Поэзия
Поэзия: искусственная поза, Условное сиянье звездных чар, Где, улыбаясь, произносят — «Роза» И с содроганьем думают — «Анчар».
Где, говоря о рае, дышат адом Мучительных ночей и страшных дней, Пропитанных насквозь блаженным ядом Проросших в мироздание корней.
Похожие по настроению
Поэзия
Борис Леонидович Пастернак
Поэзия, я буду клясться Тобой и кончу, прохрипев: Ты не осанка сладкогласца, Ты — лето с местом в третьем классе, Ты — пригород, а не припев. Ты — душная, как май, Ямская, Шевардина ночной редут, Где тучи стоны испускают И врозь по роспуске идут. И в рельсовом витье двояся,— Предместье, а не перепев,— Ползут с вокзалов восвояси Не с песней, а оторопев. Отростки ливня грязнут в гроздьях И долго, долго, до зари, Кропают с кровель свой акростих, Пуская в рифму пузыри. Поэзия, когда под краном Пустой, как цинк ведра, трюизм, То и тогда струя сохранна, Тетрадь подставлена,— струись!
Поэт
Дмитрий Мережковский
Сладок мне венец забвенья темный, Посреди ликующих глупцов Я иду отверженный, бездомный И бедней последних бедняков. Но душа не хочет примиренья И не знает, что такое страх; К людям в ней — великое презренье, И любовь, любовь в моих очах: Я люблю безумную свободу! Выше храмов, тюрем и дворцов Мчится дух мой к дальнему восходу, В царство ветра, солнца и орлов! А внизу, меж тем, как призрак темный, Посреди ликующих глупцов, Я иду отверженный, бездомный И бедней последних бедняков.
Моя поэзия
Георгий Иванов
(Акростих) Минутою — душа истомлена. Икар упал и не расторгнут плен. Хаоса дар — на сердце черный тлен, А в небе мертвом — бледная луна. И я — огнем предельным сожжена — Любовница испытанных измен. Убийца царь разрушил Карфаген. Куда зовет безмолвно тишина? У льдяных скал, у диких берегов, Зиждителю Таинственных миров Мечи победные звените, о, звените! Их свет — огонь — багряная заря. Над нами млеет, блеском янтаря, Ущербный лик, восставленный в зените.
Поэзия
Илья Сельвинский
Поэзия! Не шутки ради Над рифмой бьешься взаперти, Как это делают в шараде, Чтоб только время провести. Поэзия! Не ради славы, Чью верность трудно уберечь, Ты утверждаешь величаво Свою взволнованную речь. Зачем же нужно так и эдак В строке переставлять слова? Ведь не затем, чтоб напоследок Чуть-чуть кружилась голова? Нет! Горизонты не такие В глубинах слова я постиг: Свободы грозная стихия Из муки выплеснула стих! Вот почему он жил в народе. И он вовеки не умрет До той поры, пока в природе Людской не прекратится род. Бывают строфы из жемчужин, Но их недолго мы храним: Тогда лишь стих народу нужен, Когда и дышит вместе с ним! Он шел с толпой на баррикады. Его ссылали, как борца. Он звал рабочие бригады На штурмы Зимнего дворца. И вновь над ним шумят знамена — И, вырастая под огнем, Он окликает поименно Бойцов, тоскующих о нем. Поэзия! Ты — служба крови!’ Так перелей в себя других Во имя жизни и здоровья Твоих сограждан дорогих. Пускай им грезится победа В пылу труда, в дыму войны И ходит в жилах мощь поэта, Неся дыхание волны.
Поэт
Каролина Павлова
Он вселенной гость, ему всюду пир, Всюду край чудес; Ему дан в удел весь подлунный мир, Весь объём небес. Всё живит его, ему всё кругом Для мечты магнит; Зажурчит ручей, вот и в хор с ручьём Его стих журчит. Заревёт ли лес при борьбе с грозой, Как сердитый тигр, Ему бури вой — лишь предмет живой Сладкозвучных игр.
