В вагоне
В купе господин качался, дремал, качаясь Направо, налево, еще немножко. Качался один, неприкаянный, От жизни качался от прожитой. Милый, и ты в пути, Куда же нам завтра идти! Но верю: ватные лица, Темнота, чемоданы, тюки, И рассвет, что тихо дымится Среди обгорелых изб, Под белым небом, в бесцельном беге, Отряхая и снова вбирая Сон, полусон, — Все томится, никнет и бредит Одним концом.
Похожие по настроению
Спичка отгорела и погасла
Борис Корнилов
Спичка отгорела и погасла — Мы не прикурили от нее, А луна — сияющее масло — Уходила тихо в бытие. И тогда, протягивая руку, Думая о бедном, о своем, Полюбил я горькую разлуку, Без которой мы не проживем. Будем помнить грохот на вокзале, Беспокойный, Тягостный вокзал, Что сказали, Что не досказали, Потому что поезд побежал. Все уедем в пропасть голубую, Скажут будущие: молод был, Девушку веселую, любую, Как реку весеннюю любил… Унесет она И укачает, И у ней ни ярости, ни зла, А впадая в океан, не чает, Что меня с собою унесла. Вот и всё. Когда вы уезжали, Я подумал, Только не сказал, О реке подумал, О вокзале, О земле, похожей на вокзал.
На ранних поездах
Борис Леонидович Пастернак
Я под Москвою эту зиму, Но в стужу, снег и буревал Всегда, когда необходимо, По делу в городе бывал.Я выходил в такое время, Когда на улице ни зги, И рассыпал лесною темью Свои скрипучие шаги.Навстречу мне на переезде Вставали ветлы пустыря. Надмирно высились созвездья В холодной яме января.Обыкновенно у задворок Меня старался перегнать Почтовый или номер сорок, А я шел на шесть двадцать пять.Вдруг света хитрые морщины Сбирались щупальцами в круг. Прожектор несся всей махиной На оглушенный виадук.В горячей духоте вагона Я отдавался целиком Порыву слабости врожденной И всосанному с молоком.Сквозь прошлого перипетии И годы войн и нищеты Я молча узнавал России Неповторимые черты.Превозмогая обожанье, Я наблюдал, боготворя. Здесь были бабы, слобожане, Учащиеся, слесаря.В них не было следов холопства, Которые кладет нужда, И новости и неудобства Они несли как господа.Рассевшись кучей, как в повозке, Во всем разнообразьи поз, Читали дети и подростки, Как заведенные, взасос.Москва встречала нас во мраке, Переходившем в серебро, И, покидая свет двоякий, Мы выходили из метро.Потомство тискалось к перилам И обдавало на ходу Черемуховым свежим мылом И пряниками на меду.
Дачный поезд
Евгений Долматовский
Я все вспоминаю тот дачный поезд, Идущий в зеленых лесах по пояс, И дождь, как линейки в детской тетрадке, И юношу с девушкой на площадке. К разлуке, к разлуке ведет дорога… Он в новенькой форме, затянут строго; Мокры ее волосы после купанья, И в грустных глазах огонек прощанья. Как жаль, что вагоны несутся быстро И день угасает в дожде, как искра! Как жаль, что присматриваются соседи К безмолвной, взволнованной их беседе! Он держит ее золотые руки, Еще не умея понять разлуки, А ей этой ласки сегодня мало, Она и при всех бы поцеловала. Но смотрят соседи на юношу в форме, И поезд вот-вот подойдет к платформе, И только в туннеле — одна минута — От взглядов сокрытая часть маршрута. Вновь дождь открывается, как страница, И юноша пробует отстраниться. Он — воин. Ему, как мальчишке, стыдно, Что грустное счастье их очевидно. …А завтра ему уезжать далеко, До дальнего запада или востока. И в первом бою, на снегу, изрытом Свинцом и безжалостным динамитом, Он вспомнит тот дождик, Тот дачный поезд, Идущий в зеленых лесах по пояс. И так пожалеет, что слишком строго Промчалась прощальная их дорога.
Пока проходит поезд
Игорь Северянин
Я в поле. Вечер. Полотно. Проходит поезд. Полный ход. Чужая женщина в окно Мне отдается и берет. Ей, вероятно, двадцать три, Зыбка в ее глазах фиоль. В лучах оранжевой зари Улыбку искривляет боль. Я женщину крещу. Рукой Она мне дарит поцелуй. Проходит поезд. Сам не свой, Навек теряя, я люблю.
