Романтическая таверна
П. С. Шандаровскому У круглых столиков толпятся итальянцы, Гидальго смуглые, мулаты. Звон, галдеж В табачном воздухе. Но оборвался что ж Оркестр, играющий тропические танцы? А! — двое подрались! С портретом Данта схож Один. Противник — негр. Сцепились оборванцы. На лицах дам видней фальшивые румянцы: Паоло так красив… Но вот — широкий нож Блеснул, и негра бок, как молнией, распорот. Он — падает. Рука хватается за ворот, Бьет пена изо рта. Бренчат гитары вновь. Рукоплескания… С надменностью Паоло Внимает похвалам. А с земляного пола Осколком девочка выскребывает кровь.
Похожие по настроению
Шарманщик
Алексей Апухтин
Темно и пасмурно… По улице пустой Шарманщик, сгорбленный под гнетом тяжкой ноши, Едва-едва бредет с поникшей головой… И тонут, и скользят в грязи его калоши… Кругом так скучно: серый небосклон, Дома, покрытые туманной пеленою… И песней жалобной, младенчески-простою Шарманщик в забытье невольно погружен. О чем он думает с улыбкою печальной? Он видит, может быть, края отчизны дальной, И солнце жгучее, и тишь своих морей, И небо синее Италии своей… Он видит вечный Рим. Там в рубище торговка Сидит на площади, печальна и бледна; Склонилася на грудь кудрявая головка, Усталости томительной полна… С ней рядом девочка… На Север, одиноки, И день и ночь они глядят И ждут его, шарманщика, назад С мешками золота и с почестью высокой… Природу чудную он видит: перед ним, Лучами вешними взлелеян и храним, Цветет зеленый мирт и желтый померанец… Ветвями длинными сплелися кущи роз… Под тихий говор сладких грез Забылся бедный чужестранец! Он видит уж себя среди своих полей… Он слышит ласковых речей Давно не слышанные звуки… О нет, не их он слышит… Крик босых ребят Преследует шарманщика; горят Окостеневшие и трепетные руки… И мочит дождь его, и холодно ему, И весь он изнемог под гнетом тяжкой ноши, И, как назло владельцу своему, И тонут, и скользят в грязи его калоши.
Маскарад
Андрей Белый
Огневой крюшон с поклоном Капуцину черт несет. Над крюшоном капюшоном Капуцин шуршит и пьет. Стройный черт, — атласный, красный, — За напиток взыщет дань, Пролетая в нежный, страстный, Грациозный па д’эспань, — Пролетает, колобродит, Интригует наугад Там хозяйка гостя вводит. Здесь хозяин гостье рад. Звякнет в пол железной злостью Там косы сухая жердь: — Входит гостья, щелкнет костью, Взвеет саван: гостья — смерть. Гость — немое, роковое, Огневое домино — Неживою головою Над хозяйкой склонено. И хозяйка гостя вводит. И хозяин гостье рад. Гости бродят, колобродят, Интригуют наугад. Невтерпеж седому турке: Смотрит маске за корсаж. Обжигается в мазурке Знойной полькой юный паж. Закрутив седые баки, Надушен и умилен, Сам хозяин в черном фраке Открывает котильон. Вея веером пуховым, С ним жена плывет вдоль стен; И муаром бирюзовым Развернулся пышный трон. Чей-то голос раздается: «Вам погибнуть суждено», — И уж в дальних залах вьется, — Вьется в вальсе домино С милой гостьей: желтой костью Щелкнет гостья: гостья — смерть. Прогрозит и лязгнет злостью Там косы сухая жердь. Пляшут дети в ярком свете. Обернулся — никого. Лишь, виясь, пучок конфетти С легким треском бьет в него. «Злые шутки, злые маски», — Шепчет он, остановясь. Злые маски строят глазки, В легкой пляске вдаль несясь. Ждет. И боком, легким скоком, — «Вам погибнуть суждено», — Над хозяйкой ненароком Прошуршало домино. Задрожал над бледным бантом Серебристый позумент; Но она с атласным франтом Пролетает в вихре лент. В бирюзу немую взоров Ей пылит атласный шарф. Прорыдав, несутся с хоров, — Рвутся струны страстных арф. Подгибает ноги выше, В такт выстукивает па, — Ловит бэби в темной нише — Ловит бэби — grand papa. Плещет бэби дымным тюлем, Выгибая стройный торс. И проносят вестибюлем Ледяной, отрадный морс. Та и эта в ночь из света Выбегает на подъезд. За каретою карета Тонет в снежной пене звезд. Спит: и бэби строит куры Престарелый grand papa. Легконогие амуры Вкруг него рисуют па. Только там по гулким залам — Там, где пусто и темно, — С окровавленным кинжалом Пробежало домино.
