Коровы в Калькутте
Как давно сказано, Не все коровы одним миром мазаны: Есть дельные и стельные, Есть комолые и бодливые, Веселые и ленивые, Печальные и серьезные, Индивидуальные и колхозные, Дойные и убойные, Одни в тепле, другие на стуже, Одним лучше, другим хуже. Но хуже всего калькуттским коровам: Они бродят по улицам, Мычат, сутулятся — Нет у них крова, Свободные и пленные, Голодные и почтенные, Никто не скажет им злого слова — Они священные. Есть такие писатели — Пишут старательно, Лаврами их украсили, Произвели в классики, Их не ругают, их не читают, Их почитают. Было в моей жизни много дурного, Частенько били — за перегибы, За недогибы, за изгибы, Говорили, что меня нет — «выбыл», Но никогда я не был священной коровой, И на том спасибо.
Похожие по настроению
Ой стоги, стоги
Алексей Константинович Толстой
Ой стоги, стоги, На лугу широком! Вас не перечесть, Не окинуть оком!Ой стоги, стоги, В зеленом болоте, Стоя на часах, Что вы стережете?«Добрый человек, Были мы цветами,- Покосили нас Острыми косами!Раскидали нас Посредине луга, Раскидали врозь, Дале друг от друга!От лихих гостей Нет нам обороны, На главах у нас Черные вороны!На главах у нас, Затмевая звезды, Галок стая вьет Поганые гнезда!Ой орел, орел, Наш отец далекий, Опустися к нам, Грозный, светлоокий!Ой орел, орел, Внемли нашим стонам, Доле нас срамить Не давай воронам!Накажи скорей Их высокомерье, С неба в них ударь, Чтоб летели перья,Чтоб летели врозь, Чтоб в степи широкой Ветер их разнес Далеко, далёко!»
Гороскоп
Андрей Дементьев
Я в прошлой жизни был пастух. Я пас коров до самой старости. Не потому ли чувство стадности И ныне мой смущает дух? А в этой жизни я поэт. Пасу рифмованное стадо На белых выгонах тетрадок, Поскольку книжных пастбищ нет. Их жадно бизнес разобрал. И тут же сделал дефицитом. Бессмысленно быть знаменитым, В стране, где пошлость правит бал. А кем я буду в жизни той, Что ждёт меня за гранью смерти, Мне всё равно… Но уж поверьте, Я там не встречусь с суетой.
Айда, голубарь, пошевеливай, трогай
Борис Корнилов
Айда, голубарь, пошевеливай, трогай, Бродяга, — мой конь вороной! Все люди — как люди, поедут дорогой, А мы пронесем стороной. Чтобы мать не любить и красавицу тоже, Мы, нашу судьбу не кляня, Себя понесем, словно нету дороже На свете меня и коня. Зеленые звезды, любимое небо! Озера, леса, хутора! Не я ли у вас будто был и не был Вчера и позавчера. Не я ли прошел — не берег, не лелеял? Не я ли махнул рукой На то, что зари не нашел алее? На то, что девчат не нашел милее? И волости — вот такой — А нынче почудилось: конь, бездорожье, Бревенчатый дом на реку, — И нет ничего, и не сыщешь дороже Такому, как я, — дураку…
Буренушка
Эдуард Николавевич Успенский
Сегодня в нашем городе, Большом столичном городе, Повсюду разговоры, И шум, и суета… Кругом столпотворение, Поскольку население Торопится на выставку Рогатого скота. Повсюду ходят важные Приехавшие граждане: Сеньоры, джентльмены, Месье, панове, мисс… И говорят сеньоры: — На выставке без споров Корова Жозефина Получит первый приз. — Да ни за что на свете! Сказал директор выставки. — Да чтобы я такое Несчастье допустил? Да я Иван Васильичу Звоню, Иван Васильичу, Чтоб он свою Буренушку Скорее привозил. И вот уже по улице, По улице, по улице Машина запыленная Трехтонная идет. А в ней Иван Васильевич, Смирнов Иван Васильевич, Коровушку Буренушку На выставку везет. Но вот в моторе что-то Как стукнет обо что-то — И замерла машина Почти на полпути. Так что ж — теперь Буренушку В родимую сторонушку Вез всяких без медалей Обратно увезти? — Да ни за что на свете! — Сказал Иван Васильевич. — Вернуться — это просто, Уехать — не хитро, А мы спешим на выставку, На выставку, на выставку! — И вот они с коровою Направились в метро. — Да чтоб ее, рогатую, Вести по эскалатору? Да где же это видано?! — Дежурная