Возвращение из Кронштадта
Козьма Прутков
Еду я на пароходе, Пароходе винтовом; Тихо, тихо все в природе, Тихо, тихо все кругом. И, поверхность разрезая Темно-синей массы вод, Мерно крыльями махая, Быстро мчится пароход, Солнце знойно, солнце ярко; Море смирно, море спит; Пар, густою черной аркой, К небу чистому бежит…На носу опять стою я, И стою я, как утес, Песни солнцу в честь пою я, И пою я не без слез!С крыльев* влага золотая Льется шумно, как каскад, Брызги, в воду упадая, Образуют водопад,-И кладут подчас далеко Много по морю следов И премного и премного Струек, змеек и кругов.Ах! не так ли в этой жизни, В этой юдоли забот, В этом море, в этой призме Наших суетных хлопот, Мы — питомцы вдохновенья — Мещем в свет свой громкий стих И кладем в одно мгновенье След во всех сердцах людских?!.Так я думал, с парохода Быстро на берег сходя; И пошел среди народа, Смело в очи всем глядя. Необразованному читателю родительски объясню, что крыльями называются в пароходе лопасти колеса или двигательного винта.
В вагоне
Максимилиан Александрович Волошин
Снова дорога. И с силой магической Всё это: вновь охватило меня: Грохот, носильщики, свет электрический, Крики, прощанья, свистки, суетня…Снова вагоны едва освещенные, Тусклые пятна теней, Лица склоненные Спящих людей. Мерный, вечный, Бесконечный, Однотонный Шум колес. Шепот сонный В мир бездонный Мысль унес… Жизнь… работа… Где-то, кто-то Вечно что-то Всё стучит. Ти-та… то-та… Вечно что-то Мысли сонной Говорит. Так вот в ушах и долбит, и стучит это: Ти-та-та… та-та-та… та-та-та… ти-та-та… Мысли с рыданьями ветра сплетаются, Поезд гремит, перегнать их старается…Чудится, еду в России я… Тысячи верст впереди. Ночь неприютная, темная. Станция в поле… Огни ее — Глазки усталые, томные Шепчут: «Иди…» Страх это? Горе? Раздумье? Иль что ж это? Новое близится, старое прожито. Прожито — отжито. Вынуто — выпито… Ти-та-та… та-та-та… та-та-та… ти-та-та…Чудится степь бесконечная… Поезд по степи идет. В вихре рыданий и стонов Слышится песенка вечная. Скользкие стены вагонов Дождик сечет. Песенкой этой всё в жизни кончается, Ею же новое вновь начинается, И бесконечно звучит и стучит это: Ти-та-та… та-та-та… та-та-та… ти-та-та…Странником вечным В пути бесконечном Странствуя целые годы, Вечно стремлюсь я, Верую в счастье, И лишь в ненастье В шуме ночной непогоды Веет далекою Русью. Мысли с рыданьями ветра сплетаются, С шумом колес однотонным сливаются. И безнадежно звучит и стучит это: Ти-та-та… та-та-та… та-та-та… ти-та-та…
Отъезд (Прощай, краса чужого края)
Николай Языков
Прощай, краса чужого края, Прощайте, немцы и друзья: Уже лечу в телеге я, Часы мечтой перегоняя! Со мной дорожное перо, Со мною книжка путевая; Моя богиня молодая В ней пишет худо и добро: Коней чухонских охуждает, Бранит смотрителей дурных И анекдоты вымышляет, Не очень лестные для них. Но если памятник победы Напомнит славные века — Вдруг, благородна и пылка, Она поет, как бились деды, Как била русская рука Или чухну, иль поляка… Тогда девица вдохновенья Живым огнем воображенья Мои стихи одушевит; И — дань священного обета — К вам скоро, скоро полетит Тетрадь дорожного поэта.
