Монолог Тиля Уленшпигеля

Я человек — вот мой дворянский титул. Я, может быть, легенда, может, быль. Меня когда-то называли Тилем, и до сих пор я тот же самый Тиль.

У церкви я всегда бродил в опальных и доверяться богу не привык. Средь верующих, то есть ненормальных, я был нормальный, то есть еретик.

Я не хотел кому-то петь в угоду и получать подачки от казны. Я был нормальный — я любил свободу и ненавидел плахи и костры.

И я шептал своей любимой — Неле под крики жаворонка на заре: «Как может бог спокойным быть на небе, Пока убийцы ходят по земле?»

И я искал убийц… Я стал за бога. Я с детства был смиренней голубиц, но у меня теперь была забота — казнить своими песнями убийц.

Мои дела частенько были плохи, а вы торжествовали, подлецы, но с шутовского колпака эпохи слетали к чёрту, словно бубенцы.

Со мной пришлось немало повозиться, но не попал я на сковороду, а вельзевулы бывших инквизиций на личном сале жарятся в аду.

Я был сражён, повешен и расстрелян, на дыбу вздёрнут, сварен в кипятке, но оставался тем же менестрелем, шагающим по свету налегке.

Меня хватали вновь, искореняли. Убийцы дело знали назубок, как в подземельях при Эскуриале, в концлагерях, придуманных дай бог!

Гудели печи смерти, не стихая. Мой пепел ворошила кочерга. Но, дымом восходя из труб Дахау, живым я опускался на луга.

Смеясь над смертью — старой проституткой, я на траве плясал, как дождь грибной, с волынкою, кизиловою дудкой, с гармошкою трёхрядной и губной.

Качаясь тяжко, чёрные от гари, по мне звонили все колокола, не зная, что, убитый в Бабьем Яре, я выбрался сквозь мёртвые тела.

И, словно мои преданные гёзы, напоминая мне о палачах, за мною шли каштаны и берёзы, и птицы пели на моих плечах.

Мне кое с кем хотелось расквитаться. Не мог лежать я в пепле и золе. Грешно в земле убитым оставаться, пока убийцы ходят по земле!

Мне не до звёзд, не до весенней сини, когда стучат мне чьи-то костыли, что снова в силе те, кто доносили, допрашивали, мучили и жгли.

Да, палачи, конечно, постарели, но всё-таки я знаю, старый гёз, — нет истеченья срокам преступлений, как нет оплаты крови или слёз.

По всем асфальтам в поиске бессонном я костылями гневно грохочу и, всматриваясь в лица, по вагонам на четырёх подшипниках качу.

И я ищу, ищу, не отдыхая, ищу я и при свете, и во мгле… Трубите, трубы грозные Дахау, пока убийцы ходят по Земле!

И Вы из пепла мёртвого восстаньте, укрытые расползшимся тряпьём, задушенные женщины и старцы, идём искать душителей, идём!

Восстаньте же, замученные дети, среди людей ищите нелюдей, и мантии судейские наденьте от имени всех будущих детей!

Пускай в аду давно уже набито, там явно не хватает «ряда лиц», и песней поднимаю я убитых, и песней их зову искать убийц!

От имени Земли и всех галактик, от имени всех вдов и матерей я обвиняю! Кто я? Я голландец. Я русский. Я француз. Поляк. Еврей.

Я человек — вот мой дворянский титул. Я, может быть, легенда, может, быль. Меня когда-то называли Тилем, и до сих пор — я тот же самый Тиль.

И посреди двадцатого столетья я слышу — кто-то стонет и кричит. Чем больше я живу на белом свете, тем больше пепла в сердце мне стучит!