Словенка Лиза
Словенка Лиза, повара жена, Веселая красивая шатенка, Сказала мне, в ручье отражена (И в этом прелесть главная оттенка!): «Закажем гуляш, чокнемся вином В одной из нами встреченных гостилен». Мы к столику присели под окном, И, признаюсь, был этот завтрак стилен… По черным тропкам, близким ей одной, Уже с утра мы в замок шли соседний, И этот путь, мне чуждый, ей родной, Навеял будоражащие бредни… И, розовая, стала от вина Она еще, казалось, розовее, Словенка Лиза, повара жена, Все предрассудки смехом поразвеяв…
Похожие по настроению
Сероглазочка
Александр Николаевич Вертинский
Я люблю Вас, моя сероглазочка, Золотая ошибка моя! Вы — вечерняя жуткая сказочка, Вы — цветок из картины Гойя. Я люблю Ваши пальцы старинные Католических строгих мадонн, Ваши волосы сказочно-длинные И надменно-ленивый поклон. Я люблю Ваши руки усталые, Как у только что снятых с креста, Ваши детские губы коралловые И углы оскорбленного рта. Я люблю этот блеск интонации, Этот голос — звенящий хрусталь, И головку цветущей акации, И в словах голубую вуаль. Так естественно, просто и ласково Вы, какую-то месть затая, Мою душу опутали сказкою, Сумасшедшею сказкой Гойя... Под напев Ваших слов летаргических Умереть так легко и тепло. В этой сказке смешной и трагической И конец, и начало светло...
Четверостишие из водевиля «Неожиданный праздник»
Дмитрий Веневитинов
Oui, oui, je fus epris de toi, charmante Laure Et, comme en un ciel pur un brillant meteore. Tu guidas mon esprit au gre de ton desir Des forets du Bresil aux champs de Kaschemyr . Да, да, я пленился тобой, прекрасная Лаура, И, как в чистом небе сверкающий метеор, Ты вела мой ум по своему желанию От лесов Бразилии до полей Кашемира.В изд. 1940 г., где впервые опубликован текст водевиля, дан стихотворный перевод Т. В. Розановой: Да, да, Лаура, милая, я был тобой пленен. Как яркий метеор скользит за небосклон, Так ты вела мой дух по всем дорогам мира — От чащ Бразилии к долинам Кашемира.
Румяным утром лиза, весела
Федор Сологуб
Румяным утром Лиза, весела, Проснувшись рано, в лес одна пошла. Услышав пенье пташек по кустам, Искала гнёзд она и здесь и там, И что же взор прекрасной подстерёг? То был Амур, любви крылатый бог. Она дрожит, в огне жестоком кровь, Лицо горит, и к сердцу льнёт любовь. Корсаж Амуру сделавши тюрьмой, Она несёт его к себе домой, И говорит отцу, едва дыша: — Смотри, отец, как птичка хороша! — Ждала улыбки Лиза от отца. Отец ворчит: — Узнал я молодца! — Амуру крылья в миг обрезал он, И в клетке бог, попался в злой полон.