Я иду, за плечами с кошёлкою
Сергей Клычков
Я иду, за плечами с кошёлкою, С одинокою думой своей, По лесам, рассыпаясь и щёлкая, Запевает весну соловей. Попадают мне странницы, странники, Как и я, все идут не спеша. Зацветают поля и кустарники, И моя зацветает душа. Вот село, не берёзах скворешники, — Ручейки у закуток журчат, — И так весело с ними в орешнике Затаилася песня девчат… Под вечернею, розовой дымкою, Когда дремлет весенняя Русь, Я пройду по селу невидимкою И у крайней избы постучусь. В изголовье усталого пахаря, После страдного, вешнего дня, Сны воркуют, как дикие вяхири, И никто не окликнет меня… На краю под резной боковушею Невидимкою я постою, Постою, воркованье послушаю И в пути в забытьи запою. А как мину канаву за нивою, Словно к ласковой матери сын, Я склонюсь головою счастливою Средь семьи говорливых осин…
На железной дороге
Яков Петрович Полонский
Мчится, мчится железный конек! По железу железо гремит. Пар клубится, несется дымок; Мчится, мчится железный конек, Подхватил, посадил да и мчит. И лечу я, за делом лечу, — Дело важное, время не ждет. Ну, конек! я покуда молчу… Погоди, соловьем засвищу, Коли дело-то в гору пойдет… Вон навстречу несется лесок, Через балки грохочут мосты, И цепляется пар за кусты; Мчится, мчится железный конек, И мелькают, мелькают шесты… Вон и родина! Вон в стороне Тесом крытая кровля встает, Темный садик, скирды на гумне; Там старушка одна, чай, по мне Изнывает, родимого ждет. Заглянул бы я к ней в уголок, Отдохнул бы в тени тех берез, Где так много посеяно грез. Мчится, мчится железный конек И, свистя, катит сотни колес. Вон река — блеск и тень камыша; Красна девица с горки идет, По тропинке идет не спеша; Может быть — золотая душа, Может быть — красота из красот. Познакомиться с ней бы я мог, И не все ж пустяки городить, — Сам бы мог, наконец, полюбить… Мчится, мчится железный конек, И железная тянется нить. Вон, вдали, на закате пестрят Колокольни, дома и острог; Однокашник мой там, говорят, Вечно борется, жизни не рад… И к нему завернуть бы я мог… Поболтал бы я с ним хоть часок! Хоть немного им прожито лет, Да не мало испытано бед… Мчится, мчится железный конек, Сеет искры летучие вслед… И, крутя, их несет ветерок На росу потемневшей земли, И сквозь сон мне железный конек Говорит: «Ты за делом, дружок, Так ты нежность-то к черту пошли»…
Кладбище паровозов
Ярослав Смеляков
Кладбище паровозов. Ржавые корпуса. Трубы полны забвенья, свинчены голоса. Словно распад сознанья — полосы и круги. Грозные топки смерти. Мертвые рычаги.Градусники разбиты: цифирки да стекло — мертвым не нужно мерить, есть ли у них тепло.Мертвым не нужно зренья — выкрошены глаза. Время вам подарило вечные тормоза.В ваших вагонах длинных двери не застучат, женщина не засмеется, не запоет солдат.Вихрем песка ночного будку не занесет. Юноша мягкой тряпкой поршни не оботрет.Больше не раскалятся ваши колосники. Мамонты пятилеток сбили свои клыки.Эти дворцы металла строил союз труда: слесари и шахтеры, села и города.Шапку сними, товарищ. Вот они, дни войны. Ржавчина на железе, щеки твои бледны.Произносить не надо ни одного из слов. Ненависть молча зреет, молча цветет любовь.Тут ведь одно железо. Пусть оно учит всех. Медленно и спокойно падает первый снег.
Другие стихи этого автора
Всего: 2111941
Илья Эренбург
Мяли танки теплые хлеба, И горела, как свеча, изба. Шли деревни. Не забыть вовек Визга умирающих телег, Как лежала девочка без ног, Как не стало на земле дорог. Но тогда на жадного врага Ополчились нивы и луга, Разъярился даже горицвет, Дерево и то стреляло вслед, Ночью партизанили кусты И взлетали, как щепа, мосты, Шли с погоста деды и отцы, Пули подавали мертвецы, И, косматые, как облака, Врукопашную пошли века. Шли солдаты бить и перебить, Как ходили прежде молотить. Смерть предстала им не в высоте, А в крестьянской древней простоте, Та, что пригорюнилась, как мать, Та, которой нам не миновать. Затвердело сердце у земли, А солдаты шли, и шли, и шли, Шла Урала темная руда, Шли, гремя, железные стада, Шел Смоленщины дремучий бор, Шел глухой, зазубренный топор, Шли пустые, тусклые поля, Шла большая русская земля.