кричит. — Мы лучший в мире транспорт! Мы возим иностранцев, А тут корова ваша Возьмет и замычит? — Но, в виде исключения, По просьбе населения Пустите вы Буренушку! — Волнуется народ. — Ну, в виде исключения, По просьбе населения Снимаю возражения. Пускай она идет! Но только стойте справа, А проходите слева. И в помещенье станции Прошу вас не мычать. За каждое мычание Мне будет замечание. А мне совсем не хочется За это отвечать! И вот она, коровушка, Рогатая головушка, Идет по эскалатору, В стороночке встает. Стоит и не бодается, И люди удивляются: — Ну надо же! Животное, А как себя ведет! — Какая, право слово, Приятная корова! — Заметил пассажирам Профессор Иванов. — Я долго жил в Италии, Париже и так далее, Но даже там не видел Столь вежливых коров! — Она, конечно, умница! Сказал Иван Васильевич. — И я свою Буренушку За это награжу; Рога покрою лаком, Куплю ей булку с маком; А если будет время, В кино ее свожу! А в этот час на выставке, На выставке, на выставке Коровы соревнуются Из самых разных стран: Италии и Швеции, Болгарии и Греции И даже из Америки, Из штата Мичиган. Спокойно друг за другом Идут они по кругу — И черные и красные Колышутся бока. Коров, конечно, много, И судьи очень строго Им замеряют вымя, Копыта и рога. Корова Жозефина Из города Турина Совсем как балерина По выставке идет. Высокая, красивая, С глазами-черносливами, Она, она, конечно, Все премии возьмет: Воз клевера медового Из урожая нового, Огромный телевизор, Материи отрез, Четыреста пирожных, На бархате положенных, А также вазу с надписью «Да здравствует прогресс!» Но вот Иван Васильевич, Идет Иван Васильевич, Бежит Иван Васильевич, Буренушку ведет. И славная Буренушка Ну просто как лебедушка, Как древняя боярышня По воздуху плывет. И судьи удивились, И судьи удалились, И стали думать судьи: «Ах, как же поступить?» Полдня проговорили, Кричали и курили И приняли решение: Обеих подоить! Тотчас выносят ведра, И две доярки гордо Выходят в середину Решенье выполнять. Садятся на скамеечки, Выплевывают семечки И просят кинохронику Прожекторы унять. Буренка победила! Она опередила Корову Жозефину На целых полведра. И сразу же все зрители, И дети и родители, И громкоговорители Как закричат: — Ура! Давай Иван Васильича! Хватай Иван Васильича! Качай Иван Васильича! Буренушку качай! — Их целый час качали. — Да здравствует! — кричали, Пока Иван Васильевич Не закричал: — Кончай! Вот он подходит чинно К владельцу Жозефины И говорит: — Пожалуйста, Мне окажите честь. Берите Жозефину, Садитесь на машину — Поехали в гостиницу Пирожные есть. Они в машину сели. Пирожные ели И лучшими друзьями Расстались наконец. Хозяин Жозефины Был родом из Турина, И был он иностранец, Но был он молодец!
Бык
Евгений Александрович Евтушенко
Я бык. Хотели бы вы, чтобы стал я громадой из шерсти и злобы? Я был добрейшим теленком, глядящим на мир звездолобо. Трава, прости мне, что стал я другим, что меня от тебя отделили. Травя, вонзают в меня то с одной стороны, то с другой бандерильи. Мазнуть рогами по алой мулете тореро униженно просит. Лизнуть прощающе в щеку? Быть может, он шпагу отбросит… (Но нет!) Мой лик, как лик его смерти, глазах у бедняги двоится. Он бык, такой же, как я, но признать это, дурень, боится…
Рассказать обо всех мировых дураках
Георгий Иванов
Рассказать обо всех мировых дураках, Что судьбу человечества держат в руках? Рассказать обо всех мертвецах-подлецах, Что уходят в историю в светлых венцах? Для чего? Тишина под парижским мостом. И какое мне дело, что будет потом. А люди? Ну на что мне люди? Идет мужик, ведет быка. Сидит торговка: ноги, груди, Платочек, круглые бока. Природа? Вот она природа — То дождь и холод, то жара. Тоска в любое время года, Как дребезжанье комара. Конечно, есть и развлеченья: Страх бедности, любви мученья, Искусства сладкий леденец, Самоубийство, наконец.
