Дамон! ты начал — продолжай, Кропай экспромты на досуге; Возьмись за гений свой: пиши, черти, марай; У пола нежного в бессменной будь услуге; Наполни вздохами растерзанную грудь; Ни вкусу не давай, ни разуму потачки — И в награждение любимцем куклы будь Или соперником собачки.
Похожие по настроению
Демон
Александр Александрович Блок
Иди, иди за мной - покорной И верною моей рабой. Я на сверкнувший гребень горный Взлечу уверенно с тобой. Я пронесу тебя над бездной, Ее бездонностью дразня. Твой будет ужас бесполезный - Лишь вдохновеньем для меня. Я от дождя эфирной пыли И от круженья охраню Всей силой мышц и сенью крылий И, вознося, не уроню. И на горах, в сверканьи белом, На незапятнанном лугу, Божественно-прекрасным телом Тебя я странно обожгу. Ты знаешь ли, какая малость Та человеческая ложь, Та грустная земная жалость, Что дикой страстью ты зовешь? Когда же вечер станет тише, И, околдованная мной, Ты полететь захочешь выше Пустыней неба огневой, - Да, я возьму тебя с собою И вознесу тебя туда, Где кажется земля звездою, Землею кажется звезда. И, онемев от удивленья, Ты у'зришь новые миры - Невероятные виденья, Создания моей игры... Дрожа от страха и бессилья, Тогда шепнешь ты: отпусти... И, распустив тихонько крылья, Я улыбнусь тебе: лети. И под божественной улыбкой, Уничтожаясь на лету, Ты полетишь, как камень зыбкий, В сияющую пустоту...
Конец демона
Анна Андреевна Ахматова
Словно Врубель наш вдохновенный, Лунный луч тот профиль чертил. И поведал ветер блаженный То, что Лермонтов утаил.
Дамон
Антон Антонович Дельвиг
(Идиллия) Вечернее солнце катилось по жаркому небу, И запад, слиянный с краями далекими моря, Готовый блестящего бога принять, загорался, В долинах, на холмах звучали пастушьи свирели; По холмам, долинам бежали стада и шумели; В прохладе и блеске катилися волны Алфея. Дамон, вдохновенный певец, добродетельный старец, Из хижины вышел и сел у дверей на пороге. Уж семьдесят раз он первыми розами лиру И длинные кудри свои украшал, воспевая На празднике пышном весны и веселье, и младость. А в юности зрелой камены его полюбили. Но старость, лишив его сил, убелив его кудри, Отнять не могла у него вдохновенного дара И светлой веселости: их добродетель хранила. И старец улыбкой и взором приветственным встретил Отвсюду бегущих к нему пастухов и пастушек. «Любезный Дамон, наш певец, добродетельный старец! Нам песню ты спой, веселую песню, — кричали, — Мы любим, после трудов и полдневного жара, В тени близ тебя отдыхать под веселые песни. Не сам ли ты пел, что внушенные музами песни На сердце больное, усталое веют прохладой, Которая слаще прохлады, из урны Алфея С рассветом лиющейся, слаще прохлады, лилеям Свежесть дающей росы, и вина векового, В амфорах хранимого дедами, внукам на радость? Что добрый? не так ли ты пел нам? Дамон улыбнулся. Он с юности ранней до позднего вечера жизни Ни в чем не отказывал девам и юношам милым. И как отказать? Убедительны, сладки их просьбы: В прекрасных устах и улыбка и речи прекрасны. Взглянул он на Хлою, перстом погрозил ей и молвил: «Смотри, чтоб не плакать! и ты попадешь в мою песню». Взял лиру, задумался, к солнцу лицом обратился, Ударил по струнам и начал хвалою бессмертным: **«Прекрасен твой дар, Аполлон, — вдохновенные мысли! Кого ты полюбишь, к тому и рано и поздно В смиренную хижину любят слетаться камены. О, Эрмий возвышен твой дар — убедительность речи! Ты двигаешь силою слова и разум и душу. Как ваших