень им пространный Построить дом бы надо! 28 Вопрос: каким манером Такой им дом построить? Дозволить инженерам — Премного будет стоить; 29 А земству предоставить На их же иждивенье, То значило б оставить Постройку без движенья!» 30 «О друг, что ж делать надо, Чтоб не погибнуть краю?» «Такое средство, лада, Мне кажется, я знаю: 31 Чтоб русская держава Спаслась от их затеи, Повесить Станислава Всем вожакам на шеи! 32 Тогда пойдет все гладко И станет все на место!» «Но это средство гадко!»— Воскликнула невеста. 33 «Ничуть не гадко, лада, Напротив, превосходно: Народу без наклада, Казне ж весьма доходно». 34 «Но это средство скверно!»— Сказала дева в гневе. «Но это средство верно!»— Жених ответил деве. 35 «Как ты безнравствен, право!— В сердцах сказала дева,— Ступай себе направо, А я пойду налево!» 36 И оба, вздевши длани, Расстались рассержены, Она в сребристой ткани, Он в мурмолке червленой. 37 «К чему ж твоя баллада?»— Иная спросит дева. — О жизнь моя, о лада, Ей-ей, не для припева! 38 Нет, полн иного чувства, Я верю реалистам: Искусство для искусства Равняю с птичьим свистом; 39 Я, новому ученью Отдавшись без раздела, Хочу, чтоб в песнопенье Всегда сквозило дело. 40 Служите ж делу, струны! Уймите праздный ропот! Российская коммуна, Прими мой первый опыт!
Поэтическая женщина
Денис Васильевич Давыдов
Что она?- Порыв, смятенье, И холодность, и восторг, И отпор, и увлеченье, Смех и слезы, черт и бог, Пыл полуденного лета, Урагана красота, Исступленного поэта Беспокойная мечта! С нею дружба — упоенье… Но спаси, создатель, с ней От любовного сношенья И таинственных связей! Огненна, славолюбива; Я ручаюсь, что она Неотвязчива, ревнива, Как законная жена!
Ее любовь
Эдуард Асадов
Ах, как бурен цыганский танец! Бес девчонка: напор, гроза! Зубы — солнце, огонь — румянец И хохочущие глаза! Сыплют туфельки дробь картечи. Серьги, юбки — пожар, каскад! Вдруг застыла… И только плечи В такт мелодии чуть дрожат. Снова вспышка! Улыбки, ленты, Дрогнул занавес и упал. И под шквалом аплодисментов В преисподнюю рухнул зал… Правду молвить: порой не раз Кто-то втайне о ней вздыхал И, не пряча влюбленных глаз, Уходя, про себя шептал: «Эх, и счастлив, наверно, тот, Кто любимой ее зовет, В чьи объятья она из зала Легкой птицею упорхнет». Только видеть бы им, как, одна, В перештопанной шубке своей, Поздней ночью спешит она Вдоль заснеженных фонарей… Только знать бы им, что сейчас Смех не брызжет из черных глаз И что дома совсем не ждет Тот, кто милой ее зовет… Он бы ждал, непременно ждал! Он рванулся б ее обнять, Если б крыльями обладал, Если ветром сумел бы стать! Что с ним? Будет ли встреча снова? Где мерцает его звезда? Все так сложно, все так сурово, Люди просто порой за слово Исчезали Бог весть куда. Был январь, и снова январь… И опять январь, и опять… На стене уж седьмой календарь. Пусть хоть семьдесят — ждать и ждать! Ждать и жить! Только жить не просто: Всю работе себя отдать, Горю в пику не вешать носа, В пику горю любить и ждать! Ах, как бурен цыганский танец! Бес цыганка: напор, гроза! Зубы — солнце, огонь — румянец И хохочущие глаза!.. Но свершилось: сломался, канул Срок печали. И над окном В дни Двадцатого съезда грянул Животворный весенний гром. Говорят, что любовь цыганок — Только пылкая цепь страстей, Эх вы, злые глаза мещанок, Вам бы так ожидать мужей! Сколько было злых январей… Сколько было календарей… В двадцать три — распростилась с мужем, В сорок — муж возвратился к ней. Снова вспыхнуло счастьем сердце, Не хитрившее никогда. А сединки, коль приглядеться, Так ведь это же ерунда! Ах, как бурен цыганский танец, Бес цыганка: напор, гроза! Зубы — солнце, огонь — румянец И хохочущие глаза! И, наверное, счастлив тот, Кто любимой ее зовет!
