Когда закончен бой, присев на камень
Когда закончен бой, присев на камень, В грязи, в поту, измученный солдат Глядит еще незрячими глазами И другу отвечает невпопад. Он, может быть, и закурить попросит, Но не закурит, а махнет рукой. Какие жал он трудные колосья, И где ему почудился покой! Он с недоверьем оглядит избушки Давно ему знакомого села, И, невзначай рукой щеки коснувшись, Он вздрогнет от внезапного тепла.
Похожие по настроению
Последнею усталостью устав
Борис Слуцкий
Последнею усталостью устав, Предсмертным умиранием охвачен, Большие руки вяло распластав, Лежит солдат. Он мог лежать иначе, Он мог лежать с женой в своей постели, Он мог не рвать намокший кровью мох, Он мог… Да мог ли? Будто? Неужели? Нет, он не мог. Ему военкомат повестки слал. С ним рядом офицеры шли, шагали. В тылу стучал машинкой трибунал. А если б не стучал, он мог? Едва ли. Он без повесток, он бы сам пошел. И не за страх — за совесть и за почесть. Лежит солдат — в крови лежит, в большой, А жаловаться ни на что не хочет.
В землянке
Эдуард Асадов
Огонёк чадит в жестянке, Дым махорочный столбом… Пять бойцов сидят в землянке И мечтают кто о чем. В тишине да на покое Помечтать оно не грех. Вот один боец с тоскою, Глаз сощуря, молвил: «Эх!» И замолк, второй качнулся, Подавил протяжный вздох, Вкусно дымом затянулся И с улыбкой молвил: «Ох!» «Да», — ответил третий, взявшись За починку сапога, А четвертый, размечтавшись, Пробасил в ответ: «Ага!» «Не могу уснуть, нет мочи! — Пятый вымолвил солдат. — Ну чего вы, братцы, к ночи Разболтались про девчат!»
Лихорадка окопов
Федор Сологуб
Томителен жар лихорадки. В окопах по горло вода. Под пологом серой палатки Приляжешь, — иная беда. Предстанет вечерняя нежить И станет обманчиво жить, То сладкою негою нежить, То горькой истомой томить. Нет, лучше скорее в штыки бы, Прогнать бы подальше врагов, Проникнуть туда б, за изгибы Врага укрывающих рвов.
Долой войну
Георгий Иванов
Кто говорит: «Долой войну!», Кто восклицает: «Бросим меч!», Не любит он свою страну И речь его — безумца речь. Ведь все мы потом и трудом Свой созидаем кров и дом, И тяжко каждому свою Покинуть пашню и семью. Но непреложно знаем мы, Что только сильным духом — весть О мире солнечном, средь тьмы, Господь позволит произнесть. Затем, что пролитая кровь За честь и веру, и любовь В великий и тревожный час Зовет сражаться властно нас. Друзья! Мы были юны все, И нас заботливая мать Любви — божественной красе Учила верить и внимать. И вот знамен трепещет шелк, И слово честь, и слово долг Среди блаженной тишины Так звонко произнесены. Кто услыхав — остался глух, Тому презренье — он не наш. В ком победил крылатый дух, Достоин славы гордых чаш. Настанет день. И слово «мир» Звончее будет громких лир, Торжественнее пенья птиц, Пышней победных колесниц. Тогда мы скажем: «Вот конец, Достойный чести и любви. Вот искупительный венец, Омытый в пролитой крови!» И бросим меч, и мирный плуг Уже не выпустим из рук, На все четыре стороны Развеяв черный прах войны.
Сон ратника
Иван Козлов
Подкопы взорваны — и башни вековые С их дерзкою луной погибель облегла; Пресекла в ужасе удары боевые Осенней ночи мгла. И в поле тишина меж русскими полками; У ружей сомкнутых дымилися костры, Во тме бросая блеск багровыми струями На белые шатры. В раздумье я смотрел на пламень красноватый; Мне раненых вдали был слышен тяжкий стон; Но, битвой утомясь, под буркою косматой Уснул — и вижу сон. Мне снилось, что, простясь с военного тревогой, От тех кровавых мест, где буйство протекло, Поспешно я иду знакомою дорогой В родимое село. Мне церковь сельская видна с горы высокой И Клязьмы светлый ток в тени ракит густых; И слышу песнь жнецов, и в стаде лай далекой Собак сторожевых. Я к хижине сходил холмов с крутого ската, Разлуки тайный страх надеждой веселя, — И дряхлый мой отец, тотчас узнав солдата, Вскочил без костыля. В слезах моя жена мне кинулась на шею. Мила, как в день венца, и сердцу и очам; Малютки резвые бегут ко мне за нею; Сосед пришел к друзьям. «Клянусь, — я говорил, склонен на то родными, — Теперь я к вам пришел на долгое житье!» И дети обвили цветками полевыми И штык мой и ружье. Я милых обнимал… но пушка вестовая Сон тихий прервала, и — в сечу мне лететь! И к Варне понеслась дружина удалая… Иль там мне умереть?