Колыбельная
Илья Эренбург
Было много светлых комнат, А теперь темно, Потому что может бомба Залететь в окно. Но на крыше три зенитки И большой снаряд, А шары на тонкой нитке Выстроились в ряд. Спи, мой мальчик, спи, любимец. На дворе война. У войны один гостинец: Сон и тишина. По дороге ходят ирод, Немец и кощей, Хочет он могилы вырыть, Закопать детей. Немец вытянул ручища, Смотрит, как змея. Он твои игрушки ищет, Ищет он тебя, Хочет он у нас согреться, Душу взять твою, Хочет крикнуть по-немецки: «Я тебя убью». Если ночью все уснули, Твой отец не спит. У отца для немца пули, Он не проглядит, На посту стоит, не дышит — Ночи напролет. Он и писем нам не пишет Вот уж скоро год, Он стоит, не спит ночами За дитя свое, У него на сердце камень, А в руке ружье. Спи, мой мальчик, спи, любимец. На дворе война. У войны один гостинец: Сон и тишина.
В мае 1945
Илья Эренбург
1 Когда она пришла в наш город, Мы растерялись. Столько ждать, Ловить душою каждый шорох И этих залпов не узнать. И было столько муки прежней, Ночей и дней такой клубок, Что даже крохотный подснежник В то утро расцвести не смог. И только — видел я — ребенок В ладоши хлопал и кричал, Как будто он, невинный, понял, Какую гостью увидал. 2 О них когда-то горевал поэт: Они друг друга долго ожидали, А встретившись, друг друга не узнали На небесах, где горя больше нет. Но не в раю, на том земном просторе, Где шаг ступи — и горе, горе, горе, Я ждал ее, как можно ждать любя, Я знал ее, как можно знать себя, Я звал ее в крови, в грязи, в печали. И час настал — закончилась война. Я шел домой. Навстречу шла она. И мы друг друга не узнали. 3 Она была в линялой гимнастерке, И ноги были до крови натерты. Она пришла и постучалась в дом. Открыла мать. Был стол накрыт к обеду. «Твой сын служил со мной в полку одном, И я пришла. Меня зовут Победа». Был черный хлеб белее белых дней, И слезы были соли солоней. Все сто столиц кричали вдалеке, В ладоши хлопали и танцевали. И только в тихом русском городке Две женщины как мертвые молчали.
Ода
Илья Эренбург
Брожу по площадям унылым, опустелым. Еще смуглеют купола и реет звон едва-едва, Еще теплеет бедное тело Твое, Москва. Вот уж всадники скачут лихо. Дети твои? или вороны? Близок час, ты в прах обратишься — Кто? душа моя? или бренный город? На север и на юг, на восток и на запад Длинные дороги, а вдоль них кресты. Крест один — на нем распята, Россия, ты! Гляжу один, и в сердце хилом Отшумели дни и закатились имена. Обо всем скажу я — это было, Только трудно вспоминать. Что же! Умирали царства и народы. В зыбкой синеве Рассыпались золотые звезды, Отгорал великий свет. Родина, не ты ли малая песчинка? О душа моя, летучая звезда, В этой вечной вьюге пролетаешь мимо, И не всё ль равно куда? Говорят — предел и революция. Слышать топот вечного Коня. И в смятеньи бьются Над последнею страницей Бытия. Вот и мой конец — я знаю. Но, дойдя до темной межи, Славлю я жизнь нескончаемую, Жизнь, и только жизнь! Вы сказали — смута, брань и войны, Вы убили, забыли, ушли. Но так же глубок и покоен Сон золотой земли. И что все волненья, весь ропот, Всё, что за день смущает вас, Если солнце ясное и далекое Замрет, уйдет в урочный час. Хороните нового Наполеона, Раздавите малого червя — Минет год, и травой зеленой Зазвенят весенние поля. Так же будут шумные ребята Играть и расти, расти, как трава, Так же будут девушки в часы заката Слушать голос ветра и любви слова. Сколько, сколько весен было прежде? И кресты какие позади? Но с такой же усмешкой нежной Мать поднесет младенца к груди. И когда земля навек остынет, Отцветут зеленые сады, И когда забудется даже грустное имя Мертвой звезды, — Будет жизнь цвести в небесном океане, Бить струей золотой без конца, Тихо теплеть в неустанном дыхании Творца. Ныне, на исходе рокового года, Досказав последние слова, Славлю жизни неизменный облик И ее высокие права. Был, отцвел — мгновенная былинка… Не скорби — кончая жить. Славлю я вовек непобедимую Жизнь.
Я помню, давно уже я уловил
Илья Эренбург
Я помню, давно уже я уловил, Что Вы среди нас неживая. И только за это я Вас полюбил, Последней любовью сгорая. За то, что Вы любите дальние сны И чистые белые розы. За то, что Вам, знаю, навек суждены По-детски наивные грезы. За то, что в дыханье волнистых волос Мне слышится призрачный ладан. За то, что Ваш странно нездешний вопрос Не может быть мною разгадан. За то, что цветы, умирая, горят, За то, что Вы скоро умрете, За то, что творите Ваш страшный обряд И это любовью зовете.
