На смерть Масснэ
Я прикажу оркестру, где-нибудь в людном месте, В память Масснэ исполнить выпуклые попурри Из грациоз его же. Слушайте, капельмейстер: Будьте построже с темпом для партитур — «causerie»![1] Принцем Изящной Ноты умер седой композитор: Автор «Таис» учился у Амбруаза Тома, А прославитель Гете, — как вы мне там ни грозите, — Это — король мелодий! Это — изящность сама! Хитрая смерть ошиблась и оказалась не хитрой, — Умер Масснэ, но «умер» тут прозвучало, как «жив». Палочку вверх, маэстро! Вы, господа, за пюпитры! — Мертвый живых озвучит, в творчество душу вложив!
Похожие по настроению
Слова для мазурки
Алексей Константинович Толстой
Вон на кладбище белеют кресты. Месяц взирает на них с высоты.Там дремлют кости вельможного рода, Рядом с гетманом лежит воевода.«Скучно, панове, все спать на погосте, Седлаем коней, едемте в гости!Вишь, серебром как дорога устлана. Едем на свадьбу до пана гетмана!» *Вот пошатнулись кресты и упали, По полю мертвые вдаль поскакали.* Там, над Двиною, напротив парома Светятся окна вельможного дома.Слышны в нем скрыпки, цимбалы да флейты, «Ну же, маршалок, докладывал, гей ты!»В страхе маршалок из рук бросил блюдо: «Пане вельможный, случилося чудо!От, далибуг же! До панскои мости Прямо с кладбища приехали гости!»«Брешешь ты, бестья, зараз изувечу!» Встал и, ругаясь, идет к ним навстречу.. . . . . . . . . . . .… похоронный. Так был наказан гетман коронный.
Мастера
Андрей Андреевич Вознесенский
Первое посвящение Колокола, гудошники… Звон. Звон… Вам, Художники Всех времен! Вам, Микеланджело, Барма, Дант! Вас молниею заживо Испепелял талант. Ваш молот не колонны И статуи тесал — Сбивал со лбов короны И троны сотрясал. Художник первородный Всегда трибун. В нем дух переворота И вечно — бунт. Вас в стены муровали. Сжигали на кострах. Монахи муравьями Плясали на костях. Искусство воскресало Из казней и из пыток И било, как кресало, О камни Моабитов. Кровавые мозоли. Зола и пот, И Музу, точно Зою, Вели на эшафот. Но нет противоядия Ее святым словам — Воители, ваятели, Слава вам! Второе посвящение Москва бурлит, как варево, Под колокольный звон… Вам, Варвары Всех времен! Цари, тираны, В тиарах яйцевидных, В пожарищах-сутанах И с жерлами цилиндров! Империи и кассы Страхуя от огня, Вы видели в Пегасе Троянского коня. Ваш враг — резец и кельма. И выжженные очи, Как Клейма, Горели среди ночи. Вас мое слово судит. Да будет — срам, Да Будет Проклятье вам! I Жил-был царь. У царя был двор. На дворе был кол. На колу не мочало — Человека мотало! Хвор царь, хром царь, А у самых ворот ходит вор и бунтарь. Не туга мошна, Да рука мощна! Он деревни мутит. Он царевне свистит. И ударил жезлом и велел государь, Чтоб на площади главной Из цветных терракот Храм стоял семиглавый — Семиглавый дракон. Чтоб царя сторожил. Чтоб народ страшил. II Их было смелых — семеро, Их было сильных — семеро, Наверно, с моря синего, Или откуда с севера, Где Ладога, луга, Где радуга-дуга. Они ложили кладку Вдоль белых берегов, Чтобы взвились, точно радуга, Семь разных городов. Как флаги корабельные, Как песни коробейные. Один — червонный, башенный, Разбойный, бесшабашный. Другой — чтобы, как девица, Был белогруд, высок. А третий — точно деревце, Зеленый городок! Узорные, кирпичные, Цветите по холмам... Их привели опричники, Чтобы построить храм. III Кудри — стружки, Руки — на рубанки. Яростные, русские, Красные рубахи. Очи — ой, отчаянны! При подобной силе — Как бы вы нечаянно Царство не спалили!.. Бросьте, дети бисовы, Кельмы и резцы. Не мечите бисером Изразцы. IV Не памяти юродивой Вы возводили храм, А богу плодородия, Его земных дарам. Здесь купола — кокосы, И тыквы — купола. И бирюза кокошников