На строчку больше, чем сонет
Игорь Северянин
К ее лицу шел черный туалет… Из палевых тончайшей вязи кружев На скатах плеч — подобье эполет… Ее глаза, весь мир обезоружив, Влекли к себе.Садясь в кабриолет По вечерам, напоенным росою, Она кивала мужу головой И жаждала души своей живой Упиться нив вечернею красою.И вздрагивала лошадь, под хлыстом, В сиреневой муаровой попоне… И клен кивал израненным листом. Шуршала мгла…Придерживая пони, Она брала перо, фантазий страж, Бессмертя мглы дурманящий мираж…
Портрет Лизы Лютце
Илья Сельвинский
Имя ее вкраплено в набор — «социализм», Фамилия рифмуется со словом «революция». Этой шарадой начинается Лиза Лютце. Теперь разведем цветной порошок И возьмемся за кисти, урча и блаженствуя. Сначала всё идет хорошо — Она необычайно женственна: Просторные плечи и тесные бедра При некой такой звериности взора Привили ей стиль вызывающе-бодрый, Стиль юноши-боксера.Надменно идет она в сплетне зудящей, Но яд не пристанет к шотландской колетке: Взглянешь на черно-белые клетки — «Шах королеве!» — одна лишь задача.Пятном Ренуара сквозит ее шея, Зубы — реклама эмалям Лиможа… Уж как хороша! А всё хорошеет, Хорошеет — ну просто уняться не может.Такие — явленье антисоциальное. Осветив глазом в бликах стальных, Они, запираясь на ночь в спальне, Делают нищими всех остальных; Их красота — разоружает… Бумажным змеем уходит, увы, Над белокурым ее урожаем Кодекс законов о любви.Человек-стервец обожает счастье. Он тянется к нему, как резиновая нить, Пока не порвется. Но каждой частью Снова станет тянуться и ныть.Будет ли то попик вегетарьянской секты, Вождь травоядных по городу Орлу, Будет ли замзав какой-нибудь подсекции Утилизации яичных скорлуп, Будет ли поэт субботних приложений, «Коммунхозную правду» сосущий за двух (Я выбрал людей, по существу Не имеющих к поэзии прямого приложенья, Больше того: иметь не обязанных, Наконец обязанных не иметь!),— И вдруг эскизной прически медь, Начищенная, как в праздник!И вы, замзав, уже мягче правите, И мораль травоеда не так уж строга, И даже в самой «Коммунхозной правде» Вспыхивает вдруг золотая строка. Любая деваха при ней — урод, Таких нельзя держать без учета. Увидишь такую — и сводит рот. И хочется просто стонать безотчетно.Такая. Должна. Сидеть. В зоопарке. (Пусть даже кричат, что тут — выдвиженщина!) И шесть или восемь часов перепархивать В клетке с хищной надписью: «Женщина», Чтоб каждый из нас на восходе дня, Преподнеся ей бессонные ночи, Мог бы спросить: «Любишь меня?» И каждому отвечалось бы: «Очень».И вы, излюбленный ею вы, Уходите в недра контор и фабрик, Но целые сутки будет в крови Любовь топорщить звездные жабры.Шучу, конечно. Да дело не в том. Кто хоть раз услыхал свое имя, Вызвоненное этим ртом, Этими зубами в уличном интиме…Русые брови лихого залета Такой широты, что взглянешь — и дрожь! Тело, покрытое позолотой, Напоминает золотой дождь, Тело, окрашенное легкой и маркой Пылью бабочек, жарких как сон, Тело точно почтовая марка С каких-то огромней Канопуса солнц.Вот тут и броди, и кури, и сетуй, Давай себе слово, зарок, обет, Автоматически жуй газету И машинально читай обед. И вдруг увидишь ее двою… Да что сестру? Ее дедушку! Мопса! И пластырем ляжет на рану твою Почтовая марка с Канопуса.И всё ж не помогут ни стрижка кузины, К сходству которой ты тверд, как бетон, Ни русые брови какой-нибудь Зины, Ни зубы этой, ни губы той — Что в них женского? Самая малость. Но Лиза сквозь них проступала, смеясь, Тут женское к женственному подымалось, Как уголь кристаллизовался в алмаз. Но что, если этот алмаз не твой? Если курок против сердца взведен? Если культурье твое естество Воет под окнами белым медведем?Этот вопрос я поднял не зря. Наука без действенной цели — болото. Ведь ежели от груза мочевого пузыря Зависит сновидение полета, То требую хотя бы к будущей весне Прямого ответа без всякой водицы: С какими еще пузырями водиться, Чтоб Лизу мою увидать во сне?Шучу. Шучу. Да дело не в том. Кто хоть однажды слыхал свое имя, Так… мимоходом… ходом мимо Вызвоненное этим ртом…Она была вылита из стекла. Об нее разбивались жемчужины смеха. Слеза твоя бы по ней стекла, Как по графину: соленою змейкой, Горечь и кровь скатились по ней бы, Не замутив водяные тона. Если есть ангелы — это она: Она была безразлична, как небо.Сегодня рыдай, тоскою терзаемый, Завтра повизгивай от умор — Она, как будто из трюмо, Оправит тебя драгоценными глазами. Она… Но передашь ее меркой ли Милых слов: «подруга», «жена»? Она была похожа на Собственное отражение в зеркале. Кто не страдал, не умеет любить. Лиза же, как на статистике Дания,— Рай молока и шоколада, а не быт: Полное отсутствие страдания. В «социализм» ее вкраплено имя, Фамилия рифмуется со словом «революция». О, если бы душой была связана с ними Лиза Лютце!