Мир поэта
Константин Фофанов
По шумным улицам, в живой толпе народа, В вертепах праздничных разврата и гульбы. Среди полян кладбищ, где гневная природа Венчает зеленью гробы; Во мраке темных рощ, в кудрявой чаще леса. Где мягко бродит тень от сосен И берез. Где звонче хрустали эфирного навеса При вспышке майских гроз. У тихоструйных вод, где тощую осоку Лобзает беглых волн обманчивый прибой, В пустынях, где земля завистливому оку Грозит небесною стеной, И там, где скаты гор в бессмертном изваяньи Застыли навсегда под божеской рукой, — Везде поэт, как царь, как гордый царь в изгнаньи, Томится мощною душой… Он носит мир в душе прекраснее и шире. Над ним он властвует, как вдохновенный бог, А здесь, в толпе людской, в слепом подлунном мир Он только раб тревог… И душно здесь ему, и больно пресмыкаться… Он любит солнце грез, он ненавидит тьму, Он хочет властвовать, он хочет наслаждаться Не покоряясь ничему. Он хочет взмахом крыл разбить земные цепи. Оставить мрак земной в наследие глупцам… Со стрелами зарниц блуждать в небесной стел И приобщаться к божествам!
Про поэзию
Михаил Анчаров
Снега, снега… Но опускается Огромный желтый шар небес. И что-то в каждом откликается — Равно с молитвой или без.Борьба с поэзией… А стоит ли? И нет ли здесь, друзья, греха? Ведь небеса закат развесили И подпускают петуха.О этот город! В этом городе Метро — до самых Лужников. Двадцатый век лелеет бороды И гонит старых должников.Ты весь в космическом сиянии: Не то заснул, не то горишь — Передовой, как марсианин, Провинциальный, как Париж.В кредит не верит и в поэзию, Ничьим слезам, ничьей беде — Москва ничьим словам не верит, А верит всякой ерунде.За сном в музеях и картинами, За подворотнями в моче, За окнами и за квартирами Встает мирок… Но он ничей!Он общий, он для всех открытый, Он полон пряной мельтешни, Он словно общее корыто: Приди и ешь, коль не стошнит!А не стошнит — так, значит, смелый Попался парень-любодей. Поэзия такое дело — Она для правильных людей.
Три века поэтов
Петр Вяземский
Когда поэт еще невинен был, Он про себя иль на ухо подруге, Счастливец, пел на воле, на досуге И на заказ стихами не служил. Век золотой! Тебя уж нет в помине, И ты идешь за баснословный ныне. Тут век другой настал вослед ему. Поэт стал горд, стал данник общежитью, Мечты свои он подчинил уму, Не вышнему, земному внял наитью И начал петь, мешая с правдой ложь, Высоких дам и маленьких вельмож. Им понукал и чуждый, и знакомый; Уж сын небес — гостинный человек: Тут в казнь ему напущены альбомы, И этот век — серебряный был век. Урок не впрок: всё суетней, всё ниже, Всё от себя подале, к людям ближе, Поэт совсем был поглощен толпой, И неба знак смыт светскою волной. Не отделен поэт на пестрых сходках От торгашей игрушек, леденцов, От пленников в раскрашенных колодках, От гаеров, фигляров, крикунов. Вопль совести, упреки бесполезны; Поэт заснул в губительном чаду, Тут на него напущен век железный С бичом своим, в несчастную чреду. Лишился он последней благодати; Со всех сторон, и кстати и некстати, В сто голосов звучит в его ушах: «Пожалуйте стихи в мой альманах!» Бедняк поэт черкнет ли что от скуки — За ним, пред ним уж Бриарей сторукий, Сей хищник рифм, сей альманашный бес, Хватает всё, и, жертва вечных страхов, По лютости разгневанных небес, Поэт в сей век — оброчник альманахов.