Очень больно (по мотивам Аттилы Йожефа)
Леонид Алексеевич Филатов
Когда душа Во мраке мечется, шурша, Как обезумевшая крыса, —Ищи в тот миг Любви спасительный тайник, Где от себя можно укрыться.В огне любви Сгорят злосчастия твои, Все, что свербило и болело,Но в том огне С проклятой болью наравне, Имей в виду, сгорит и тело.И если ты Платить не хочешь горькой мзды И от любви бежишь в испуге —Тогда живи, Как жалкий зверь, что акт любви Легко справляет без подруги.Пусть ты сожжен, И все ж — хоть мать пытай ножем! — Покой души в любви и вере.Но та, к кому Я шел сквозь холод, грязь и тьму, Передо мной закрыла двери.И боль во мне Звенит цикадой в тишине, И я глушу ее подушкой, —Так сирота С гримасой плача возле рта Бренчит дурацкой погремушкой.О есть ли путь, Чтоб можно было как-небудь Избавить душу от смятенья?..Я без стыда Казнил бы тех, чья красота Для окружающих смертельна!..Мне ль, дикарю, Носить пристойности кору, Что именуется культурой?..Я не хочу Задаром жечь любви свечу Перед божественною дурой!..Дитя и мать Вдвоем обязаны орать — Всегда двоим при родах больно!Во тьме дворов, Рожая нищих и воров, Вы, женщины, орите: больно!В чаду пивных, Стирая кровь с ножей хмельных, Вы, мужики, орите: больно!И вы, самцы, Уныло тиская соски Постылых баб, — орите: больно!И вы, скопцы, Под утро вешаясь с тоски На галстуках, — орите: больно!Ты, племя рыб, С крючком в губе ори навзрыд, Во все немое горло: больно!Моя же боль Сильней означенной любой, Ее одной на всех довольно.И тот из вас, Кто ощутит ее хоть раз, Узнает, что такое «больно»!Ты, майский жук, Что прянул точно под каблук, Всем малым тельцем хрустни: больно!Ты, добрый пес, Что угодил под паровоз, Кровавой пастью взвизгни: больно!Пусть адский хор, Растущий, как лавина с гор, Ворвется грозно и разбойноК ней в дом — и там, Бродя за нею по пятам, Орет ей в уши: очень больно!И пусть она, Разбита и оглушена, Поймет среди орущей бойни, Что не любви Пришел просить я, весь в крови, А лишь спасения от боли…
Она
Николай Степанович Гумилев
Я знаю женщину: молчанье, Усталость горькая от слов, Живет в таинственном мерцанье Ее расширенных зрачков. Ее душа открыта жадно Лишь медной музыке стиха, Пред жизнью, дольней и отрадной Высокомерна и глуха. Неслышный и неторопливый, Так странно плавен шаг ее, Назвать нельзя ее красивой, Но в ней все счастие мое. Когда я жажду своеволий И смел и горд — я к ней иду Учиться мудрой сладкой боли В ее истоме и бреду. Она светла в часы томлений И держит молнии в руке, И четки сны ее, как тени На райском огненном песке.
К музе
Петр Ершов
Прошла чреда душевного недуга; Восходит солнце прежних дней. Опять я твой, небесная подруга Счастливой юности моей! Опять я твой! Опять тебя зову я! Покой виновный мой забудь, И светлый день прощенья торжествуя, Благослови мой новый путь!Я помню дни, когда вдали от света Беспечно жизнь моя текла, Явилась ты с улыбкою привета И огнь небес мне в грудь влила. И вспыхнул он в младенческом мечтаньи, В неясных грезах, в чудных снах, И полных чувств живое излиянье — Речь мерная дрожала на устах. Рассеянно, с улыбкою спокойной, Я слушал прозы склад простой, Но весело, внимая тени стройной, Я хлопал в такт ребяческой рукой. Пришла пора, и юноша счастливый Узнал, что крылося в сердечной глубине; Я лиру взял рукой нетерпеливой, И первый звук ответил чудно мне. О, кто опишет наслажденье При первом чувстве силы в нас! Забилось сердце в восхищеньи И слезы брызнули из глаз! «Он твой — весь этот мир прекрасный! Бери его и в звуках отражай»! Ты сильный царь! С улыбкою всевластной Сердцами всех повелевай!»Внимая гордому сознанью, Послушный звук со струн летел, И речь лилась цветущей тканью, И вдохновеньем взор горел. Я жил надеждами богатый… Как вдруг, точа весь яд земли, Явились горькие утраты И в траур струны облекли. Напрасно в дни моей печали Срывал я с них веселый звук: Они про гибель мне звучали, И лира падала из рук. Прощайте ж, гордые мечтанья!.. И я цевницу положил Со стоном сжатого страданья На свежий дерн родных могил. Минули дни сердечной муки; Вздохнул я вольно в тишине. Но прежних дней живые звуки Мечтались мне в неясном сне.