На что уходит жизнь

Апрель сосульки отливает, вычеканивает, и воздух щелкающий так поголубел, а у меня гаражный сторож выцыганивает на опохмел. И бульканье ручья под ледяною корочкой, в которую окурок чей-то врос, и ель апрельская со снежною оборочкой, попавшая за шиворот иголочкой, и хор грачей своей чумной скороговорочкой все задает вопрос, в котором все вопросы вдруг сошлись: на что уходит жизнь? Действительно, на что? На что она уходит? Ответь мне, сторож гаража!.. Да ты глухой, дед? А может быть, не более ты глух, чем воспитавшие симфониями слух? Мы часто глухи к дальним. Глухи к ближним, особенно, когда из них все выжмем. С друзьями говорим, но их не слышим, свои слова считая самым высшим. Пока она жива, к любимой глухи, — услышим лишь предсмертный хрип старухи. Мы совесть сделали нарочно глуховатой. Мы совести забили уши ватой, — так легче ей прослыть невиноватой. А сколько времени ушло когда-то в прошлом на забивание ушей себе и прочим! Смерть вынет вату, но ушей не будет. Не слышат черепа. Их Бог рассудит. Ты в бывшем ухе, червь, не копошись! На что уходит жизнь? Мир в гонке роковой вооружений, так глух он к булькотне земных брожений, к ручьям в апрельской гонке безоружности в их кажущейся детскости, ненужности. Не умирай, природа, продержись! На что уходит жизнь? Нас оглушили войн проклятых взрывы. Не будем глухи к мертвым, к тем, кто живы. Сраститесь, раны! Кровь под кожу брызнь! На что уходит жизнь? Уходит жизнь на славу нашу ложную. В бесславье слава вырастет потом. Уходит жизнь на что-то внешне сложное, но вдруг окажется простейшим воровством. Уходит жизнь на что-то внешне скромное, но скромных трусов надо бы под суд! На мелочи, казалось бы, бескровные. Но мелочи кровавы. Кровь сосут. Мы станем все когда-нибудь бестелостью, но как нам душу упасти суметь? Уж если умирать — мне знать хотелось бы: на что уходит смерть?