Тема

Андрей Андреевич Вознесенский

Жизнь вдохните в школьницу лежащую! Дозы газа, веры и стыда. И чеченка, губы облизавшая, не успела. Двух цивилизаций не соединила провода.

Два навстречу мчащихся состава. Машинист сигает на ходу! В толпах душ, рванувшихся к астралу, в Конце света, как Тебя найду?!

Что творится!.. Может, ложь стокгольмская права, если убиенному убийца пишет в Рай ведущие слова?!

Нет страданья в оправданье тяги, отвергающей дар Божий — жизнь. Даже в «Бухенвальде» и в ГУЛАГе не было самоубийств.

Чудо жизни, земляничное, грибное — выше политичных эскапад. Оркестровой ямой выгребною музыку в дерьме не закопать!

Победили? Но гнетёт нас что-то, что ещё не поняли в себе: смысл октябрьского переворота. Некое смеркание в судьбе. (У американцев — в сентябре.)

Если кто-то и домой вернулся и тусуется по вечерам — всё равно душой перевернулся. Всё равно он остаётся там.

Христиане и магометане. Два народа вдавлены в «Норд-Ост». Сокрушённо разведёт руками Магометом признаваемый Христос.

Он враждующих соединил руками в новую Столетнюю войну, ненависть собою замыкая… В землю ток уходит по Нему.

Похожие по настроению

На границе между Перимской и Феотирской церковью

Андрей Белый

(см. Откр. Иоанна) 1 Редеет с востока неверная тень… Улыбкой цветет наплывающий день… А там, над зарею, высоко, высоко Денницы стоит лучезарное око. И светит на фоне небес голубом, Сверкая серебряно-белым лучом… 2 Великий полудень… как прежде, я царь… И мне воздвигают, как прежде, алтарь… И жаждущих толпы стекаются снова… И ждут от царя всепобедного слова… На троне тяжелом сижу — полубог, — . . . . . . . . . . . . . . . На кудри возложен огнистый венок, Как кровь, на парче моей бетой рубины! На грудь и на плечи ложатся седины, Алмаз серебрится в кудрях, как роса . . . . . . . . . . . . . . . Над храмом темней и темней небеса… 3 Как Бог, восседаю на троне моем, Сердца прожигаю лучистым огнем, Зову, вызываю я Нового Духа, Как гром и как буря, те речи для слуха. Мой жрец седовласый, кадилом звеня, Ко мне подошел и кадит на меня… И я продолжаю сзывать в фимиаме И шепот, и ропот, и вздохи во храме… Мой жрец седовласый в испуге дрожит, Снимает венец и из храма бежит… 4 Над морем погасла заря золотая — Над лесом восходит луна огневая… Над храмом простерта туманная ночь. …Я кончил. И толпы отхлынули прочь. . . . . . . . . . . . . . . . Один я, как прежде!.. Один и покинут. Венец мой огнистый на брови надвинут… Стою, потрясая железным жезлом… Погасли лампады во храме моем…