И вдруг — в венце высокого смиренья, Блистая тихою, пленительной красой, Как светлый ангел утешенья, Она явилась предо мной! Простой покров земной печали Ее воздушный стан смыкал; Уста любовию дышали И взор блаженство источал. И был тот взор — одно мгновенье, Блеснувший луч, мелькнувший сон; Но сколько в душу наслажденья, Но сколько жизни пролил он! ……………….. Прошла чреда душевного недуга; Восходит солнце новых дней. Опять я твой, небесная подруга Счастливой юности моей! Сойди ж ко мне! Обвей твоим дыханьем! Согрей меня небесной теплотой! Взволнуй мне грудь святым очарованьем! Я снова твой! Я снова твой! Я вновь беру забытую цевницу, Венком из роз, ликуя, обовью, И буду петь мою денницу, Мою звезду, любовь мою! Об ней одной с зарей востока В душе молитву засвечу, И, засыпая сном глубоко, Ее я имя прошепчу. И верю я, невинные желанья Мои исполнятся вполне: Когда-нибудь в ночном мечтаньи Мой ангел вновь предстанет мне. А может быть (сказать робею), Мой жаркий стих к ней долетит, И звук души, внушенный ею, В ее душе заговорит. И грудь поднимется высоко, И мглой покроются глаза, И на щеке, как перл востока, Блеснет нежданная слеза!..
Мой роман
Саша Чёрный
Кто любит прачку, кто любит маркизу, У каждого свой дурман,— А я люблю консьержкину Лизу, У нас — осенний роман. Пусть Лиза в квартале слывет недотрогой,— Смешна любовь напоказ! Но все ж тайком от матери строгой Она прибегает не раз. Свою мандолину снимаю со стенки, Кручу залихватски ус… Я отдал ей все: портрет Короленки И нитку зеленых бус. Тихонько-тихонько, прижавшись друг к другу, Грызем соленый миндаль. Нам ветер играет ноябрьскую фугу, Нас греет русская шаль. А Лизин кот, прокравшись за нею, Обходит и нюхает пол. И вдруг, насмешливо выгнувши шею, Садится пред нами на стол. Каминный кактус к нам тянет колючки, И чайник ворчит, как шмель… У Лизы чудесные теплые ручки И в каждом глазу — газель. Для нас уже нет двадцатого века, И прошлого нам не жаль: Мы два Робинзона, мы два человека, Грызущие тихо миндаль. Но вот в передней скрипят половицы, Раскрылась створка дверей… И Лиза уходит, потупив ресницы, За матерью строгой своей. На старом столе перевернуты книги, Платочек лежит на полу. На шляпе валяются липкие фиги, И стул опрокинут в углу. Для ясности, после ее ухода, Я все-таки должен сказать, Что Лизе — три с половиною года… Зачем нам правду скрывать?
Барышня и Вульворт
Владимир Владимирович Маяковский
Бродвей сдурел. Бегня и гу́лево. Дома́ с небес обрываются и висят. Но даже меж ними заметишь Ву́льворт. Корсетная коробка этажей под шестьдесят. Сверху разведывают звезд взводы, в средних тайпистки стрекочут бешено. А в самом нижнем — «Дрогс со́да, грет энд фе́ймус ко́мпани-нѐйшенал». А в окошке мисс семнадцати лет сидит для рекламы и точит ножи. Ржавые лезвия фирмы «Жиллет» кладет в патентованный железный зажим и гладит и водит кожей ремня. Хотя усов и не полагается ей, но водит по губке, усы возомня, — дескать — готово, наточил и брей. Наточит один до сияния лучика и новый ржавый берет для возни. Наточит, вынет и сделает ручкой. Дескать — зайди, купи, возьми. Буржуем не сделаешься с бритвенной точки. Бегут без бород и без выражений на лице. Богатств буржуйских особые источники: работай на доллар, а выдадут цент. У меня ни усов, ни долларов, ни шевелюр, — и в горле застревают английского огрызки. Но я подхожу и губами шевелю — как будто через стекло разговариваю по-английски. «Сидишь, глазами буржуев охлопана. Чем обнадежена? Дура из дур». А девушке слышится: «О́пен, о́пен ди дор». «Что тебе заботиться о чужих усах? Вот… посадили… как дуру еловую». А у девушки фантазия раздувает паруса, и слышится девушке: «Ай ло́в ю». Я злею: «Выйдь, окно разломай, — а бритвы раздай для жирных горл». Девушке мнится: «Май, май гöрл». Выходит фантазия из рамок и мерок — и я кажусь красивый и толстый. И чудится девушке — влюбленный клерк на ней жениться приходит с Во́лстрит. И верит мисс, от счастья дрожа, что я — долларовый воротила, что ей уже в других этажах готовы бесплатно и стол и квартира. Как врезать ей в голову мысли-ножи, что русским известно другое средство, как влезть рабочим во все этажи без грез, без свадеб, без жданий наследства.