Кем я был на войне
Лев Ошанин
Кем я был на войне? Полузрячим посланцем из тыла, Забракованный напрочно всеми врачами земли. Только песня моя с батальоном в атаку ходила,- Ясноглазые люди ее сквозь огонь пронесли. Я подслушал в народной душе эту песню когда-то И, ничем не прикрасив, тихонько сказал ей: — Лети! И за песню солдаты встречали меня, как солдата, А враги нас обоих старались убить на пути. Что я делал в тылу? Резал сталь огневыми резцами. Взявшись за руки, в тундре шагали мы в белую мглу. Город строили мы, воевали с водой и снегами. С комсомольских времен никогда не бывал я в тылу. Дай же силу мне, время, сверкающим словом и чистым Так пропеть, чтоб цвели небывалым цветеньем поля, Где танкисты и конники шляхом прошли каменистым, Где за тем батальоном дымилась дорога-земля.
Старик
Михаил Исаковский
У вырванных снарядами берёз Сидит старик, а с ним собака рядом. И оба молча смотрят на погост Каким-то дымным, невесёлым взглядом. Ползёт туман. Накрапывает дождь. Над мёртвым полем вороньё кружится… — Что, дедушка, наверно, смерти ждёшь? Наверно, трудно с немцами ужиться? Старик помедлил. Правою рукой Сорвал с куста листочек пожелтелый. — В мои года не грех и на покой, Да, вишь, без нас у смерти много дела. Куда ни глянь — лютует немчура, Конца не видно муке безысходной. И у меня вот от всего двора Остался я да этот пёс голодный. И можно ль нам такую боль стерпеть, Когда злодей всю душу вынимает?.. В мои года не штука помереть, Да нет, нельзя — земля не принимает. Она — я слышу — властно шепчет мне: «Ты на погосте не найдёшь покоя, Пока в привольной нашей стороне Хозяйничает племя нелюдское. Они тебе сгубили всю семью, Твой дом родной со смехом поджигали; Умрёшь — могилу тихую твою Железными затопчут сапогами…» И я живу. Своим путём бреду, Запоминаю — что и где творится, Злодействам ихним полный счёт веду, — Он в час расплаты может пригодиться. Пускай мне тяжко. Это ничего. Я смерть не позову, не потревожу, Пока врага, хотя бы одного, Вот этою рукой не уничтожу.
Война
Николай Степанович Гумилев
М. М. Чичагову Как собака на цепи тяжелой, Тявкает за лесом пулемет, И жужжат шрапнели, словно пчелы, Собирая ярко-красный мед. А «ура» вдали — как будто пенье Трудный день окончивших жнецов. Скажешь: это — мирное селенье В самый благостный из вечеров. И воистину светло и свято Дело величавое войны. Серафимы, ясны и крылаты, За плечами воинов видны. Тружеников, медленно идущих, На полях, омоченных в крови, Подвиг сеющих и славу жнущих, Ныне, Господи, благослови. Как у тех, что гнутся над сохою, Как у тех, что молят и скорбят, Их сердца горят перед Тобою, Восковыми свечками горят. Но тому, о Господи, и силы И победы царский час даруй, Кто поверженному скажет: «Милый, Вот, прими мой братский поцелуй!»