Возмездие

Андрей Белый

Посвящается Эллису1 Пусть вокруг свищет ветер сердитый, облака проползают у ног. Я блуждаю в горах, — позабытый, в тишине замолчавший пророк. Горький вздох полусонного кедра. Грустный шепот: «Неси же свой крест…» Черный бархат истыкан так щедро бесконечностью огненных звезд. Великан, запахнувшийся в тучу, как утес, мне грозится сквозь мглу. Я кричу, что осилю все кручи, не отдам себя в жертву я злу. 2 И всё выше и выше всхожу я. И всё легче и легче дышать. Крутизны и провалы минуя, начинаю протяжно взывать. Се, кричу вдохновенный и дикий: «Иммануил грядет! С нами Бог!» Но оттуда, где хаос великий, раздается озлобленный вздох. И опять я подкошен кручиной. Еще радостный день не настал. Слишком рано я встал над низиной, слишком рано я к спящим воззвал. И бегут уж с надеждою жгучей на безумные крики мои, но стою я, как идол. над кручей, раздирая одежды свои. 3 Там… в низинах… ждут с верой денницу. Жизнь мрачна и печальна, как гроб. Облеките меня в багряницу! Пусть вонзаются тернии в лоб. Острым тернием лоб увенчайте! Обманул я вас песнью своей. Распинайте меня, распинайте. Знаю жаждете крови моей. Нa кресте пригвожден. Умираю. На щеках застывает слеза. Кто-то, Милый, мне шепчет: «Я знаю», поцелуем смыкает глаза. Ах, я знаю — средь образов горных пропадет сиротливой мечтой, лишь умру, — стая воронов черных, что кружилась всю жизнь надо мной. Пригвожденный к кресту, умираю. На щеках застывает слеза. Кто-то, Милый, мне шепчет: «Я знаю». Поцелуем смыкает уста. 4 Черный бархат, усеянный щедро миллионами огненных звезд. Сонный вздох одинокого кедра. Тишина и безлюдье окрест.

Сложи атлас, школярка шалая

Андрей Андреевич Вознесенский

Сложи атлас, школярка шалая,- мне шутить с тобою легко,- чтоб Восточное полушарие на Западное легло.Совместятся горы и воды, Колокольный Великий Иван, будто в ножны, войдет в колодец, из которого пил Магеллан.Как две раковины, стадионы, мексиканский и Лужники, сложат каменные ладони в аплодирующие хлопки.Вот зачем эти люди и зданья не умеют унять тоски — доски, вырванные с гвоздями от какой-то иной доски.А когда я чуть захмелею и прошвыриваюсь на канал, с неба колят верхушками ели, чтобы плечи не подымал.Я нашел отпечаток шины на ванкуверской мостовой перевернутой нашей машины, что разбилась под Алма-Атой.И висят как летучие мыши, надо мною вниз головой — времена, домишки и мысли, где живали и мы с тобой.Нам рукою помашет хиппи, Вспыхнет пуговкою обшлаг. Из плеча — как черная скрипка крикнет гамлетовский рукав.

Постскриптум

Андрей Андреевич Вознесенский

Двадцатилетнюю несут — наверно, в Рай? За что заплатим новыми «Норд-Остами»? О, Господи, Ты нас не покидай! Хотя бы Ты не покидай нас, Господи!

Разные книги

Андрей Андреевич Вознесенский

Бог наполнил Библию страшными вещами, варианты гибели людям возвещая.Это продолжалось болью безответной, — беззаветной жалостью Нового Завета.Зависти реликтовые после отзовутся завистью религий, войн и революций.Вечностью застукана, тлением оставлена, вещая преступность Ленина и Сталина.Новогодние прогулки с СексомПопискивает комарик, плывёт в Новый год кровать. Оставив меня кемарить, пошёл мой Секс погулять.По барам, местам приватным, по бабам, что станут “экс”. Пугая экспроприаторов, пошёл погулять мой Секс.По-гоголевски про нос он, пел песенку, муча плебс, с невыветрившимся прононсом, как будто Григорий Лепс.Перекликаясь саксами, собой друг друга дразня, с четвероногими сексами прогуливаются друзья.На набережной Стикса фонари принимают душ. Тень от моего Секса доходит до Мулен-Руж!Такая страшная сила меня по миру несла — сублимированная Россия, Евангелие от Козла.Рождаясь и подыхая, качающийся, вознесён, с тобой на одном дыхании кончающий стадион.В год Новый — былые выгоды. За выдохом следует вдох. Из жизни, увы, нет выхода. И женщина — только вход.Расстреливающий осекся. Расстреливаемому — под зад. Вы видели моего Рекса? На место, мой Рекс, назад!