Матадор
Давид Самойлов
Скорей, скорей! Кончай игру И выходи из круга! Тебе давно не по нутру Играть легко и грубо.Пока злащеный рог быка Тебя не изувечил Под исступленный свист райка И визг жестоких женщин,Пока убийцею не стал, Покуда ножевого Клинка мерцающий металл Не поразил живого —Беги! Кончай игру! Скорей! Ты слышишь, как жестоко Сопенье вздыбленных ноздрей, Как воет бычье око!..…Ты будешь жить на берегу В своей простой лачуге, Не нужный прежнему врагу, Забыв о прежнем друге.И только ночью волн возня Напомнит гул, арену. И будет нож дрожать, дразня, На четверть вбитый в стену…
Франческа Римини
Дмитрий Мережковский
Порой чета голубок над полями Меж черных туч мелькнет перед грозою, Во мгле сияя белыми крылами; Так в царстве вечной тьмы передо мною Сверкнули две обнявшиеся тени, Озарены печальной красотою. И в их чертах был прежний след мучений, И в их очах был прежний страх разлуки, И в грации медлительных движений, В том, как они друг другу жали руки, Лицом к лицу поникнув с грустью нежной, Былой любви высказывались муки. И волновалась грудь моя мятежно, И я спросил их, тронутый участьем, О чем они тоскуют безнадежно, И был ответ: «С жестоким самовластьем Любовь, одна любовь нас погубила, Не дав упиться мимолетным счастьем; Но смерть — ничто, ничто для нас — могила, И нам не жаль потерянного рая, И муки в рай любовь преобразила, Завидуют нам ангелы, взирая С лазури в темный ад на наши слезы, И плачут втайне, без любви скучая. О, пусть Творец нам шлет свои угрозы, Все эти муки — слаще поцелуя, Все угли ада искрятся, как розы!» «Но где и как, — страдальцам говорю я, — Впервый меж вами пламень страстной жажды Преграды сверг, на цепи негодуя?» И был ответ: «Читали мы однажды Наедине о страсти Ланчелотта, Но о своей лишь страсти думал каждый. Я помню книгу, бархат переплета, Я даже помню, как в заре румяной Заглавных букв мерцала позолота. Открыты были окна, и туманный Нагретый воздух в комнату струился; Ронял цветы жасмин благоуханный. И мы прочли, как Ланчелотт склонился И, поцелуем скрыв улыбку милой, Уста к устам, в руках ее забылся. Увы! нас это место погубило, И в этот день мы больше не читали. Но сколько счастья солнце озарило!..» И тень умолкла, полная печали.
Старый романс
Елена Гуро
Подана осторожно карета, простучит под окном, по камням. Выйдет сумрачно — пышно одета, только шлейфом скользнет по коврам.И останутся серые свечи, перед зеркалом ежить лучи. Будет все, как для праздничной встречи, непохоже на прежние дни.Будут в зеркале двери и двери отражать пустых комнат черед. Подойдет кто-то белый, белый, в отраженья свечой взойдет.Кто-то там до зари окропленной будет в темном углу поджидать, и с улыбкой бледно-принужденной в полусумраке утра встречать.И весь день не взлетит занавеска меж колоннами, в крайнем окне; только вечером пасмурным блеском загорится свеча в глубине.