Юность тех дней
Всеволод Рождественский
От наших дружб, от книг университета, Прогулок, встреч и вальсов под луной Шагнула ты, не дописав сонета, В прожектора, в ночной октябрьский бой.Сгорали дни и хлопали, как ленты Матросских бескозырок. В снежный прах, В огонь боев, в великие легенды Входила ты на алых парусах.Что пыль веков перед прищуром глаза У линз бинокля, перед языком Ночных атак и точного приказа, С сердцами говорящего, как гром!В нем дем блеск и свет, в нем жизни утвержденье, Огонь мечты, прозренье чертежа И лучшее твое стихотворенье, Сверкнувшее, как острие ножа.А город мой, свидетель грозной славы, Весь устремленный в светлые года, Живет в тебе, как первенец державы, Как зодчий нашей мысли и труда.И если Революция когда-то Предстанет нам, как юность, это ты, Ты, женщина, союзница бушлата, Возьмешь ее прекрасные черты!..
Хорошая девочка Лида
Ярослав Смеляков
Вдоль маленьких домиков белых акация душно цветет. Хорошая девочка Лида на улице Южной живет. Ее золотые косицы затянуты, будто жгуты. По платью, по синему ситцу, как в поле, мелькают цветы. И вовсе, представьте, неплохо, что рыжий пройдоха апрель бесшумной пыльцою веснушек засыпал ей утром постель. Не зря с одобреньем веселым соседи глядят из окна, когда на занятия в школу с портфелем проходит она. В оконном стекле отражаясь, по миру идет не спеша хорошая девочка Лида. Да чем же она хороша? Спросите об этом мальчишку, что в доме напротив живет. Он с именем этим ложится и с именем этим встает. Недаром на каменных плитах, где милый ботинок ступал, «Хорошая девочка Лида»,- в отчаяньи он написал. Не может людей не растрогать мальчишки упрямого пыл. Так Пушкин влюблялся, должно быть, так Гейне, наверно, любил. Он вырастет, станет известным, покинет пенаты свои. Окажется улица тесной для этой огромной любви. Преграды влюбленному нету: смущенье и робость — вранье! На всех перекрестках планеты напишет он имя ее. На полюсе Южном — огнями, пшеницей — в кубанских степях, на русских полянах — цветами и пеной морской — на морях. Он в небо залезет ночное, все пальцы себе обожжет, но вскоре над тихой Землею созвездие Лиды взойдет. Пусть будут ночами светиться над снами твоими, Москва, на синих небесных страницах красивые эти слова.
Другие стихи этого автора
Всего: 72Perpetuum mobile
Илья Сельвинский
Новаторство всегда безвкусно, А безупречны эпигоны: Для этих гавриков искусство — Всегда каноны да иконы.Новаторы же разрушают Все окольцованные дали: Они проблему дня решают, Им некогда ласкать детали.Отсюда стружки да осадки, Но пролетит пора дискуссий, И станут даже недостатки Эстетикою в новом вкусе.И после лозунгов бесстрашных Уже внучата-эпигоны Возводят в новые иконы Лихих новаторов вчерашних. Perpetuum mobile — Вечное движение (лат.).
Акула
Илья Сельвинский
У акулы плечи, словно струи, Светятся в голубоватой глуби; У акулы маленькие губы, Сложенные будто в поцелуе; У акулы женственная прелесть В плеске хвостового оперенья…Не страшись! Я сам сжимаю челюсть, Опасаясь нового сравненья.