Монолог бывшего попа, ставшего боцманом на Лене

Евгений Александрович Евтушенко

Я был наивный инок. Целью мнил одноверность на Руси и обличал пороки церкви, но церковь — боже упаси!От всех попов, что так убого людей морочили простых, старался выручить я бога, но — богохульником прослыл.«Не так ты веришь!»— загалдели, мне отлучением грозя, как будто тайною владели — как можно верить, как нельзя.Но я сквозь внешнюю железность у них внутри узрел червей. Всегда в чужую душу лезут за неимением своей.О, лишь от страха монолитны они, прогнившие давно. Меняются митрополиты, но вечно среднее звено.И выбивали изощренно попы, попята день за днем наивность веры, как из чрева ребенка, грязным сапогом.И я учуял запах скверны, проникший в самый идеал. Всегда в предписанности веры безверье тех, кто предписал.И понял я: ложь исходила не от ошибок испокон, а от хоругвей, из кадила, из глубины самих икон.Служите службою исправной, а я не с вамп — я убег. Был раньше бог моею правдой, но только правда — это бог!Я ухожу в тебя, Россия, жизнь за судьбу благодаря, счастливый, вольный поп-расстрига из лживого монастыря.И я теперь на Лене боцман, и хорошо мне здесь до слез, и в отношенья мои с богом здесь никакой не лезет пес.Я верю в звезды, женщин, травы, в штурвал и кореша плечо. Я верю в Родину и правду… На кой — во что-нибудь еще?!Живые люди — мне иконы. Я с работягами в ладу, но я коленопреклоненно им не молюсь. Я их люблю.И с верой истинной, без выгод, что есть, была и будет Русь, когда никто меня не видит, я потихонечку крещусь.

Потеря

Евгений Александрович Евтушенко

Потеряла Россия в России Россию. Она ищет себя, как иголку в стогу, как слепая старуха, бессмысленно руки раскинув, с причитаньями ищет буренку свою на лугу. Мы сжигали иконы свои. Мы не верили собственным книгам. Мы умели сражаться лишь с пришлой бедой. Неужели не выжили мы лишь под собственным игом, сами став для себя хуже, чем чужеземной ордой? Неужели нам жить суждено то в маниловском, молью побитом халате, то в тулупчике заячьем драном с плеча Пугача? Неужели припадочность — это и есть наш характер, то припадки гордыни, то самооплева — и все сгоряча? Медный бунт, соляной и картофельный — это как сон безопасный. Бунт сплошной — вот что Кремль сотрясает сегодня, как будто прибой. Неужели единственный русский наш выбор злосчастный — это или опричнина или разбой? Самозванство сплошное. Сплошные вокруг атаманы. Мы запутались, чьи имена и знамена несем, и такие туманы в башках на Руси, растуманы, что неправы все сразу, и все виноваты во всем. Мы в туманах таких по колено в крови набродились. Хватит, Боже, наказывать нас. Ты нас лучше прости, пожалей. Неужели мы вымерли? Или еще не родились? Мы рождаемся снова, а снова рождаться — еще тяжелей.

Поэт

Евгений Александрович Евтушенко

Предощущение стиха у настоящего поэта есть ощущение греха, что совершен когда-то, где-то.Пусть совершен тот грех не им — себя считает он повинным, настолько с племенем земным он сросся чувством пуповины.И он по свету, сам не свой, бежит от славы и восторга всегда с повинной головой, но только — поднятой высоко.Потери мира и войны, любая сломанная ветка в нем вырастают до вины, его вины — не просто века.И жизнь своя ему страшна. Она грешным-грешна подавно. Любая женщина — вина, дар без возможности отдарка.Поэтом вечно движет стыд, его кидая в необъятность, и он костьми мосты мостит, оплачивая неоплатность.А там, а там, в конце пути, который есть, куда ни денься, он скажет: «Господи, прости…» — на это даже не надеясь.И дух от плоти отойдет, и — в пекло, раем не прельщенный, прощенный господом, да вот самим собою не прощенный…