Окошки оплела. Сквозь кожуру мишурную Глядело с завитков, Что чудилось Мичурину Шестнадцатых веков. Диковины кочанные, Их буйные листы, Кочевников колчаны И кочетов хвосты. И башенки буравами Взвивались по бокам, И купола булавами Грозили облакам! И москвичи молились Столь дерзкому труду — Арбузу и маису В чудовищном саду. V Взглянув на главы-шельмы, Боярин рек: — У, шельмы, В бараний рог! Сплошные перламутры — Сойдешь с ума. Уж больно баламутны Их сурик и сурьма. Купец галантный, Куль голландский, Шипел: — Ишь, надругательство, Хула и украшательство. Нашел уж царь работничков — Смутьянов и разбойничков! У них не кисти, А кистени. Семь городов, антихристы, Задумали они. Им наша жизнь — кабальная, Им Русь — не мать! ...А младший у кабатчика Все похвалялся, тать, Как в ночь перед заутреней, Охальник и бахвал, Царевне Целомудренной Он груди целовал... И дьяки присные, как крысы по углам, В ладони прыснули: — Не храм, а срам!.. ...А храм пылал вполнеба, Как лозунг к мятежам, Как пламя гнева — Крамольный храм! От страха дьякон пятился, В сундук купчишко прятался. А немец, как козел, Скакал, задрав камзол. Уж как ты зол, Храм антихристовый!.. А мужик стоял да подсвистывал, Все посвистывал, да поглядывал, Да топор рукой все поглаживал... VI Холод, хохот, конский топот да собачий звонкий лай. Мы, как дьяволы, работали, а сегодня — пей, гуляй! Гуляй! Девкам юбки заголяй! Эх, на синих, на глазурных да на огненных санях... Купола горят глазуньями на распахнутых снегах. Ах! — Только губы на губах! Мимо ярмарок, где ярки яйца, кружки, караси. По соборной, по собольей, по оборванной Руси — Эх, еси — Только ноги уноси! Завтра новый день рабочий грянет в тысячу ладов. Ой вы, плотнички, пилите тес для новых городов. Го-ро-дов? Может, лучше — для гробов?.. VII Тюремные стены. И нем рассвет. А где поэма? Поэма — нет. Была в семь глав она — Как храм в семь глав. А нынче безгласна — Как лик без глаз. Она у плахи. Стоит в ночи. И руки о рубахи Отерли палачи. Реквием Вам сваи не бить, не гулять по лугам. Не быть, не быть, не быть городам! Узорчатым башням в тумане не плыть. Ни солнцу, ни пашням, ни соснам — не быть! Ни белым, ни синим — не быть, не бывать. И выйдет насильник губить-убивать. И женщины будут в оврагах рожать, И кони без всадников — мчаться и ржать. Сквозь белый фундамент трава прорастет. И мрак, словно мамонт, на землю сойдет. Растерзанным бабам на площади выть. Ни белым, ни синим, ни прочим — не быть! Ни в снах, ни воочию — нигде, никогда... Врете, сволочи, Будут города! Сверкнут меж холмов Семицветьем всем Не семь городов, А семижды семь! Над ширью вселенской В лесах золотых Я, Вознесенский, Воздвигну их! Я — парень с Калужской, Я явно не промах, В фуфайке колючей, С хрустящим дипломом. Я той же артели, Что семь мастеров. Бушуйте в артериях, двадцать веков! Я тысячерукий — руками вашими, Я тысячеокий — очами вашими. Я осуществляю в стекле и металле, О чем вы мечтали, о чем — не мечтали... Я со скамьи студенческой Мечтою, чтобы зданья ракетой стоступенчатой взвивались в мирозданье! И завтра ночью тряскою в 0.45 я еду Братскую осуществлять! ...А вслед мне из ночи Окон и бойниц Уставились очи Безглазых глазниц.
На смерть В…ва (Юноша милый! На миг ты в наши игры вмешался)
Антон Антонович Дельвиг
Д е в а Юноша милый! на миг ты в наши игры вмешался! Розе подобный красой, как Филомела ты пел. Сколько любовь потеряла в тебе поцелуев и песен, Сколько желаний и ласк новых, прекрасных, как ты.Р о з а Дева, не плачь! я на прахе его в красоте расцветаю. Сладость он жизни вкусив, горечь оставил другим; Ах! и любовь бы изменою душу певца отравила! Счастлив, кто прожил, как он, век соловьиный и мой!