Шелковистый хлыстик
Игорь Северянин
1 Маленькая беженка (Род не без скуфьи!..) Молвила разнеженно: — Знаете Тэффи? Катеньке со станции Очень потрафил Сей француз из Франции — Господин Тэффи. — …Вот что, семя лузгая, — В-яви, не во сне, — Дама архи-русская (Дура петербургская) Говорила мне. 2 Я от здешней скуки До того дошла, Что, взяв книгу в руки, Всю ее прочла!.. Ничего такого… Типов никаких… Как его?… Лескова! Про Карамзиных… (На щеках румянец) Про каких-то пьяниц… 3 От визитов Икса Хоть в окошко выкинься — Просит: «Дайте Дикса»… (Это значит — Диккенса!) А «эстет», понятно, Стал каким-то «эстиком»… Икса мне приятно, Стукнув в темя пестиком, Очень аккуратно Уложить под крестиком. 4 В первые годы беженства Тятенька ее был слесарем, Драматург назывался «пьесарем»… А теперь своеобразное бешенство: Поважнела, обзавелась детектором И — наперекор всем грамматикам — «Пьесаря» зовет «драматиком», А слесаря — архитектором… 5 Сижу на подоконнике И думаю: что такое поклонники? Поклонников-то изобилье, А у поэта — безавтомобилье. Вокруг «восторги телячьи», А у поэта — бездачье! Паломнические шатанья, А у поэта — бесштанье! И потому хорошо, читатели, Что вы не почитатели, А то было бы вам очень стыдно, А поэту — за вас обидно…
Бой быков
Илья Эренбург
Зевак восторженные крики Встречали грузного быка. В его глазах, больших и диких, Была глубокая тоска. Дрожали дротики обиды. Он долго поджидал врага, Бежал на яркие хламиды И в пустоту вонзал рога. Не понимал — кто окровавил Пустынь горячие пески, Не знал игры высоких правил И для чего растут быки. Но ни налево, ни направо, — Его дорога коротка. Зеваки повторяли «браво» И ждали нового быка. Я не забуду поступь бычью, Бег напрямик томит меня, Свирепость, солнце и величье Сухого, каменного дня.
Стихи под эпиграфом
Иосиф Александрович Бродский
[I]То, что дозволено Юпитеру, не дозволено быку…[/I] Каждый пред Богом наг. Жалок, наг и убог. В каждой музыке Бах, В каждом из нас Бог. Ибо вечность — богам. Бренность — удел быков... Богово станет нам Сумерками богов. И надо небом рискнуть, И, может быть, невпопад. Ещё нас не раз распнут И скажут потом: распад. И мы завоем от ран. Потом взалкаем даров... У каждого свой храм. И каждому свой гроб. Юродствуй, воруй, молись! Будь одинок, как перст!.. ...Словно быкам — хлыст, вечен богам крест.
Иван Калита
Ярослав Смеляков
Сутулый, больной, бритолицый, уже не боясь ни черта, по улицам зимней столицы иду, как Иван Калита.Слежу, озираюсь, внимаю, опять начинаю сперва и впрок у людей собираю на паперти жизни слова.Мне эта работа по средствам, по сущности самой моей; ведь кто-то же должен наследство для наших копить сыновей.Нелегкая эта забота, но я к ней, однако, привык. Их много, теперешних мотов, транжирящих русский язык.Далеко до смертного часа, а легкая жизнь не нужна. Пускай богатеют запасы, и пусть тяжелеет мошна.Словечки взаймы отдавая, я жду их обратно скорей. Не зря же моя кладовая всех нынешних банков полней.
Другие стихи этого автора
Всего: 2111941
Илья Эренбург
Мяли танки теплые хлеба, И горела, как свеча, изба. Шли деревни. Не забыть вовек Визга умирающих телег, Как лежала девочка без ног, Как не стало на земле дорог. Но тогда на жадного врага Ополчились нивы и луга, Разъярился даже горицвет, Дерево и то стреляло вслед, Ночью партизанили кусты И взлетали, как щепа, мосты, Шли с погоста деды и отцы, Пули подавали мертвецы, И, косматые, как облака, Врукопашную пошли века. Шли солдаты бить и перебить, Как ходили прежде молотить. Смерть предстала им не в высоте, А в крестьянской древней простоте, Та, что пригорюнилась, как мать, Та, которой нам не миновать. Затвердело сердце у земли, А солдаты шли, и шли, и шли, Шла Урала темная руда, Шли, гремя, железные стада, Шел Смоленщины дремучий бор, Шел глухой, зазубренный топор, Шли пустые, тусклые поля, Шла большая русская земля.