Ночь близ Якац
Владимир Бенедиктов
Как сон невинности, как ангелов молитва, Спокойна ночи тень; А завтра — грозная воспламенится битва, Настанет бурный день. Роскошно озарен бивачными огнями, Здесь ружей целый лес Торжественно глядит трехгранными штыками На звездный свод небес — И воина очам ко звездам беспредельный Указывает путь: Нам нужен только миг — один удар смертельный, Чтоб чрез него шагнуть. Усталых ратников рассеянные тучи На краткий сон легли, Не ведая, кого с зарей свинец летучий Сорвет с лица земли. При мысли о конце душа моя не стонет, Но рвусь от думы злой, Что в сумрачных волнах забвения потонет Туманный жребий мой; Кипящая душа в немую вечность ляжет Без отблеска небес; Лишь дева милая подруге томно скажет: ‘Он был, любил, исчез! ‘
Баллада о борьбе
Владимир Семенович Высоцкий
Средь оплывших свечей и вечерних молитв, Средь военных трофеев и мирных костров Жили книжные дети, не знавшие битв, Изнывая от мелких своих катастроф. Детям вечно досаден Их возраст и быт — И дрались мы до ссадин, До смертных обид, Но одежды латали Нам матери в срок, Мы же книги глотали, Пьянея от строк. Липли волосы нам на вспотевшие лбы, И сосало под ложечкой сладко от фраз, И кружил наши головы запах борьбы, Со страниц пожелтевших слетая на нас. И пытались постичь Мы, не знавшие войн, За воинственный клич Принимавшие вой, — Тайну слова «приказ», Назначенье границ, Смысл атаки и лязг Боевых колесниц. А в кипящих котлах прежних боен и смут Столько пищи для маленьких наших мозгов! Мы на роли предателей, трусов, иуд В детских играх своих назначали врагов. И злодея следам Не давали остыть, И прекраснейших дам Обещали любить; И, друзей успокоив И ближних любя, Мы на роли героев Вводили себя. Только в грёзы нельзя насовсем убежать: Краткий век у забав — столько боли вокруг! Попытайся ладони у мёртвых разжать И оружье принять из натруженных рук. Испытай, завладев Ещё тёплым мечом И доспехи надев, — Что почём, что почём! Разберись, кто ты: трус Иль избранник судьбы, И попробуй на вкус Настоящей борьбы. И когда рядом рухнет израненный друг И над первой потерей ты взвоешь, скорбя, И когда ты без кожи останешься вдруг Оттого, что убили его — не тебя, — Ты поймёшь, что узнал, Отличил, отыскал По оскалу забрал — Это смерти оскал! Ложь и зло — погляди, Как их лица грубы, И всегда позади Вороньё и гробы! Если мяса с ножа Ты не ел ни куска, Если руки сложа Наблюдал свысока, И в борьбу не вступил С подлецом, с палачом, — Значит, в жизни ты был Ни при чём, ни при чём! Если путь прорубая отцовским мечом, Ты солёные слёзы на ус намотал, Если в жарком бою испытал что почём, — Значит, нужные книги ты в детстве читал!
Другие стихи этого автора
Всего: 2111941
Илья Эренбург
Мяли танки теплые хлеба, И горела, как свеча, изба. Шли деревни. Не забыть вовек Визга умирающих телег, Как лежала девочка без ног, Как не стало на земле дорог. Но тогда на жадного врага Ополчились нивы и луга, Разъярился даже горицвет, Дерево и то стреляло вслед, Ночью партизанили кусты И взлетали, как щепа, мосты, Шли с погоста деды и отцы, Пули подавали мертвецы, И, косматые, как облака, Врукопашную пошли века. Шли солдаты бить и перебить, Как ходили прежде молотить. Смерть предстала им не в высоте, А в крестьянской древней простоте, Та, что пригорюнилась, как мать, Та, которой нам не миновать. Затвердело сердце у земли, А солдаты шли, и шли, и шли, Шла Урала темная руда, Шли, гремя, железные стада, Шел Смоленщины дремучий бор, Шел глухой, зазубренный топор, Шли пустые, тусклые поля, Шла большая русская земля.
Колыбельная
Илья Эренбург
Было много светлых комнат, А теперь темно, Потому что может бомба Залететь в окно. Но на крыше три зенитки И большой снаряд, А шары на тонкой нитке Выстроились в ряд. Спи, мой мальчик, спи, любимец. На дворе война. У войны один гостинец: Сон и тишина. По дороге ходят ирод, Немец и кощей, Хочет он могилы вырыть, Закопать детей. Немец вытянул ручища, Смотрит, как змея. Он твои игрушки ищет, Ищет он тебя, Хочет он у нас согреться, Душу взять твою, Хочет крикнуть по-немецки: «Я тебя убью». Если ночью все уснули, Твой отец не спит. У отца для немца пули, Он не проглядит, На посту стоит, не дышит — Ночи напролет. Он и писем нам не пишет Вот уж скоро год, Он стоит, не спит ночами За дитя свое, У него на сердце камень, А в руке ружье. Спи, мой мальчик, спи, любимец. На дворе война. У войны один гостинец: Сон и тишина.