Смерть Надсона
Дмитрий Мережковский
(Читано на литературном вечере в память С. Я. Надсона)* Поэты на Руси не любят долго жить: Они проносятся мгновенным метеором, Они торопятся свой факел потушить, Подавленные тьмой, и рабством, и позором. Их участь — умирать в отчаянья немом; Им гибнуть суждено, едва они блеснули, От злобной клеветы, изменнической пули Или в изгнании глухом. И вот еще один, — его до боли жалко: Он страстно жить хотел и умер в двадцать лет. Как ранняя звезда, как нежная фиалка, Угас наш мученик-поэт! Свободы он молил, живой в гробу метался, И все мы видели — как будто тень легла На мрамор бледного, прекрасного чела; В нем медленный недуг горел и разгорался, И смерть он призывал — и смерть к нему пришла. Кто виноват? К чему обманывать друг друга! Мы, виноваты — мы. Зачем не сберегли Певца для родины, когда еще могли Спасти его от страшного недуга? Мы все, на торжество пришедшие сюда, Чтобы почтить талант обычною слезою, — В те дни, когда он гас, измученный борьбою, И жаждал знания, свободы и труда, И нас на помощь звал с безумною тоскою, — Друзья, поклонники, где были мы тогда?.. Бесцельный шум газет и славы голос вещий — Теперь, когда он мертв, — и поздний лавр певца, И жалкие цветы могильного венца — Как это всё полно иронии зловещей!.. Поймите же, друзья, он не услышит нас: В гробу, в немом гробу он спит теперь глубоко, И между тем как здесь всё нежит слух и глаз, И льется музыка, и блещет яркий газ, — На тихом кладбище он дремлет одиноко В глухой, полночный час… Уста его навек сомкнулись без ответа… Страдальческая тень погибшего поэта, Прости, прости!..
П. Чайковскому (Ты помнишь, как, забившись в «музыкальной»…)
Иннокентий Анненский
Ты помнишь, как, забившись в «музыкальной», Забыв училище и мир, Мечтали мы о славе идеальной… Искусство было наш кумир, И жизнь для нас была обвеяна мечтами. Увы, прошли года, и с ужасом в груди Мы сознаем, что все уже за нами, Что холод смерти впереди. Мечты твои сбылись. Презрев тропой избитой, Ты новый путь себе настойчиво пробил, Ты с бою славу взял и жадно пил Из этой чаши ядовитой. О, знаю, знаю я, как жестко и давно Тебе за это мстил какой-то рок суровый И сколько в твой венец лавровый Колючих терний вплетено. Но туча разошлась. Душе твоей послушны, Воскресли звуки дней былых, И злобы лепет малодушный Пред ними замер и затих. А я, кончая путь «непризнанным» поэтом, Горжусь, что угадал я искру божества В тебе, тогда мерцавшую едва, Горящую теперь таким могучим светом.Декабрь 1877
Смерть дирижера
Леонид Алексеевич Филатов
Старик угрюмо вглядывался в лица И выжидал, покуда стихнет гам… О, еженощный тот самоубийца Над чёрной бездной оркестровых ям! Минута стариковского позёрства- Она порой бодрит сильней вина… Как жидкая варшавская позёмка Над черепом взметнулась седина. И белые взволнованные руки Взошли во тьме, таинственно светясь, И не было пронзительнее муки, Чем та, что станет музыкой сейчас… И опасаясь звуком или словом Тот трепет обратить в немой испуг, Оркестр заворожённым птицеловом Следил за каждым взмахом дивных рук. Концертный зал вдруг стал велик и светел И собственные стены перешёл, И потому не сразу кто заметил, Когда и как скончался дирижёр. И замерли смутившиеся звуки, Когда над мёртвым телом, сползшим в зал, В агонии безумствовали руки, Пытаясь дирижировать финал.
Л.П. Гроссману
Максимилиан Александрович Волошин
В слепые дни затменья всех надежд, Когда ревели грозные буруны И были ярым пламенем Коммуны Расплавлены Москва и Будапешт,В толпе убийц, безумцев и невежд, Где рыскал кат и рыкали тиуны, Ты обновил кифары строгой струны И складки белых жреческих одежд. Душой бродя у вод столицы Невской, Где Пушкин жил, где бредил Достоевский, А ныне лишь стреляют и галдят, Ты раздвигал забытые завесы И пел в сонетах млечный блеск Плеяд16 На стогнах голодающей Одессы.
Маэстро
Николай Степанович Гумилев
Н. Л. СверчковуВ красном фраке с галунами, Надушенный, встал маэстро, Он рассыпал перед нами Звуки легкие оркестра. Звуки мчались и кричали, Как виденья, как гиганты, И метались в гулкой зале, И роняли бриллианты. К золотым сбегали рыбкам, Что плескались там, в бассейне, И по девичьим улыбкам Плыли тише и лилейней. Созидали башни храмам Голубеющего рая И ласкали плечи дамам, Улыбаясь и играя. А потом с веселой дрожью, Закружившись вкруг оркестра, Тихо падали к подножью Надушенного маэстро.