Ах, что ни говори, а молодость прошла
Илья Сельвинский
Ах, что ни говори, а молодость прошла… Еще я женщинам привычно улыбаюсь, Еще лоснюсь пером могучего крыла, Чего-то жду еще — а в сердце хаос, хаос!Еще хочу дышать, и слушать, и смотреть; Еще могу шагнуть на радости, на муки, Но знаю: впереди, средь океана скуки, Одно лишь замечательное: смерть.
Баллада о ленинизме
Илья Сельвинский
В скверике, на море, Там, где вокзал, Бронзой на мраморе Ленин стоял. Вытянув правую Руку вперед, В даль величавую Звал он народ. Массы, идущие К свету из тьмы, Знали: «Грядущее — Это мы!»Помнится сизое Утро в пыли. Вражьи дивизии С моря пришли. Чистеньких, грамотных Дикарей Встретил памятник Грудью своей! Странная статуя… Жест — как сверло, Брови крылатые Гневом свело.— Тонко сработано! Кто ж это тут? ЛЕНИН. Ах, вот оно! — Аб! — Гут!Дико из цоколя Высится шест. Грохнулся около Бронзовый жест. Кони хвостатые Взяли в карьер. Нет статуи, Гол сквер. Кончено! Свержено! Далее — в круг Входит задержанный Политрук.Был он молоденький — Двадцать всего. Штатский в котике Выдал его. Люди заохали… («Эх, маята!») Вот он на цоколе, Подле шеста; Вот ему на плечи Брошен канат. Мыльные каплищи Петлю кропят…— Пусть покачается На шесте. Пусть он отчается В красной звезде! Всплачется, взмолится Хоть на момент, Здесь, у околицы, Где монумент, Так, чтобы жители, Ждущие тут, Поняли. Видели, — Ауф! — Гут!Желтым до зелени Стал политрук. Смотрит… О Ленине Вспомнил… И вдруг Он над оравою Вражеских рот Вытянул правую Руку вперед — И, как явление Бронзе вослед, Вырос Ленина Силуэт.Этим движением От плеча, Милым видением Ильича Смертник молоденький В этот миг Кровною родинкой К душам проник…Будто о собственном Сыне — навзрыд Бухтою об стену Море гремит! Плачет, волнуется, Стонет народ, Глядя на улицу Из ворот.Мигом у цоколя Каски сверк! Вот его, сокола, Вздернули вверх; Вот уж у сонного Очи зашлись… Все же ладонь его Тянется ввысь — Бронзовой лепкою, Назло зверью, Ясною, крепкою Верой в зарю!
Белый песец
Илья Сельвинский
Мы начинаем с тобой стареть, Спутница дорогая моя… В зеркало вглядываешься острей, Боль от самой себя затая:Ты еще ходишь-плывешь по земле В облаке женственного тепла. Но уж в улыбке, что света милей, Лишняя черточка залегла.Но ведь и эти морщинки твои Очень тебе, дорогая, к лицу. Нет, не расплющить нашей любви Даже и времени колесу!Меж задушевных имен и лиц Ты как червонец в куче пезет, Как среди меха цветных лисиц Свежий, как снег, белый песец.Если захочешь меня проклясть, Буду униженней всех людей, Если ослепнет влюбленный глаз, Воспоминаньями буду глядеть.Сколько отмучено мук с тобой, Сколько иссмеяно смеха вдвоем! Как мы, невзысканные судьбой, К радужным далям друг друга зовем.Радуйся ж каждому новому дню! Пусть оплетает лукавая сеть — В берлоге души тебя сохраню, Мой драгоценный, мой Белый Песец!
Был я однажды счастливым
Илья Сельвинский
Был я однажды счастливым: Газеты меня возносили. Звон с золотым отливом Плыл обо мне по России.Так это длилось и длилось, Я шел в сиянье регалий… Но счастье мое взмолилось: «О, хоть бы меня обругали!»И вот уже смерчи вьются Вслед за девятым валом, И всё ж не хотел я вернуться К славе, обложенной салом.