Патрон за стойкою глядит привычно, сонно
Георгий Адамович
Патрон за стойкою глядит привычно, сонно, Гарсон у столика подводит блюдцам счет. Настойчиво, назойливо, неугомонно Одно с другим — огонь и дым — борьбу ведет.Не для любви любить, не от вина быть пьяным. Что знает человек, который сам не свой? Он усмехается над допитым стаканом, Он что — то говорит, качая головой.За все, что не сбылось. За тридцать лет разлуки, За вечер у огня, за руки на плече. Еще за ангела… и те, иные звуки… Летел, полуночью… за небо, вообще!Он проиграл игру, он за нее ответил, Пора и по домам. Надежды никакой. — И беспощадно бел, неумолимо светел День занимаается в полоске ледяной.
Там
Иннокентий Анненский
Ровно в полночь гонг унылый Свел их тени в черной зале, Где белел Эрот бескрылый Меж искусственных азалий.Там, качаяся, лампады Пламя трепетное лили, Душным ладаном услады Там кадили чаши лилий.Тварь единая живая Там тянула к брашну жало, Там отрава огневая В клубки медные бежала.На оскала смех застылый Тени ночи наползали, Бесконечный и унылый Длился ужин в черной зале.
Романс (Угрюм стоит дремучий лес)
Николай Языков
Угрюм стоит дремучий лес, Чернея при луне. Несется витязь по лесу На резвом скакуне.Одет в железо молодец; С ним верный меч и щит. Он к девице-красавице В объятия спешит.Глаза у ней, как звездочки, Уста у ней, как мед, И — речи, речи сладкие, Как соловей, поет.И ждет она задумчиво Милого, и грустит. Гудит дорога звонкая Под топотом копыт.Угрюм стоит дремучий лес; Не дрогнет сонный лист. Несется витязь по лесу — И вдруг он слышит свист.Чего бояться молодцу? С ним меч его и щит, И сила богатырская Ему не изменит.«Ты, знать, дружок, не пробовал Встречать меня в бою! Так выдь! Тебе немедленно Я череп раскрою!Не струшу я, кто б ни был ты — Хоть сам рогатый бес!» Несется витязь по лесу; Вот он проехал лес.И выехал он на поле — И полем поскакал, И пусто поле чистое… А свист не перестал!За молодцом он гонится, Такой же, как в лесу: Не горячись ты, молодец! Свист… у тебя в носу.
Ночь в Венеции
Петр Вяземский
По зеркалу зыбкого дола, Под темным покровом ночным, Таинственной тенью гондола Скользит по струям голубым.Гондола скользит молчаливо Вдоль мраморных, мрачных палат; Из мрака они горделиво, Сурово и молча глядят.И редко, и редко сквозь стекла Где б свет одинокий блеснул; Чертогов тех роскошь поблекла, И жизнь их — минувшего гул.И дремлют дворцы-саркофаги! Но снятся им славные сны: Дни древней, народной отваги, Блеск мира и грома войны;Востока и трепет, и горе, Когда разглашала молва Победы на суше и море Повсюду державного льва;И пиршеств роскошных веселье, Когда новый дож пировал В дукалыюм дворце новоселье М рог золотой воздевал.Умолкли и громы и клики! И средь опустевших палат Лев пережил век свой великий, Трезубец и грозный булат.Погасла звезда, что так ярко Лила светозарный поток На башни, на площадь Сан-Марко, На запад и дальний восток.Не ждите: не явится скоро, Свершая торжественный бег, Плавучий дворец, Бучинторо, Державы и славы ковчег.Красавицы, ныне печальной, Не вспыхнет восторгом лицо; Заветный залог обручальный, — Давно распаялось кольцо.Красавицы вдовствует ложе, И дума ей душу гнетет; Но тщетно мечтать ей о доже, — Желанный жених по придет.По зеркалу зыбкого дола, Под темным покровом ночным, Таинственной тенью гондола Скользит по струям голубым.В часы тишины и прохлады Синьора, услышав сквозь соя Созвучья ночной серенады, Не выйдет тайком на балкон.Забыты октавы Торквато, Умолкнул народный напев, Которым звучали когда-то Уста гондольеров и дев.Гондола скользит молчаливо Вдоль мраморных, мрачных палат: Из мрака они горделиво, Сурово и молча глядят.