Певица
Иннокентий Анненский
С хозяйкой под руку, спокойно, величаво Она идет к роялю. Все молчит, И смотрит на нее с улыбкою лукавой Девиц и дам завистливый синклит. Она красавица, по приговору света Давно ей этот титул дан; Глубокие глаза ее полны привета, И строен, и высок ее цветущий стан. Она запела… как-то тихо, вяло, И к музыканту обращенный взор Изобразил немой укор,- Она не в голосе, всем это ясно стало… Но вот минута слабости прошла, Вот голос дрогнул от волненья, И словно буря вдохновенья Ее на крыльях унесла. И песня полилась, широкая, как море: То страсть нам слышалась, кипящая в крови То робкие мольбы, разбитой жизни горе, То жгучая тоска отринутой любви… О, как могла понять так верно сердца муки Она, красавица, беспечная на взгляд? Откуда эти тающие звуки, Что за душу хватают и щемят?И вспомнилася мне другая зала, Большая, темная… Дрожащим огоньком В углу горел камин, одна свеча мерцала, И у рояля были мы вдвоем. Она сидела бледная, больная, Рассеянно вперя куда-то взор, По клавишам рукой перебирая… Невесел был наш разговор: «Меня не удивят ни злоба, ни измена,- Она сказала голосом глухим,- Увы, я так привыкла к ним!» И, словно вырвавшись из плена, Две крупные слезы скатились по щекам.- А мне хотелося упасть к ее ногам, И думал я в тоске глубокой: Зачем так создан свет, что зло царит одно, Зачем, зачем страдать осуждено Все то, что так прекрасно и высоко? Мечты мои прервал рукоплесканий гром. Вскочило все, заволновалось, И впечатление глубоким мне казалось! Мгновение прошло — и вновь звучит кругом, С обычной пустотой и пошлостью своею, Речей салонных гул; спокойна и светла Она сидит у чайного стола; Банальный фимиам мужчины жгут пред нею, И сладкие ей речи говорит Девиц и дам сияющий синклит.Май 1884
Она
Максимилиан Александрович Волошин
В напрасных поисках за ней Я исследил земные тропы От Гималайских ступеней До древних пристаней Европы. Она — забытый сон веков, В ней несвершённые надежды. Я шорох знал ее шагов И шелест чувствовал одежды. Тревожа древний сон могил, Я поднимал киркою плиты… Ее искал, ее любил В чертах Микенской Афродиты. Пред нею падал я во прах, Целуя пламенные ризы Царевны Солнца — Таиах И покрывало Моны-Лизы. Под гул молитв и дальний звон Склонялся в сладостном бессильи Пред ликом восковых мадонн На знойных улицах Севильи. И я читал ее судьбу В улыбке внутренней зачатья, В улыбке девушек в гробу, В улыбке женщин в миг объятья. Порой в чертах случайных лиц Ее улыбки пламя тлело, И кто-то звал со дна темниц, Из бездны призрачного тела. Но, неизменна и не та, Она сквозит за тканью зыбкой, И тихо светятся уста Неотвратимою улыбкой.
Лидии
Николай Олейников
Потерял я сон, Прекратил питание, — Очень я влюблен В нежное создание. То создание сидит На окне горячем. Для него мой страстный вид Ничего не значит. Этого создания Нет милей и краше, Нету многограннее Милой Лиды нашей. Первый раз, когда я Вас Только лишь увидел, Всех красавиц в тот же час Я возненавидел. Кроме Вас. Мною было жжение У себя в груди замечено, И с тех пор у гения Сердце искалечено. Что-то в сердце лопнуло, Что-то оборвалось, Пробкой винной хлопнуло, В ухе отозвалось. И с тех пор я мучаюсь, Вспоминая Вас, Красоту могучую, Силу Ваших глаз. Ваши брови черные, Хмурые, как тучки, Родинки — смородинки, Ручки — поцелуйчики. В диком вожделении Провожу я ночь — Проводить в терпении Больше мне невмочь. Пожалейте, Лидия, Нового Овидия. На мое предсердие Капни милосердия! Чтоб твое сознание Вдруг бы прояснилося, Чтоб мое питание Вновь восстановилося.