Колыбельная
Илья Эренбург
Было много светлых комнат, А теперь темно, Потому что может бомба Залететь в окно. Но на крыше три зенитки И большой снаряд, А шары на тонкой нитке Выстроились в ряд. Спи, мой мальчик, спи, любимец. На дворе война. У войны один гостинец: Сон и тишина. По дороге ходят ирод, Немец и кощей, Хочет он могилы вырыть, Закопать детей. Немец вытянул ручища, Смотрит, как змея. Он твои игрушки ищет, Ищет он тебя, Хочет он у нас согреться, Душу взять твою, Хочет крикнуть по-немецки: «Я тебя убью». Если ночью все уснули, Твой отец не спит. У отца для немца пули, Он не проглядит, На посту стоит, не дышит — Ночи напролет. Он и писем нам не пишет Вот уж скоро год, Он стоит, не спит ночами За дитя свое, У него на сердце камень, А в руке ружье. Спи, мой мальчик, спи, любимец. На дворе война. У войны один гостинец: Сон и тишина.
В мае 1945
Илья Эренбург
1 Когда она пришла в наш город, Мы растерялись. Столько ждать, Ловить душою каждый шорох И этих залпов не узнать. И было столько муки прежней, Ночей и дней такой клубок, Что даже крохотный подснежник В то утро расцвести не смог. И только — видел я — ребенок В ладоши хлопал и кричал, Как будто он, невинный, понял, Какую гостью увидал. 2 О них когда-то горевал поэт: Они друг друга долго ожидали, А встретившись, друг друга не узнали На небесах, где горя больше нет. Но не в раю, на том земном просторе, Где шаг ступи — и горе, горе, горе, Я ждал ее, как можно ждать любя, Я знал ее, как можно знать себя, Я звал ее в крови, в грязи, в печали. И час настал — закончилась война. Я шел домой. Навстречу шла она. И мы друг друга не узнали. 3 Она была в линялой гимнастерке, И ноги были до крови натерты. Она пришла и постучалась в дом. Открыла мать. Был стол накрыт к обеду. «Твой сын служил со мной в полку одном, И я пришла. Меня зовут Победа». Был черный хлеб белее белых дней, И слезы были соли солоней. Все сто столиц кричали вдалеке, В ладоши хлопали и танцевали. И только в тихом русском городке Две женщины как мертвые молчали.
Ода
Илья Эренбург
Брожу по площадям унылым, опустелым. Еще смуглеют купола и реет звон едва-едва, Еще теплеет бедное тело Твое, Москва. Вот уж всадники скачут лихо. Дети твои? или вороны? Близок час, ты в прах обратишься — Кто? душа моя? или бренный город? На север и на юг, на восток и на запад Длинные дороги, а вдоль них кресты. Крест один — на нем распята, Россия, ты! Гляжу один, и в сердце хилом Отшумели дни и закатились имена. Обо всем скажу я — это было, Только трудно вспоминать. Что же! Умирали царства и народы. В зыбкой синеве Рассыпались золотые звезды, Отгорал великий свет. Родина, не ты ли малая песчинка? О душа моя, летучая звезда, В этой вечной вьюге пролетаешь мимо, И не всё ль равно куда? Говорят — предел и революция. Слышать топот вечного Коня. И в смятеньи бьются Над последнею страницей Бытия. Вот и мой конец — я знаю. Но, дойдя до темной межи, Славлю я жизнь нескончаемую, Жизнь, и только жизнь! Вы сказали — смута, брань и войны, Вы убили, забыли, ушли. Но так же глубок и покоен Сон золотой земли. И что все волненья, весь ропот, Всё, что за день смущает вас, Если солнце ясное и далекое Замрет, уйдет в урочный час. Хороните нового Наполеона, Раздавите малого червя — Минет год, и травой зеленой Зазвенят весенние поля. Так же будут шумные ребята Играть и расти, расти, как трава, Так же будут девушки в часы заката Слушать голос ветра и любви слова. Сколько, сколько весен было прежде? И кресты какие позади? Но с такой же усмешкой нежной Мать поднесет младенца к груди. И когда земля навек остынет, Отцветут зеленые сады, И когда забудется даже грустное имя Мертвой звезды, — Будет жизнь цвести в небесном океане, Бить струей золотой без конца, Тихо теплеть в неустанном дыхании Творца. Ныне, на исходе рокового года, Досказав последние слова, Славлю жизни неизменный облик И ее высокие права. Был, отцвел — мгновенная былинка… Не скорби — кончая жить. Славлю я вовек непобедимую Жизнь.
Я помню, давно уже я уловил
Илья Эренбург
Я помню, давно уже я уловил, Что Вы среди нас неживая. И только за это я Вас полюбил, Последней любовью сгорая. За то, что Вы любите дальние сны И чистые белые розы. За то, что Вам, знаю, навек суждены По-детски наивные грезы. За то, что в дыханье волнистых волос Мне слышится призрачный ладан. За то, что Ваш странно нездешний вопрос Не может быть мною разгадан. За то, что цветы, умирая, горят, За то, что Вы скоро умрете, За то, что творите Ваш страшный обряд И это любовью зовете.