Розина
Всеволод Рождественский
Долго в жилах музыка бродила, Поднимая темное вино… Но скажи мне, где все это было, Где все это было, так давно?Свет погас, и стали вы Розиной… Дом в Севилье. Полная луна. Звон гитары — рокот соловьиный — Градом бьет в полотнище окна.Жизни, счастья пылкая возможность! Разве сердца удержать полет В силах тщетная предосторожность, Стариковской ревности расчет?Доктор Бартоло в камзоле красном, Иезуит в сутане, клевета, Хитрая интрига — все напрасно Там, где сцена светом залита!Опекун раздулся, точно слива, Съехал набок докторский парик, И уже влюбленный Альмавива Вам к руке за нотами приник.Вздохи скрипок, увертюра мая. Как и полагалось пьесам встарь, Фигаро встает, приподнимая Разноцветный колдовской фонарь.И гремит финал сквозь сумрак синий. Снова снег. Ночных каналов дрожь. В легком сердце болтовню Россини По пустынным улицам несешь.Льется, тает холодок счастливый, Звезды и ясны и далеки. И стучат, стучат речитативы В тронутые инеем виски.Доброй ночи, милая Розина! В мутном круге ширится луна. Дом молчит. И в зареве камина Сам Россини смотрит из окна.
Другие стихи этого автора
Всего: 614Как древняя ликующая слава
Георгий Иванов
Как древняя ликующая слава, Плывут и пламенеют облака, И ангел с крепости Петра и Павла Глядит сквозь них — в грядущие века.Но ясен взор — и неизвестно, что там — Какие сны, закаты города — На смену этим блеклым позолотам — Какая ночь настанет навсегда?
Я тебя не вспоминаю
Георгий Иванов
Я тебя не вспоминаю, Для чего мне вспоминать? Это только то, что знаю, Только то, что можно знать. Край земли. Полоска дыма Тянет в небо, не спеша. Одинока, нелюдима Вьется ласточкой душа. Край земли. За синим краем Вечности пустая гладь. То, чего мы не узнаем, То, чего не нужно знать. Если я скажу, что знаю, Ты поверишь. Я солгу. Я тебя не вспоминаю, Не хочу и не могу. Но люблю тебя, как прежде, Может быть, еще нежней, Бессердечней, безнадежней В пустоте, в тумане дней.
Я не любим никем
Георгий Иванов
Я не любим никем! Пустая осень! Нагие ветки средь лимонной мглы; А за киотом дряхлые колосья Висят, пропылены и тяжелы. Я ненавижу полумглу сырую Осенних чувств и бред гоню, как сон. Я щеточкою ногти полирую И слушаю старинный полифон. Фальшивит нежно музыка глухая О счастии несбыточных людей У озера, где, вод не колыхая, Скользят стада бездушных лебедей.
Я научился
Георгий Иванов
Я научился понемногу Шагать со всеми — рядом, в ногу. По пустякам не волноваться И правилам повиноваться.Встают — встаю. Садятся — сяду. Стозначный помню номер свой. Лояльно благодарен Аду За звёздный кров над головой.
Я люблю эти снежные горы
Георгий Иванов
Я люблю эти снежные горы На краю мировой пустоты. Я люблю эти синие взоры, Где, как свет, отражаешься ты. Но в бессмысленной этой отчизне Я понять ничего не могу. Только призраки молят о жизни; Только розы цветут на снегу, Только линия вьется кривая, Торжествуя над снежно-прямой, И шумит чепуха мировая, Ударяясь в гранит мировой.