Я знаю, что Вы, светлая, покорно умираете
Илья Эренбург
Я знаю, что Вы, светлая, покорно умираете, Что Вас давно покинули страданье и тоска И, задремавши вечером, Вы тихо-тихо таете, Как тают в горных впадинах уснувшие снега. Вы тихая, Вы хрупкая, взгляну, и мне не верится, Что Вы еще не умерли, что вы еще живы. И мне так странно хочется, затем лишь, чтоб увериться, Рукой слегка дотронуться до Вашей головы. Я Вам пою, и песнею я сердце убаюкаю, Чтоб Вы могли, с улыбкою растаяв, — умереть. Но если б вы увидели, с какою страшной мукою, Когда мне плакать хочется, я начинаю петь…
Что любовь, Нежнейшая безделка
Илья Эренбург
Что любовь? Нежнейшая безделка. Мало ль жемчуга и серебра? Милая, я в жизни засиделся, Обо мне справляются ветра. Видя звезд пленительный избыток, Я к земле сгибаюсь тяжело — На горбу слепого следопыта Прорастает темное крыло. И меня пугает равнодушье. Это даже не былая боль, А над пестрым ворохом игрушек Звездная рождественская соль. Но тебя я не могу покинуть! Это — голову назад — еще!— В землю уходящей Прозерпины Пахнущее тополем плечо. Но твое дыханье в диком мире — Я ладонью заслонил — дыши!— И никто не снимет этой гири С тихой загостившейся души.
Чем расставанье горше и труднее
Илья Эренбург
Чем расставанье горше и труднее, Тем проще каждодневные слова: Больного сердца праздные затеи. А простодушная рука мертва, Она сжимает трубку или руку. Глаза еще рассеянно юлят, И вдруг ныряет в смутную разлуку Как бы пустой, остекленелый взгляд. О, если бы словами, но не теми, — Быть может, взглядом, шорохом, рукой Остановить, обезоружить время И отобрать заслуженный покой! В той немоте, в той неуклюжей грусти — Начальная густая тишина, Внезапное и чудное предчувствие Глубокого полуденного сна.
Ты вспомнил все, Остыла пыль дороги
Илья Эренбург
Ты вспомнил все. Остыла пыль дороги. А у ноги хлопочут муравьи, И это — тоже мир, один из многих, Его не тронут горести твои. Как разгадать, о чем бормочет воздух! Зачем закат заночевал в листве! И если вечером взглянуть на звезды, Как разыскать себя в густой траве!
У Эбро
Илья Эренбург
На ночь глядя выслали дозоры. Горя повидали понтонеры. До утра стучали пулеметы, Над рекой сновали самолеты, С гор, раздроблены, сползали глыбы, Засыпали, проплывая, рыбы, Умирая, подымались люди, Не оставили они орудий, И зенитки, заливаясь лаем, Били по тому, что было раем. Другом никогда не станет недруг, Будь ты, ненависть, густой и щедрой, Чтоб не дать врагам ни сна, ни хлеба, Чтобы не было над ними неба, Чтоб не ластились к ним дома звери, Чтоб не знать, не говорить, не верить, Чтобы мудрость нас не обманула, Чтобы дулу отвечало дуло, Чтоб прорваться с боем через реку К утреннему, розовому веку.
Там, где темный пруд граничит с лугом
Илья Эренбург
Там, где темный пруд граничит с лугом И где ночь кувшинками цветет, Рассекая воду, плавно, круг за кругом, Тихий лебедь медленно плывет. Но лишь тонкий месяц к сонным изумрудам Подольет лучами серебро, Лебедь, уплывая, над печальным прудом Оставляет белое перо.
Средь мотоциклетовых цикад
Илья Эренбург
Средь мотоциклетовых цикад Слышу древних баобабов запах. Впрочем, не такая ли тоска Обкарнала страусов на шляпы? Можно вылить бочки сулемы, Зебу превратить в автомобили, Но кому же нужно, чтобы мы Так доисторически любили? Чтобы губы — бешеный лоскут, Створки раковин, живое мясо, Захватив помадную тоску, Задыхались напастями засух. Чтобы сразу, от каких-то слов, Этот чинный, в пиджаке и шляпе, Мот бы, как неистовый циклоп, Нашу круглую звезду облапить? Чтобы пред одной, и то не той, Ни в какие радости не веря, Изойти берложной теплотой На смерть ошарашенного зверя.