Второе пришествие

Игорь Северянин

Я не к «союзникам» свое направлю слово Победоносное, как все мои слова, Не реставрации я требую былого, — Я, в Небо верящий, Его жду торжества. Для вас союзники — романские державы И англосакские, Иное — для меня. Враги — все темные, чьи чувства зло-шершавы, Друзья — все светлые, кто светозарней дня. Не чернодушных, белотелых генералов, Не интервенцию зову на помощь я, И не дождется от поэта мадригалов Мир, согрешающий стеня и трепеща. Не бичевать хочу народ родной мой росский, В его правителей пращи я не мечу. Кто с лаской тихою помыслил о березке, За здравье родины затеплил тот свечу. И столько ясности в уме, и столько грусти В душе, что, с верой осенив себя крестом, Я к человечеству взываю из запустья: — Внемлите: борется Антихрист со Христом! Они не в личностях, не в двух отдельных людях: Весь мир раздвоился, — неравных части две. Пора забыть об обвиняемых, о судьях, Пора глаза поднять к надземной синеве! Не только родина, — вселенная погрязла В корыстолюбии и всех земных грехах, Не только Русь антихристическая язва Постигла всем другим краям на смертный страх. Пристрастно веровать, что «белое» есть бело, Что красно — «красное», что «черное» — черно: Не только «белая» рука от зверств робела, Не только «красная» из мести жгла зерно. Ведь зло вселяется не только в хулигана, Но зачастуя и в особу короля. Не только Русь одна, — весь мир живет погано, И тяготится человечеством земля. Грехом Антихриста всемирье одержимо… Как богохульствуют похабные уста! Под смрадным хаосом вселенского режима Кто исповедует в душе своей Христа? Их мало — благостных, невинных и блаженных, Природу любящих, незлобивых душой, Религиозных и, как солнце, вдохновенных, — Их мало, избранных, а мир такой большой!.. Христос в младенчестве, Антихрист — в зрелой силе: Борьба неравная, но в ней растет Христос. Устройте жизнь свою по образу идиллий! Стремитесь, светлые, чтоб в душах он возрос! Остановите же скорей кровопролитье И перековывайте меч на мирный плуг, Иначе страшные готовятся событья, Иначе Дьяволу сомкнуть удастся круг! Культура новая заменит пусть гнилую, Сознанье космоса — не кепка апаша… С благословением я пажити целую! Долой бездушное! Да здравствует Душа!

На дне преисподней

Максимилиан Александрович Волошин

С каждым днем все диче и все глуше Мертвенная цепенеет ночь. Смрадный ветр, как свечи, жизни тушит: Ни позвать, ни крикнуть, ни помочь. Темен жребий русского поэта: Неисповедимый рок ведет Пушкина под дуло пистолета, Достоевского на эшафот. Может быть, такой же жребий выну, Горькая детоубийца, — Русь! И на дне твоих подвалов сгину, Иль в кровавой луже поскользнусь, — Но твоей Голгофы не покину, От твоих могил не отрекусь. Доконает голод или злоба, Но судьбы не изберу иной: Умирать, так умирать с тобой И с тобой, как Лазарь, встать из гроба!

Другие стихи этого автора

Всего: 171

Ода сплетникам

Андрей Андреевич Вознесенский

Я сплавлю скважины замочные. Клевещущему — исполать. Все репутации подмочены. Трещи, трехспальная кровать! У, сплетники! У, их рассказы! Люблю их царственные рты, их уши, точно унитазы, непогрешимы и чисты. И версии урчат отчаянно в лабораториях ушей, что кот на даче у Ошанина сожрал соседских голубей, что гражданина А. в редиске накрыли с балериной Б… Я жил тогда в Новосибирске в блистанье сплетен о тебе. как пулеметы, телефоны меня косили наповал. И точно тенор — анемоны, я анонимки получал. Междугородные звонили. Их голос, пахнущий ванилью, шептал, что ты опять дуришь, что твой поклонник толст и рыж. Что таешь, таешь льдышкой тонкой в пожатье пышущих ручищ… Я возвращался. На Волхонке лежали черные ручьи. И все оказывалось шуткой, насквозь придуманной виной, и ты запахивала шубку и пахла снегом и весной. Так ложь становится гарантией твоей любви, твоей тоски… Орите, милые, горланьте!.. Да здравствуют клеветники! Смакуйте! Дергайтесь от тика! Но почему так страшно тихо? Тебя не судят, не винят, и телефоны не звонят…