Максим
Василий Андреевич Жуковский
Скажу вам сказку в добрый час! Друзья, извольте все собраться! Я рассмешу, наверно, вас — Как скоро станете смеяться. Жил-был Максим, он был неглуп; Прекрасен так, что заглядеться! Всегда он надевал тулуп — Когда в тулуп хотел одеться. Имел он очень скромный вид; Был вежлив, не любил гордиться; И лишь тогда бывал сердит — Когда случалось рассердиться. Максим за пятерых едал, И более всего окрошку; И рот уж, верно, раскрывал — Когда в него совал он ложку. Он был кухмистер, господа, Такой, каких на свете мало, — И без яиц уж никогда Его яишниц не бывало. Красавиц восхищал Максим Губами пухлыми своими; Они, бывало, все за ним — Когда гулял он перед ними. Максим жениться рассудил, Чтоб быть при случае рогатым: Но он до тех пор холост был — Пока не сделался женатым. Осьмое чудо был Максим В оригинале и портрете; Никто б не мог сравниться с ним — Когда б он был один на свете. Максим талантами блистал И просвещения дарами; И вечно прозой сочинял — Когда не сочинял стихами. Он жизнь свободную любил, В деревню часто удалялся; Когда же он в деревне жил — То в городе не попадался. Всегда учтивость сохранял, Был обхождения простова; Когда он в обществе молчал — Тогда не говорил ни слова. Он бегло по складах читал, Читая, шевелил губами; Когда же книгу в руки брал — То вечно брал ее руками. Однажды бодро поскакал Он на коне по карусели, И тут себя он показал — Всем тем, кто на него смотрели. Ни от кого не трепетал, А к трусости не знал и следу; И вечно тех он побеждал — Над кем одерживал победу. Он жив еще и проживет На свете, сколько сам рассудит; Когда ж, друзья, Максим умрет Тогда он, верно, жив не будет.
Кое-что по поводу дирижёра
Владимир Владимирович Маяковский
В ресторане было от электричества рыжо́. Кресла облиты в дамскую мякоть. Когда обиженный выбежал дирижер, приказал музыкантам плакать. И сразу тому, который в бороду толстую семгу вкусно нёс, труба — изловчившись — в сытую морду ударила горстью медных слёз. Ещё не успел он, между икотами, выпихнуть крик в золотую челюсть, его избитые тромбонами и фаготами смяли и скакали через. Когда последний не дополз до двери, умер щекою в соусе, приказав музыкантам выть по-зверьи — дирижер обезумел вовсе! В самые зубы туше опоенной втиснул трубу, как медный калач, дул и слушал — раздутым удвоенный, мечется в брюхе плач. Когда наутро, от злобы не евший, хозяин принес расчёт, дирижер на люстре уже посиневший висел и синел ещё.
Другие стихи этого автора
Всего: 1460К воскресенью
Игорь Северянин
Идут в Эстляндии бои, — Грохочут бешено снаряды, Проходят дикие отряды, Вторгаясь в грустные мои Мечты, вершащие обряды. От нескончаемой вражды Политиканствующих партий Я изнемог; ищу на карте Спокойный угол: лик Нужды Еще уродливей в азарте. Спаси меня, Великий Бог, От этих страшных потрясений, Чтоб в благостной весенней сени Я отдохнуть немного мог, Поверив в чудо воскресений. Воскресни в мире, тихий мир! Любовь к нему, в сердцах воскресни! Искусство, расцвети чудесней, Чем в дни былые! Ты, строй лир, Бряцай нам радостные песни!
Кавказская рондель
Игорь Северянин
Январский воздух на Кавказе Повеял северным апрелем. Моя любимая, разделим Свою любовь, как розы — в вазе… Ты чувствуешь, как в этой фразе Насыщены все звуки хмелем? Январский воздух на Кавказе Повеял северным апрелем.
Она, никем не заменимая
Игорь Северянин
Посв. Ф.М.Л. Она, никем не заменимая, Она, никем не превзойденная, Так неразлюбчиво-любимая, Так неразборчиво влюбленная, Она вся свежесть призаливная, Она, моряна с далей севера, Как диво истинное, дивная, Меня избрав, в меня поверила. И обязала необязанно Своею верою восторженной, Чтоб все душой ей было сказано, Отторгнувшею и отторженной. И оттого лишь к ней коронная Во мне любовь неопалимая, К ней, кто никем не превзойденная, К ней, кто никем не заменимая!