В библиотеке
Илья Сельвинский
Полюбил я тишину читален. Прихожу, сажусь себе за книгу И тихонько изучаю Таллин, Чтоб затем по очереди Ригу. Абажур зеленый предо мною, Мягкие протравленные тени. Девушка самою тишиною Подошла и принялась за чтенье. У Каррьеры есть такие лица: Всё в них как-то призрачно и тонко, Таллин же — эстонская столица… Кстати: может быть, она эстонка? Может, Юкка, белобрысый лыжник, Пишет ей и называет милой? Отрываюсь от видений книжных, А в груди легонько затомило… Каждый шорох, каждая страница, Штрих ее зеленой авторучки Шелестами в грудь мою струится, Тормошит нахмуренные тучки. Наконец не выдержал! Бледнея, Наклоняюсь (но не очень близко) И сипяще говорю над нею: «Извините: это вы — английский?» Пусть сипят голосовые нити, Да и фраза не совсем толкова, Про себя я думаю: «Скажите — Вы могли бы полюбить такого?» «Да»,— она шепнула мне на это. Именно шепнула!— вы заметьте… До чего же хороша планета, Если девушки живут на свете!
В зоопарке
Илья Сельвинский
Здесь чешуя, перо и мех, Здесь стон, рычанье, хохот, выкрик, Но потрясает больше всех Философическое в тиграх:Вот от доски и до доски Мелькает, прутьями обитый, Круженье пьяное обиды, Фантасмагория тоски.
В картинной галерее
Илья Сельвинский
В огромной раме жирный Рубенс Шумит плесканием наяд — Их непомерный голос трубен, Речная пена их наряд.За ним печальный Боттичелли Ведет в обширный медальон Не то из вод, не то из келий Полувенер, полумадонн.И наконец, врагам на диво Презрев французский гобелен, С утонченностью примитива Воспел туземок Поль Гоген.А ты идешь от рамы к раме, Не нарушая эту тишь, И лишь тафтовыми краями Тугого платья прошуршишь.Остановилась у голландца… Но тут, войдя в багетный круг, Во всё стекло на черни глянца Твой облик отразился вдруг.И ты затмила всех русалок, И всех венер затмила ты! Как сразу стал убог и жалок С дыханьем рядом — мир мечты…
Великий океан
Илья Сельвинский
Одиннадцать било. Часики сверь В кают-компании с цифрами диска. Солнца нет. Но воздух не сер: Туман пронизан оранжевой искрой.Он золотился, роился, мигал, Пушком по щеке ласкал, колоссальный, Как будто мимо проносят меха Голубые песцы с золотыми глазами.И эта лазурная мглистость несется В сухих золотинках над мглою глубин, Как если б самое солнце Стало вдруг голубым.Но вот загораются синие воды Субтропической широты. На них маслянисто играют разводы, Как буквы «О», как женские рты…О океан, омывающий облако Океанийских окраин! Даже с берега, даже около, Галькой твоей ограян,Я упиваюсь твоей синевой, Я улыбаюсь чаще, И уж не нужно мне ничего — Ни гор, ни степей, ни чащи.Недаром храню я, житель земли, Морскую волну в артериях С тех пор, как предки мои взошли Ящерами на берег.А те из вас, кто возникли не так И кутаются в одеяла, Все-таки съездите хоть в поездах Послушать шум океана.Кто хоть однажды был у зеркал Этих просторов — поверьте, Он унес в дыхательных пузырьках Порыв великого ветра.Такого тощища не загрызет, Такому в беде не согнуться — Он ленинский обоймет горизонт, Он глубже поймет революцию.Вдохни ж эти строки! Живи сто лет — Ведь жизнь хороша, окаянная…Пускай этот стих на твоем столе Стоит как стакан океана.
Весеннее
Илья Сельвинский
Весною телеграфные столбы Припоминают, что они — деревья. Весною даже общества столпы Низринулись бы в скифские кочевья.Скворечница пока еще пуста, Но воробьишки спорят о продаже, Дома чего-то ждут, как поезда, А женщины похожи на пейзажи.И ветерок, томительно знобя, Несет тебе надежды ниоткуда. Весенним днем от самого себя Ты, сам не зная, ожидаешь чуда.
Гете и Маргарита
Илья Сельвинский
О, этот мир, где лучшие предметы Осуждены на худшую судьбу… ШекспирПролетели золотые годы, Серебрятся новые года… «Фауста» закончив, едет Гете Сквозь леса неведомо куда.По дороге завернул в корчму, Хорошо в углу на табуретке… Только вдруг пригрезилась ему В кельнерше голубоглазой — Гретхен.И застрял он, как медведь в берлоге, Никуда он больше не пойдет! Гете ей читает монологи, Гете мадригалы ей поет.Вот уж этот неказистый дом Песней на вселенную помножен! Но великий позабыл о том, Что не он ведь чертом омоложен;А Марго об этом не забыла, Хоть и знает пиво лишь да квас: «Раз уж я капрала полюбила, Не размениваться же на вас».