Я двоюродная жена

Андрей Андреевич Вознесенский

Я — двоюродная жена. У тебя — жена родная! Я сейчас тебе нужна. Я тебя не осуждаю. У тебя и сын и сад. Ты, обняв меня за шею, поглядишь на циферблат — даже пикнуть не посмею. Поезжай ради Христа, где вы снятые в обнимку. Двоюродная сестра, застели ему простынку! Я от жалости забьюсь. Я куплю билет на поезд. В фотографию вопьюсь. И запрячу бритву в пояс.

Фиалки

Андрей Андреевич Вознесенский

Боги имеют хобби, бык подкатил к Европе. Пару веков спустя голубь родил Христа. Кто же сейчас в утробе? Молится Фишер Бобби. Вертинские вяжут (обе). У Джоконды улыбка портнишки, чтоб булавки во рту сжимать. Любитель гвоздик и флоксов в Майданеке сжег полглобуса. Нищий любит сберкнижки коллекционировать! Миров — как песчинок в Гоби! Как ни крути умишком, мы видим лишь божьи хобби, нам Главного не познать. Боги имеют слабости. Славный хочет бесславности. Бесславный хлопочет: «Ой бы, мне бы такое хобби!» Боги желают кесарева, кесарю нужно богово. Бунтарь в министерском кресле, монашка зубрит Набокова. А вера в руках у бойкого. Боги имеют баки — висят на башке пускай, как ручка под верхним баком, воду чтобы спускать. Не дергайте их, однако. Но что-то ведь есть в основе? Зачем в золотом ознобе ниспосланное с высот аистовое хобби женскую душу жмет? У бога ответов много, но главный: «Идите к богу!»… …Боги имеют хобби — уставши миры вращать, с лейкой, в садовой робе фиалки выращивать! А фиалки имеют хобби выращивать в людях грусть. Мужчины стыдятся скорби, поэтому отшучусь. «Зачем вас распяли, дядя?!» — «Чтоб в прятки водить, дитя. Люблю сквозь ладонь подглядывать в дырочку от гвоздя».

Триптих

Андрей Андреевич Вознесенский

Я сослан в себя я — Михайловское горят мои сосны смыкаютсяв лице моем мутном как зеркало смеркаются лоси и пергалыприрода в реке и во мне и где-то еще — извнетри красные солнца горят три рощи как стекла дрожаттри женщины брезжут в одной как матрешки — одна в другойодна меня любит смеется другая в ней птицей бьетсяа третья — та в уголок забилась как уголекона меня не простит она еще отомститмне светит ее лицо как со дна колодца — кольцо.

Торгуют арбузами

Андрей Андреевич Вознесенский

Москва завалена арбузами. Пахнуло волей без границ. И веет силой необузданной Оот возбужденных продавщиц.Палатки. Гвалт. Платки девчат. Хохочут. Сдачею стучат. Ножи и вырезок тузы. «Держи, хозяин, не тужи!»Кому кавун? Сейчас расколется! И так же сочны и вкусны Милиционерские околыши И мотороллер у стены.И так же весело и свойски, как те арбузы у ворот — земля мотается в авоське меридианов и широт!