В мае 1945
Илья Эренбург
1 Когда она пришла в наш город, Мы растерялись. Столько ждать, Ловить душою каждый шорох И этих залпов не узнать. И было столько муки прежней, Ночей и дней такой клубок, Что даже крохотный подснежник В то утро расцвести не смог. И только — видел я — ребенок В ладоши хлопал и кричал, Как будто он, невинный, понял, Какую гостью увидал. 2 О них когда-то горевал поэт: Они друг друга долго ожидали, А встретившись, друг друга не узнали На небесах, где горя больше нет. Но не в раю, на том земном просторе, Где шаг ступи — и горе, горе, горе, Я ждал ее, как можно ждать любя, Я знал ее, как можно знать себя, Я звал ее в крови, в грязи, в печали. И час настал — закончилась война. Я шел домой. Навстречу шла она. И мы друг друга не узнали. 3 Она была в линялой гимнастерке, И ноги были до крови натерты. Она пришла и постучалась в дом. Открыла мать. Был стол накрыт к обеду. «Твой сын служил со мной в полку одном, И я пришла. Меня зовут Победа». Был черный хлеб белее белых дней, И слезы были соли солоней. Все сто столиц кричали вдалеке, В ладоши хлопали и танцевали. И только в тихом русском городке Две женщины как мертвые молчали.
Ода
Илья Эренбург
Брожу по площадям унылым, опустелым. Еще смуглеют купола и реет звон едва-едва, Еще теплеет бедное тело Твое, Москва. Вот уж всадники скачут лихо. Дети твои? или вороны? Близок час, ты в прах обратишься — Кто? душа моя? или бренный город? На север и на юг, на восток и на запад Длинные дороги, а вдоль них кресты. Крест один — на нем распята, Россия, ты! Гляжу один, и в сердце хилом Отшумели дни и закатились имена. Обо всем скажу я — это было, Только трудно вспоминать. Что же! Умирали царства и народы. В зыбкой синеве Рассыпались золотые звезды, Отгорал великий свет. Родина, не ты ли малая песчинка? О душа моя, летучая звезда, В этой вечной вьюге пролетаешь мимо, И не всё ль равно куда? Говорят — предел и революция. Слышать топот вечного Коня. И в смятеньи бьются Над последнею страницей Бытия. Вот и мой конец — я знаю. Но, дойдя до темной межи, Славлю я жизнь нескончаемую, Жизнь, и только жизнь! Вы сказали — смута, брань и войны, Вы убили, забыли, ушли. Но так же глубок и покоен Сон золотой земли. И что все волненья, весь ропот, Всё, что за день смущает вас, Если солнце ясное и далекое Замрет, уйдет в урочный час. Хороните нового Наполеона, Раздавите малого червя — Минет год, и травой зеленой Зазвенят весенние поля. Так же будут шумные ребята Играть и расти, расти, как трава, Так же будут девушки в часы заката Слушать голос ветра и любви слова. Сколько, сколько весен было прежде? И кресты какие позади? Но с такой же усмешкой нежной Мать поднесет младенца к груди. И когда земля навек остынет, Отцветут зеленые сады, И когда забудется даже грустное имя Мертвой звезды, — Будет жизнь цвести в небесном океане, Бить струей золотой без конца, Тихо теплеть в неустанном дыхании Творца. Ныне, на исходе рокового года, Досказав последние слова, Славлю жизни неизменный облик И ее высокие права. Был, отцвел — мгновенная былинка… Не скорби — кончая жить. Славлю я вовек непобедимую Жизнь.
Я помню, давно уже я уловил
Илья Эренбург
Я помню, давно уже я уловил, Что Вы среди нас неживая. И только за это я Вас полюбил, Последней любовью сгорая. За то, что Вы любите дальние сны И чистые белые розы. За то, что Вам, знаю, навек суждены По-детски наивные грезы. За то, что в дыханье волнистых волос Мне слышится призрачный ладан. За то, что Ваш странно нездешний вопрос Не может быть мною разгадан. За то, что цветы, умирая, горят, За то, что Вы скоро умрете, За то, что творите Ваш страшный обряд И это любовью зовете.