Поэзия
Владимир Бенедиктов
Поэзия! Нет, — ты не чадо мира; Наш дольный мир родить тебя не мог: Среди пучин предвечного эфира В день творчества в тебя облекся бог: Возникла ты до нашего начала, Ты в семенах хаоса началась, В великом ты «да будет» прозвучала И в дивном «бысть» всемирно разлилась, — И взятому под божию опеку, Средь райских грез первых дней весны, Ты первому явилась человеку В лице небес, природы и жены. От звездного нисшедшая чертога К жильцу земли, в младенческой тиши, Прямым была ты отраженьем бога В его очах и в зеркале души. Готовую нашли тебя народы. Ты — лучший дар, алмаз в венце даров, Сладчайший звук в симфонии природы, Разыгранный оркестром всех миров. Пал человек, но и в его паденьи Все с небом ты стоишь лицом к лицу: Созданья ты к создателю стремленье, Живой порыв творения к творцу. Тобою полн, смотря на мир плачевный, На этот мир, подавленный грехом, Поэт и царь державно-псалмопевный, Гремел Давид пророческим стихом, И таинством любви и искупленья Сказалась ты всем земнородным вновь, Когда омыть вину грехопаденья Должна была святого агнца кровь. Внушала ты евангелистам строфы, Достойные учеников Христа, Когда на мир от высоты Голгофы Повеяло дыхание креста. И в наши дни, Адама бедных внуков Будя сердца, чаруя взор и слух, Ты, водворясь в мир красок, форм и звуков, Из дольней тьмы их исторгаешь дух И служишь им заветной с небом связью: В твоем огне художнику дано Лик божества писать цветною грязью И молнии кидать на полотно. Скульптор, к твоей допущенный святыне, Вдруг восстает, могуществом дыша, — И в земляной бездушной глыбе, в глине И мраморе горит его душа. Ты в зодчестве возносишь камень свода Под звездный свод — к властителю стихий И в светлый храм грядут толпы народа, Фронтон гласит: «Благословен грядый!» Из уст певца течет, благовествуя, Как колокол гудящий, твой глагол, И царственно ты блещешь, торжествуя, Твой скипетр — мысль, а сердце — твой престол. Порою ты безмолвствуешь в раздумьи, Когда кругом всемирный поднят шум; Порой в своем пифическом безумьи Ты видишь то, чего не видит ум. На истину ты взором неподкупным Устремлена, но блеск ее лучей, Чтоб умягчить и нам явить доступным Для заспанных, болезненных очей, Его дробишь в своей ты чудной призме И, радуги кидая с высоты, В своих мечтах, в бреду, в сомнамбулизме Возносишься до провоззренья ты. Магнитный сон пройдет — и пробужденье Твое, поэт, печально и темно, И видишь ты свое произведенье, Не помня, как оно совершено.
Стихотворение это
Владимир Владимирович Маяковский
Стихотворение это — одинаково полезно и для редактора и для поэтов. Всем товарищам по ремеслу: несколько идей о «прожигании глаголами сердец людей». Что поэзия?! Пустяк. Шутка. А мне от этих шуточек жутко. Мысленным оком окидывая Федерацию — готов от боли визжать и драться я. Во всей округе — тысяч двадцать поэтов изогнулися в дуги. От жизни сидячей высохли в жгут. Изголодались. С локтями голыми. Но денно и нощно жгут и жгут сердца неповинных людей «глаголами». Написал. Готово. Спрашивается — прожёг? Прожёг! И сердце и даже бок. Только поймут ли поэтические стада, что сердца сгорают — исключительно со стыда. Посудите: сидит какой-нибудь верзила (мало ли слов в России есть?!). А он вытягивает, как булавку из ила, пустяк, который полегше зарифмоплесть. А много ль в языке такой чуши, чтоб сама колокольчиком лезла в уши?!! Выберет… и опять отчесывает вычески, чтоб образ был «классический», «поэтический». Вычешут… и опять кряхтят они: любят ямбы редактора лающиеся. А попробуй в ямб пойди и запихни какое-нибудь слово, например, «млекопитающееся». Потеют