Вино
Николай Языков
Голосистая, живая Чародейка молодая, Удалая красота, Как вино, вольнолюбива, Как вино, она игрива И блистательно чиста; Как вино, ее люблю я, Прославляемое мной: Умиляя и волнуя Душу, полную тоской, Всю тоску она отгонит И меня на ложе склонит Беззаботной головой; Сладки песни распевает О былых, веселых днях, И стихи мои читает, И блестит в моих очах!
Мой роман
Саша Чёрный
Кто любит прачку, кто любит маркизу, У каждого свой дурман,— А я люблю консьержкину Лизу, У нас — осенний роман. Пусть Лиза в квартале слывет недотрогой,— Смешна любовь напоказ! Но все ж тайком от матери строгой Она прибегает не раз. Свою мандолину снимаю со стенки, Кручу залихватски ус… Я отдал ей все: портрет Короленки И нитку зеленых бус. Тихонько-тихонько, прижавшись друг к другу, Грызем соленый миндаль. Нам ветер играет ноябрьскую фугу, Нас греет русская шаль. А Лизин кот, прокравшись за нею, Обходит и нюхает пол. И вдруг, насмешливо выгнувши шею, Садится пред нами на стол. Каминный кактус к нам тянет колючки, И чайник ворчит, как шмель… У Лизы чудесные теплые ручки И в каждом глазу — газель. Для нас уже нет двадцатого века, И прошлого нам не жаль: Мы два Робинзона, мы два человека, Грызущие тихо миндаль. Но вот в передней скрипят половицы, Раскрылась створка дверей… И Лиза уходит, потупив ресницы, За матерью строгой своей. На старом столе перевернуты книги, Платочек лежит на полу. На шляпе валяются липкие фиги, И стул опрокинут в углу. Для ясности, после ее ухода, Я все-таки должен сказать, Что Лизе — три с половиною года… Зачем нам правду скрывать?
Другие стихи этого автора
Всего: 1460К воскресенью
Игорь Северянин
Идут в Эстляндии бои, — Грохочут бешено снаряды, Проходят дикие отряды, Вторгаясь в грустные мои Мечты, вершащие обряды. От нескончаемой вражды Политиканствующих партий Я изнемог; ищу на карте Спокойный угол: лик Нужды Еще уродливей в азарте. Спаси меня, Великий Бог, От этих страшных потрясений, Чтоб в благостной весенней сени Я отдохнуть немного мог, Поверив в чудо воскресений. Воскресни в мире, тихий мир! Любовь к нему, в сердцах воскресни! Искусство, расцвети чудесней, Чем в дни былые! Ты, строй лир, Бряцай нам радостные песни!
Кавказская рондель
Игорь Северянин
Январский воздух на Кавказе Повеял северным апрелем. Моя любимая, разделим Свою любовь, как розы — в вазе… Ты чувствуешь, как в этой фразе Насыщены все звуки хмелем? Январский воздух на Кавказе Повеял северным апрелем.
Она, никем не заменимая
Игорь Северянин
Посв. Ф.М.Л. Она, никем не заменимая, Она, никем не превзойденная, Так неразлюбчиво-любимая, Так неразборчиво влюбленная, Она вся свежесть призаливная, Она, моряна с далей севера, Как диво истинное, дивная, Меня избрав, в меня поверила. И обязала необязанно Своею верою восторженной, Чтоб все душой ей было сказано, Отторгнувшею и отторженной. И оттого лишь к ней коронная Во мне любовь неопалимая, К ней, кто никем не превзойденная, К ней, кто никем не заменимая!
Январь
Игорь Северянин
Январь, старик в державном сане, Садится в ветровые сани, — И устремляется олень, Воздушней вальсовых касаний И упоительней, чем лень. Его разбег направлен к дебрям, Где режет он дорогу вепрям, Где глухо бродит пегий лось, Где быть поэту довелось… Чем выше кнут, — тем бег проворней, Тем бег резвее; все узорней Пушистых кружев серебро. А сколько визга, сколько скрипа! То дуб повалится, то липа — Как обнаженное ребро. Он любит, этот царь-гуляка, С душой надменного поляка, Разгульно-дикую езду… Пусть душу грех влечет к продаже: Всех разжигает старец, — даже Небес полярную звезду!