Стриптиз

Андрей Андреевич Вознесенский

В ревю танцовщица раздевается, дуря… Реву?.. Или режут мне глаза прожектора? Шарф срывает, шаль срывает, мишуру. Как сдирают с апельсина кожуру. А в глазах тоска такая, как у птиц. Этот танец называется «стриптиз». Страшен танец. В баре лысины и свист, Как пиявки, глазки пьяниц налились. Этот рыжий, как обляпанный желтком, Пневматическим исходит молотком! Тот, как клоп — апоплексичен и страшон. Апокалипсисом воет саксофон! Проклинаю твой, Вселенная, масштаб! Марсианское сиянье на мостах, Проклинаю, обожая и дивясь. Проливная пляшет женщина под джаз!.. «Вы Америка?» — спрошу, как идиот. Она сядет, сигаретку разомнет. «Мальчик,— скажет,— ах, какой у вас акцент! Закажите мне мартини и абсент».

Стихи не пишутся, случаются

Андрей Андреевич Вознесенский

Стихи не пишутся — случаются, как чувства или же закат. Душа — слепая соучастница. Не написал — случилось так.

Стеклозавод

Андрей Андреевич Вознесенский

Сидят три девы-стеклодувши с шестами, полыми внутри. Их выдуваемые души горят, как бычьи пузыри.Душа имеет форму шара, имеет форму самовара. Душа — абстракт. Но в смысле формы она дает любую фору!Марине бы опохмелиться, но на губах ее горит душа пунцовая, как птица, которая не улетит!Нинель ушла от моториста. Душа высвобождает грудь, вся в предвкушенье материнства, чтоб накормить или вздохнуть.Уста Фаины из всех алгебр с трудом две буквы назовут, но с уст ее абстрактный ангел отряхивает изумруд!Дай дуну в дудку, постараюсь. Дай гостю душу показать. Моя душа не состоялась, из формы вырвалась опять.В век Скайлэба и Байконура смешна кустарность ремесла. О чем, Марина, ты вздохнула? И красный ландыш родился.Уходят люди и эпохи, но на прилавках хрусталя стоят их крохотные вздохи по три рубля, по два рубля…О чем, Марина, ты вздохнула? Не знаю. Тело упорхнуло. Душа, плененная в стекле, стенает на моем столе.

Сон

Андрей Андреевич Вознесенский

Мы снова встретились, и нас везла машина грузовая. Влюбились мы — в который раз. Но ты меня не узнавала. Ты привезла меня домой. Любила и любовь давала. Мы годы прожили с тобой, но ты меня не узнавала!

Сначала

Андрей Андреевич Вознесенский

Достигли ли почестей постных, рука ли гашетку нажала — в любое мгновенье не поздно, начните сначала! «Двенадцать» часы ваши пробили, но новые есть обороты. ваш поезд расшибся. Попробуйте летать самолетом! Вы к морю выходите запросто, спине вашей зябко и плоско, как будто отхвачено заступом и брошено к берегу пошлое. Не те вы учили алфавиты, не те вас кимвалы манили, иными их быть не заставите — ищите иные! Так Пушкин порвал бы, услышав, что не ядовиты анчары, великое четверостишье и начал сначала! Начните с бесславья, с безденежья. Злорадствует пусть и ревнует былая твоя и нездешняя — ищите иную. А прежняя будет товарищем. Не ссорьтесь. Она вам родная. Безумие с ней расставаться, однаковы прошлой любви не гоните, вы с ней поступите гуманно — как лошадь, ее пристрелите. Не выжить. Не надо обмана.

Смерть Шукшина

Андрей Андреевич Вознесенский

Хоронила Москва Шукшина, хоронила художника, то есть хоронила Москва мужика и активную совесть. Он лежал под цветами на треть, недоступный отныне. Он свою удивленную смерть предсказал всенародно в картине. В каждом городе он лежал на отвесных российских простынках. Называлось не кинозал — просто каждый пришел и простился. Он сегодняшним дням — как двойник. Когда зябко курил он чинарик, так же зябла, подняв воротник, вся страна в поездах и на нарах. Он хозяйственно понимал край как дом — где березы и хвойники. Занавесить бы черным Байкал, словно зеркало в доме покойника.

Сложи атлас, школярка шалая

Андрей Андреевич Вознесенский