как следует над большим листом. А только сбоку на узеньком клочочке коротенькие строчки растянулись глистом. А остальное — одни запятые да точки. Хороший язык взял да и искрошил, зря только на обучение тратились гроши. В редакции поэтов банда такая, что у редактора хронический разлив жёлчи. Банду локтями, дверями толкают, курьер орет: «Набилось сволочи!» Не от мира сего — стоят молча. Поэту в редкость удачи лучи. Разве что редактор заталмудится слишком, и врасплох удастся ему всучить какую-нибудь позапрошлогоднюю залежавшуюся «веснишку». И, наконец, выпускающий, над чушью фыркая, режет набранное мелким петитиком и затыкает стихами дырку за дыркой, на горе родителям и на радость критикам. И лезут за прибавками наборщик и наборщица. Оно понятно — набирают и морщатся. У меня решение одно отлежалось: помочь людям. А то жалость! (Особенно предложение пригодилось к весне б, когда стихом зачитывается весь нэп.) Я не против такой поэзии. Отнюдь. Весною тянет на меланхолическую нудь. Но долой рукоделие! Что может быть старей кустарей?! Как мастер этого дела (ко мне не прицепитесь) сообщу вам об универсальном рецепте-с. (Новость та, что моими мерами поэты заменяются редакционными курьерами.) Рецепт (Правила простые совсем: всего — семь.) Берутся классики, свертываются в трубку и пропускаются через мясорубку. Что получится, то откидывают на решето. Откинутое выставляется на вольный дух. (Смотри, чтоб на «образы» не насело мух!) Просушиваемое перетряхивается еле (чтоб мягкие знаки чересчур не затвердели). Сушится (чтоб не успело перевечниться) и сыпется в машину: обыкновенная перечница. Затем раскладывается под машиной липкая бумага (для ловли мушиной). Теперь просто: верти ручку, да смотри, чтоб рифмы не сбились в кучку! (Чтоб «кровь» к «любовь», «тень» ко «дню», чтоб шли аккуратненько одна через одну.) Полученное вынь и… готово к употреблению: к чтению, к декламированию, к пению. А чтоб поэтов от безработной меланхолии вылечить, чтоб их не тянуло портить бумажки, отобрать их от добрейшего Анатолия Васильича и передать товарищу Семашке.
Другие стихи этого автора
Всего: 614Как древняя ликующая слава
Георгий Иванов
Как древняя ликующая слава, Плывут и пламенеют облака, И ангел с крепости Петра и Павла Глядит сквозь них — в грядущие века.Но ясен взор — и неизвестно, что там — Какие сны, закаты города — На смену этим блеклым позолотам — Какая ночь настанет навсегда?
Я тебя не вспоминаю
Георгий Иванов
Я тебя не вспоминаю, Для чего мне вспоминать? Это только то, что знаю, Только то, что можно знать. Край земли. Полоска дыма Тянет в небо, не спеша. Одинока, нелюдима Вьется ласточкой душа. Край земли. За синим краем Вечности пустая гладь. То, чего мы не узнаем, То, чего не нужно знать. Если я скажу, что знаю, Ты поверишь. Я солгу. Я тебя не вспоминаю, Не хочу и не могу. Но люблю тебя, как прежде, Может быть, еще нежней, Бессердечней, безнадежней В пустоте, в тумане дней.
Я не любим никем
Георгий Иванов
Я не любим никем! Пустая осень! Нагие ветки средь лимонной мглы; А за киотом дряхлые колосья Висят, пропылены и тяжелы. Я ненавижу полумглу сырую Осенних чувств и бред гоню, как сон. Я щеточкою ногти полирую И слушаю старинный полифон. Фальшивит нежно музыка глухая О счастии несбыточных людей У озера, где, вод не колыхая, Скользят стада бездушных лебедей.
Я научился
Георгий Иванов
Я научился понемногу Шагать со всеми — рядом, в ногу. По пустякам не волноваться И правилам повиноваться.Встают — встаю. Садятся — сяду. Стозначный помню номер свой. Лояльно благодарен Аду За звёздный кров над головой.