Я знаю, что Вы, светлая, покорно умираете
Илья Эренбург
Я знаю, что Вы, светлая, покорно умираете, Что Вас давно покинули страданье и тоска И, задремавши вечером, Вы тихо-тихо таете, Как тают в горных впадинах уснувшие снега. Вы тихая, Вы хрупкая, взгляну, и мне не верится, Что Вы еще не умерли, что вы еще живы. И мне так странно хочется, затем лишь, чтоб увериться, Рукой слегка дотронуться до Вашей головы. Я Вам пою, и песнею я сердце убаюкаю, Чтоб Вы могли, с улыбкою растаяв, — умереть. Но если б вы увидели, с какою страшной мукою, Когда мне плакать хочется, я начинаю петь…
Что любовь, Нежнейшая безделка
Илья Эренбург
Что любовь? Нежнейшая безделка. Мало ль жемчуга и серебра? Милая, я в жизни засиделся, Обо мне справляются ветра. Видя звезд пленительный избыток, Я к земле сгибаюсь тяжело — На горбу слепого следопыта Прорастает темное крыло. И меня пугает равнодушье. Это даже не былая боль, А над пестрым ворохом игрушек Звездная рождественская соль. Но тебя я не могу покинуть! Это — голову назад — еще!— В землю уходящей Прозерпины Пахнущее тополем плечо. Но твое дыханье в диком мире — Я ладонью заслонил — дыши!— И никто не снимет этой гири С тихой загостившейся души.
Чем расставанье горше и труднее
Илья Эренбург
Чем расставанье горше и труднее, Тем проще каждодневные слова: Больного сердца праздные затеи. А простодушная рука мертва, Она сжимает трубку или руку. Глаза еще рассеянно юлят, И вдруг ныряет в смутную разлуку Как бы пустой, остекленелый взгляд. О, если бы словами, но не теми, — Быть может, взглядом, шорохом, рукой Остановить, обезоружить время И отобрать заслуженный покой! В той немоте, в той неуклюжей грусти — Начальная густая тишина, Внезапное и чудное предчувствие Глубокого полуденного сна.
Ты вспомнил все, Остыла пыль дороги
Илья Эренбург
Ты вспомнил все. Остыла пыль дороги. А у ноги хлопочут муравьи, И это — тоже мир, один из многих, Его не тронут горести твои. Как разгадать, о чем бормочет воздух! Зачем закат заночевал в листве! И если вечером взглянуть на звезды, Как разыскать себя в густой траве!
У Эбро
Илья Эренбург
На ночь глядя выслали дозоры. Горя повидали понтонеры. До утра стучали пулеметы, Над рекой сновали самолеты, С гор, раздроблены, сползали глыбы, Засыпали, проплывая, рыбы, Умирая, подымались люди, Не оставили они орудий, И зенитки, заливаясь лаем, Били по тому, что было раем. Другом никогда не станет недруг, Будь ты, ненависть, густой и щедрой, Чтоб не дать врагам ни сна, ни хлеба, Чтобы не было над ними неба, Чтоб не ластились к ним дома звери, Чтоб не знать, не говорить, не верить, Чтобы мудрость нас не обманула, Чтобы дулу отвечало дуло, Чтоб прорваться с боем через реку К утреннему, розовому веку.
Там, где темный пруд граничит с лугом
Илья Эренбург
Там, где темный пруд граничит с лугом И где ночь кувшинками цветет, Рассекая воду, плавно, круг за кругом, Тихий лебедь медленно плывет. Но лишь тонкий месяц к сонным изумрудам Подольет лучами серебро, Лебедь, уплывая, над печальным прудом Оставляет белое перо.
Средь мотоциклетовых цикад
Илья Эренбург
Средь мотоциклетовых цикад Слышу древних баобабов запах. Впрочем, не такая ли тоска Обкарнала страусов на шляпы? Можно вылить бочки сулемы, Зебу превратить в автомобили, Но кому же нужно, чтобы мы Так доисторически любили? Чтобы губы — бешеный лоскут, Створки раковин, живое мясо, Захватив помадную тоску, Задыхались напастями засух. Чтобы сразу, от каких-то слов, Этот чинный, в пиджаке и шляпе, Мот бы, как неистовый циклоп, Нашу круглую звезду облапить? Чтобы пред одной, и то не той, Ни в какие радости не веря, Изойти берложной теплотой На смерть ошарашенного зверя.