Я в жаркий полдень разлюбил
Георгий Иванов
Я в жаркий полдень разлюбил Природы сонной колыханье, И ветра знойное дыханье, И моря равнодушный пыл. Вступив на берег меловой, Рыбак бросает невод свой, Кирпичной, крепкою ладонью Пот отирает трудовой. Но взору, что зеленых глыб Отливам медным внемлет праздно, Природа юга безобразна, Как одурь этих сонных рыб. Прибоя белая черта, Шар низкорослого куста, В ведре с дымящейся водою Последний, слабый всплеск хвоста!.. Ночь! Скоро ли поглотит мир Твоя бессонная утроба? Но длится полдень, зреет злоба, И ослепителен эфир.
Цвета луны и вянущей малины
Георгий Иванов
Цвета луны и вянущей малины — Твои, закат и тление — твои, Тревожит ветр пустынные долины, И, замерзая, пенятся ручьи. И лишь порой, звеня колокольцами, Продребезжит зеленая дуга. И лишь порой за дальними стволами Собачий лай, охотничьи рога. И снова тишь… Печально и жестоко Безмолвствует холодная заря. И в воздухе разносится широко Мертвящее дыханье октября.
Эмалевый крестик в петлице
Георгий Иванов
Эмалевый крестик в петлице И серой тужурки сукно… Какие печальные лица И как это было давно. Какие прекрасные лица И как безнадежно бледны — Наследник, императрица, Четыре великих княжны…
В широких окнах сельский вид
Георгий Иванов
В широких окнах сельский вид, У синих стен простые кресла, И пол некрашеный скрипит, И радость тихая воскресла. Вновь одиночество со мной… Поэзии раскрылись соты, Пленяют милой стариной Потертой кожи переплеты. Шагаю тихо взад, вперед, Гляжу на светлый луч заката. Мне улыбается Эрот С фарфорового циферблата. Струится сумрак голубой, И наступает вечер длинный: Тускнеет Наварринский бой На литографии старинной. Легки оковы бытия… Так, не томясь и не скучая, Всю жизнь свою провёл бы я За Пушкиным и чашкой чая.
Хорошо, что нет Царя
Георгий Иванов
Хорошо, что нет Царя. Хорошо, что нет России. Хорошо, что Бога нет. Только желтая заря, Только звезды ледяные, Только миллионы лет. Хорошо — что никого, Хорошо — что ничего, Так черно и так мертво, Что мертвее быть не может И чернее не бывать, Что никто нам не поможет И не надо помогать.
Последний поцелуй холодных губ
Георгий Иванов
Уже бежит полночная прохлада, И первый луч затрепетал в листах, И месяца погасшая лампада Дымится, пропадая в облаках.Рассветный час! Урочный час разлуки! Шумит влюбленных приютивший дуб, Последний раз соединились руки, Последний поцелуй холодных губ.Да! Хороши классические зори, Когда валы на мрамор ступеней Бросает взволновавшееся море И чайки вьются и дышать вольней!Но я люблю лучи иной Авроры, Которой расцветать не суждено: Туманный луч, позолотивший горы, И дальний вид в широкое окно.Дымится роща от дождя сырая, На кровле мельницы кричит петух, И, жалобно на дудочке играя, Бредет за стадом маленький пастух.
Увяданьем еле тронут
Георгий Иванов
Увяданьем еле тронут Мир печальный и прекрасный, Паруса плывут и тонут, Голоса зовут и гаснут. Как звезда — фонарь качает. Без следа — в туман разлуки. Навсегда?— не отвечает, Лишь протягивает руки — Ближе к снегу, к белой пене, Ближе к звездам, ближе к дому… …И растут ночные тени, И скользят ночные тени По лицу уже чужому.