Я люблю эти снежные горы
Георгий Иванов
Я люблю эти снежные горы На краю мировой пустоты. Я люблю эти синие взоры, Где, как свет, отражаешься ты. Но в бессмысленной этой отчизне Я понять ничего не могу. Только призраки молят о жизни; Только розы цветут на снегу, Только линия вьется кривая, Торжествуя над снежно-прямой, И шумит чепуха мировая, Ударяясь в гранит мировой.
Я в жаркий полдень разлюбил
Георгий Иванов
Я в жаркий полдень разлюбил Природы сонной колыханье, И ветра знойное дыханье, И моря равнодушный пыл. Вступив на берег меловой, Рыбак бросает невод свой, Кирпичной, крепкою ладонью Пот отирает трудовой. Но взору, что зеленых глыб Отливам медным внемлет праздно, Природа юга безобразна, Как одурь этих сонных рыб. Прибоя белая черта, Шар низкорослого куста, В ведре с дымящейся водою Последний, слабый всплеск хвоста!.. Ночь! Скоро ли поглотит мир Твоя бессонная утроба? Но длится полдень, зреет злоба, И ослепителен эфир.
Цвета луны и вянущей малины
Георгий Иванов
Цвета луны и вянущей малины — Твои, закат и тление — твои, Тревожит ветр пустынные долины, И, замерзая, пенятся ручьи. И лишь порой, звеня колокольцами, Продребезжит зеленая дуга. И лишь порой за дальними стволами Собачий лай, охотничьи рога. И снова тишь… Печально и жестоко Безмолвствует холодная заря. И в воздухе разносится широко Мертвящее дыханье октября.
Эмалевый крестик в петлице
Георгий Иванов
Эмалевый крестик в петлице И серой тужурки сукно… Какие печальные лица И как это было давно. Какие прекрасные лица И как безнадежно бледны — Наследник, императрица, Четыре великих княжны…
В широких окнах сельский вид
Георгий Иванов
В широких окнах сельский вид, У синих стен простые кресла, И пол некрашеный скрипит, И радость тихая воскресла. Вновь одиночество со мной… Поэзии раскрылись соты, Пленяют милой стариной Потертой кожи переплеты. Шагаю тихо взад, вперед, Гляжу на светлый луч заката. Мне улыбается Эрот С фарфорового циферблата. Струится сумрак голубой, И наступает вечер длинный: Тускнеет Наварринский бой На литографии старинной. Легки оковы бытия… Так, не томясь и не скучая, Всю жизнь свою провёл бы я За Пушкиным и чашкой чая.
Хорошо, что нет Царя
Георгий Иванов
Хорошо, что нет Царя. Хорошо, что нет России. Хорошо, что Бога нет. Только желтая заря, Только звезды ледяные, Только миллионы лет. Хорошо — что никого, Хорошо — что ничего, Так черно и так мертво, Что мертвее быть не может И чернее не бывать, Что никто нам не поможет И не надо помогать.
Последний поцелуй холодных губ
Георгий Иванов
Уже бежит полночная прохлада, И первый луч затрепетал в листах, И месяца погасшая лампада Дымится, пропадая в облаках.Рассветный час! Урочный час разлуки! Шумит влюбленных приютивший дуб, Последний раз соединились руки, Последний поцелуй холодных губ.Да! Хороши классические зори, Когда валы на мрамор ступеней Бросает взволновавшееся море И чайки вьются и дышать вольней!Но я люблю лучи иной Авроры, Которой расцветать не суждено: Туманный луч, позолотивший горы, И дальний вид в широкое окно.Дымится роща от дождя сырая, На кровле мельницы кричит петух, И, жалобно на дудочке играя, Бредет за стадом маленький пастух.
Увяданьем еле тронут
Георгий Иванов
Увяданьем еле тронут Мир печальный и прекрасный, Паруса плывут и тонут, Голоса зовут и гаснут. Как звезда — фонарь качает. Без следа — в туман разлуки. Навсегда?— не отвечает, Лишь протягивает руки — Ближе к снегу, к белой пене, Ближе к звездам, ближе к дому… …И растут ночные тени, И скользят ночные тени По лицу уже чужому.