Январь
Игорь Северянин
Январь, старик в державном сане, Садится в ветровые сани, — И устремляется олень, Воздушней вальсовых касаний И упоительней, чем лень. Его разбег направлен к дебрям, Где режет он дорогу вепрям, Где глухо бродит пегий лось, Где быть поэту довелось… Чем выше кнут, — тем бег проворней, Тем бег резвее; все узорней Пушистых кружев серебро. А сколько визга, сколько скрипа! То дуб повалится, то липа — Как обнаженное ребро. Он любит, этот царь-гуляка, С душой надменного поляка, Разгульно-дикую езду… Пусть душу грех влечет к продаже: Всех разжигает старец, — даже Небес полярную звезду!
Странно
Игорь Северянин
Мы живём, точно в сне неразгаданном, На одной из удобных планет… Много есть, чего вовсе не надо нам, А того, что нам хочется, нет...
Поэза о солнце, в душе восходящем
Игорь Северянин
В моей душе восходит солнце, Гоня невзгодную зиму. В экстазе идолопоклонца Молюсь таланту своему.В его лучах легко и просто Вступаю в жизнь, как в листный сад. Я улыбаюсь, как подросток, Приемлю все, всему я рад.Ах, для меня, для беззаконца, Один действителен закон — В моей душе восходит солнце, И я лучиться обречен!
Горький
Игорь Северянин
Талант смеялся… Бирюзовый штиль, Сияющий прозрачностью зеркальной, Сменялся в нём вспенённостью сверкальной, Морской травой и солью пахнул стиль.Сласть слёз солёных знала Изергиль, И сладость волн солёных впита Мальвой. Под каждой кофточкой, под каждой тальмой — Цветов сердец зиждительная пыль.Всю жизнь ничьих сокровищ не наследник, Живописал высокий исповедник Души, смотря на мир не свысока.Прислушайтесь: в Сорренто, как на Капри, Ещё хрустальные сочатся капли Ключистого таланта босяка.
Деревня спит. Оснеженные крыши
Игорь Северянин
Деревня спит. Оснеженные крыши — Развёрнутые флаги перемирья. Всё тихо так, что быть не может тише.В сухих кустах рисуется сатирья Угрозья головы. Блестят полозья Вверх перевёрнутых саней. В надмирьеЛетит душа. Исполнен ум безгрезья.
Не более, чем сон
Игорь Северянин
Мне удивительный вчера приснился сон: Я ехал с девушкой, стихи читавшей Блока. Лошадка тихо шла. Шуршало колесо. И слёзы капали. И вился русый локон. И больше ничего мой сон не содержал... Но, потрясённый им, взволнованный глубоко, Весь день я думаю, встревоженно дрожа, О странной девушке, не позабывшей Блока...
Поэза сострадания
Игорь Северянин
Жалейте каждого больного Всем сердцем, всей своей душой, И не считайте за чужого, Какой бы ни был он чужой. Пусть к вам потянется калека, Как к доброй матери — дитя; Пусть в человеке человека Увидит, сердцем к вам летя. И, обнадежив безнадежность, Все возлюбя и все простив, Такую проявите нежность, Чтоб умирающий стал жив! И будет радостна вам снова Вся эта грустная земля… Жалейте каждого больного, Ему сочувственно внемля.
Nocturne (Струи лунные)
Игорь Северянин
Струи лунные, Среброструнные, Поэтичные, Грустью нежные, — Словно сказка вы Льётесь, ласковы, Мелодичные Безмятежные.Бледно-палевы, Вдруг упали вы С неба синего; Льётесь струями Со святынь его Поцелуями. Скорбь сияния… Свет страдания…Лейтесь, вечные, Бесприютные — Как сердечные Слезы жаркие!.. Вы, бескровные, Лейтесь ровные, — Счастьем мутные, Горем яркие…
На смерть Блока
Игорь Северянин
Мгновенья высокой красы! — Совсем незнакомый, чужой, В одиннадцатом году, Прислал мне «Ночные часы». Я надпись его приведу: «Поэту с открытой душой». Десятый кончается год С тех пор. Мы не сблизились с ним. Встречаясь, друг к другу не шли: Не стужа ль безгранных высот Смущала поэта земли?.. Но дух его свято храним Раздвоенным духом моим. Теперь пережить мне дано Кончину еще одного Собрата-гиганта. О, Русь Согбенная! горбь, еще горбь Болящую спину. Кого Теряешь ты ныне? Боюсь, Не слишком ли многое? Но Удел твой — победная скорбь. Пусть варваром Запад зовет Ему непосильный Восток! Пусть смотрит с презреньем в лорнет На русскую душу: глубок Страданьем очищенный взлет, Какого у Запада нет. Вселенную, знайте, спасет Наш варварский русский Восток!