Я знаю, что Вы, светлая, покорно умираете
Илья Эренбург
Я знаю, что Вы, светлая, покорно умираете, Что Вас давно покинули страданье и тоска И, задремавши вечером, Вы тихо-тихо таете, Как тают в горных впадинах уснувшие снега. Вы тихая, Вы хрупкая, взгляну, и мне не верится, Что Вы еще не умерли, что вы еще живы. И мне так странно хочется, затем лишь, чтоб увериться, Рукой слегка дотронуться до Вашей головы. Я Вам пою, и песнею я сердце убаюкаю, Чтоб Вы могли, с улыбкою растаяв, — умереть. Но если б вы увидели, с какою страшной мукою, Когда мне плакать хочется, я начинаю петь…
Что любовь, Нежнейшая безделка
Илья Эренбург
Что любовь? Нежнейшая безделка. Мало ль жемчуга и серебра? Милая, я в жизни засиделся, Обо мне справляются ветра. Видя звезд пленительный избыток, Я к земле сгибаюсь тяжело — На горбу слепого следопыта Прорастает темное крыло. И меня пугает равнодушье. Это даже не былая боль, А над пестрым ворохом игрушек Звездная рождественская соль. Но тебя я не могу покинуть! Это — голову назад — еще!— В землю уходящей Прозерпины Пахнущее тополем плечо. Но твое дыханье в диком мире — Я ладонью заслонил — дыши!— И никто не снимет этой гири С тихой загостившейся души.
Чем расставанье горше и труднее
Илья Эренбург
Чем расставанье горше и труднее, Тем проще каждодневные слова: Больного сердца праздные затеи. А простодушная рука мертва, Она сжимает трубку или руку. Глаза еще рассеянно юлят, И вдруг ныряет в смутную разлуку Как бы пустой, остекленелый взгляд. О, если бы словами, но не теми, — Быть может, взглядом, шорохом, рукой Остановить, обезоружить время И отобрать заслуженный покой! В той немоте, в той неуклюжей грусти — Начальная густая тишина, Внезапное и чудное предчувствие Глубокого полуденного сна.
Ты вспомнил все, Остыла пыль дороги
Илья Эренбург
Ты вспомнил все. Остыла пыль дороги. А у ноги хлопочут муравьи, И это — тоже мир, один из многих, Его не тронут горести твои. Как разгадать, о чем бормочет воздух! Зачем закат заночевал в листве! И если вечером взглянуть на звезды, Как разыскать себя в густой траве!
У Эбро
Илья Эренбург
На ночь глядя выслали дозоры. Горя повидали понтонеры. До утра стучали пулеметы, Над рекой сновали самолеты, С гор, раздроблены, сползали глыбы, Засыпали, проплывая, рыбы, Умирая, подымались люди, Не оставили они орудий, И зенитки, заливаясь лаем, Били по тому, что было раем. Другом никогда не станет недруг, Будь ты, ненависть, густой и щедрой, Чтоб не дать врагам ни сна, ни хлеба, Чтобы не было над ними неба, Чтоб не ластились к ним дома звери, Чтоб не знать, не говорить, не верить, Чтобы мудрость нас не обманула, Чтобы дулу отвечало дуло, Чтоб прорваться с боем через реку К утреннему, розовому веку.
Там, где темный пруд граничит с лугом
Илья Эренбург
Там, где темный пруд граничит с лугом И где ночь кувшинками цветет, Рассекая воду, плавно, круг за кругом, Тихий лебедь медленно плывет. Но лишь тонкий месяц к сонным изумрудам Подольет лучами серебро, Лебедь, уплывая, над печальным прудом Оставляет белое перо.
Средь мотоциклетовых цикад
Илья Эренбург
Средь мотоциклетовых цикад Слышу древних баобабов запах. Впрочем, не такая ли тоска Обкарнала страусов на шляпы? Можно вылить бочки сулемы, Зебу превратить в автомобили, Но кому же нужно, чтобы мы Так доисторически любили? Чтобы губы — бешеный лоскут, Створки раковин, живое мясо, Захватив помадную тоску, Задыхались напастями засух. Чтобы сразу, от каких-то слов, Этот чинный, в пиджаке и шляпе, Мот бы, как неистовый циклоп, Нашу круглую звезду облапить? Чтобы пред одной, и то не той, Ни в какие радости не веря, Изойти берложной теплотой На смерть ошарашенного зверя.