Странно
Игорь Северянин
Мы живём, точно в сне неразгаданном, На одной из удобных планет… Много есть, чего вовсе не надо нам, А того, что нам хочется, нет...
Поэза о солнце, в душе восходящем
Игорь Северянин
В моей душе восходит солнце, Гоня невзгодную зиму. В экстазе идолопоклонца Молюсь таланту своему.В его лучах легко и просто Вступаю в жизнь, как в листный сад. Я улыбаюсь, как подросток, Приемлю все, всему я рад.Ах, для меня, для беззаконца, Один действителен закон — В моей душе восходит солнце, И я лучиться обречен!
Горький
Игорь Северянин
Талант смеялся… Бирюзовый штиль, Сияющий прозрачностью зеркальной, Сменялся в нём вспенённостью сверкальной, Морской травой и солью пахнул стиль.Сласть слёз солёных знала Изергиль, И сладость волн солёных впита Мальвой. Под каждой кофточкой, под каждой тальмой — Цветов сердец зиждительная пыль.Всю жизнь ничьих сокровищ не наследник, Живописал высокий исповедник Души, смотря на мир не свысока.Прислушайтесь: в Сорренто, как на Капри, Ещё хрустальные сочатся капли Ключистого таланта босяка.
Деревня спит. Оснеженные крыши
Игорь Северянин
Деревня спит. Оснеженные крыши — Развёрнутые флаги перемирья. Всё тихо так, что быть не может тише.В сухих кустах рисуется сатирья Угрозья головы. Блестят полозья Вверх перевёрнутых саней. В надмирьеЛетит душа. Исполнен ум безгрезья.
Не более, чем сон
Игорь Северянин
Мне удивительный вчера приснился сон: Я ехал с девушкой, стихи читавшей Блока. Лошадка тихо шла. Шуршало колесо. И слёзы капали. И вился русый локон. И больше ничего мой сон не содержал... Но, потрясённый им, взволнованный глубоко, Весь день я думаю, встревоженно дрожа, О странной девушке, не позабывшей Блока...
Поэза сострадания
Игорь Северянин
Жалейте каждого больного Всем сердцем, всей своей душой, И не считайте за чужого, Какой бы ни был он чужой. Пусть к вам потянется калека, Как к доброй матери — дитя; Пусть в человеке человека Увидит, сердцем к вам летя. И, обнадежив безнадежность, Все возлюбя и все простив, Такую проявите нежность, Чтоб умирающий стал жив! И будет радостна вам снова Вся эта грустная земля… Жалейте каждого больного, Ему сочувственно внемля.
Nocturne (Струи лунные)
Игорь Северянин
Струи лунные, Среброструнные, Поэтичные, Грустью нежные, — Словно сказка вы Льётесь, ласковы, Мелодичные Безмятежные.Бледно-палевы, Вдруг упали вы С неба синего; Льётесь струями Со святынь его Поцелуями. Скорбь сияния… Свет страдания…Лейтесь, вечные, Бесприютные — Как сердечные Слезы жаркие!.. Вы, бескровные, Лейтесь ровные, — Счастьем мутные, Горем яркие…
На смерть Блока
Игорь Северянин
Мгновенья высокой красы! — Совсем незнакомый, чужой, В одиннадцатом году, Прислал мне «Ночные часы». Я надпись его приведу: «Поэту с открытой душой». Десятый кончается год С тех пор. Мы не сблизились с ним. Встречаясь, друг к другу не шли: Не стужа ль безгранных высот Смущала поэта земли?.. Но дух его свято храним Раздвоенным духом моим. Теперь пережить мне дано Кончину еще одного Собрата-гиганта. О, Русь Согбенная! горбь, еще горбь Болящую спину. Кого Теряешь ты ныне? Боюсь, Не слишком ли многое? Но Удел твой — победная скорбь. Пусть варваром Запад зовет Ему непосильный Восток! Пусть смотрит с презреньем в лорнет На русскую душу: глубок Страданьем очищенный взлет, Какого у Запада нет. Вселенную, знайте, спасет Наш варварский русский Восток!