даров не хвалить, о Гимен, о Паллада! Что бедную жизнь услаждает? — Подруга и мудрость. Но выше, бесценней всего, Эрот и Киприда, Даяние ваше — красою цветущая младость! Красивы тюльпан и гвоздика и мак пурпур’овый, Ясмин и лилея красивы, но краше их роза; Приятны крылатых певцов сладкозвучные песни — Приятней полночное пенье твое, Филомела! Все ваши прекрасны дары, о бессмертные боги! Прекраснее всех красотою цветущая младость, Прекрасней, проходчивей всех. Пастухи и пастушки! Любовь с красотою не жители — гости земные, Блестят как роса, как роса и взлетают на небо. И тщетны без них нам и мудрость и дар убежденья! Крылатых гостей не прикличешь и лирой Орфея! Все, други, вы скажите скоро, как дед говорит ваш: Бывало, любили меня, а нынче не любят! Да вот и вчера… Что краснеешь ты, Хлоя? Взгляните, Взгляните на щеки ее: как шиповник алеют! Глядите, по ним две росинки, блестя, покатились! Не вправду ль тебе говорил я: смотри, чтоб не плакать! И ты попадешь в мою песню: сказал и исполню».** И все оглянулись на Хлою прекрасную. Хлоя Щеками горячими робко прижалась к подруге, И шепот веселый, шум в пастухах пробудила. Дамон, улыбаясь на шум их и шепот веселый, Громчей заиграл и запел веселей и быстрее: «Вчера, о друзья, у прохладной пещеры, где нимфы, Игривые дщери Алфея и ближних потоков, Расчесывать кудри зеленые любят сходиться И вторить со смехом и песням, и клятвам любовным, Там встретил я Хлою. «Старинушка добрый, спой песню», — Она мне сказала. — *«С охотой, пастушка, с охотой! Но даром я песен не пел никогда для пастушек; Сперва подари что-нибудь, я спою»*. — *«Что могу я Тебе подарить? Вот венок я сплела!»* — *«О, прекрасен, Красиво сплетен твой венок, но венка мне не надо»*. — «Свирелку возьми!» — *«Мне свирелку, красавица? Сам я Искусно клею их воском душистым»*. — *«Так что же Тебе подарю я? Возьмешь ли корзинку? Мне нынче Ее подарил мой отец, а, ты знаешь, корзинки Плетет он прекрасно. Но, дедушка, что же молчишь ты? Зачем головой ты качаешь? Иль этого мало? Возьми же в придачу ты ‘овцу любую!»* — *«Шалунья, Шалунья, не знать чем платят в твои годы за песни!»* — Чего же тебе?» — «Поцелуя». — «Чего?» — «Поцелуя!» — Как, этой безделицы?» — *«Ах за нее я отдал Не только венок и свирелку, корзинку и ‘овцу: Себя самого! Поцелуй же!»* — *«Ах, дедушка добрый! Все овцы мои разбежались; чтоб волк их не встретил, Прощай, побегу я за ними»*. — Сказала, и мигом, Как легкая серна, как нимфа дубравная скрылась. Взглянул я на кудри седые, вздохнул и промолвил: Цвет белый приятен пастушкам в нарциссах, в лилеях; А белые кудри пастушкам не милы. Вот, други, Вам песнь моя: весела ли судите вы сами». Умолк. Все хвалили веселую песню Дамона; А Хлоя дала поцелуй (так хотели пастушки) Седому слагателю песен игривых и сладких, И радость блеснула во взорах певца. Возвращаясь К своим шалашам пастухи и пастушки «О, боги, — Молились, — *пошлите вы нам добродетель и мудрость! Пусть весело встретим мы старость, подобно Дамону! Пусть так же без грусти, с улыбкою скажем: «Бывало любили меня, а нынче не любят!»»*
Памяти демона
Борис Леонидович Пастернак
Приходил по ночам В синеве ледника от Тамары. Парой крыл намечал, Где гудеть, где кончаться кошмару.Не рыдал, не сплетал Оголенных, исхлестанных, в шрамах. Уцелела плита За оградой грузинского храма.Как горбунья дурна, Под решеткою тень не кривлялась. У лампады зурна, Чуть дыша, о княжне не справлялась.Но сверканье рвалось В волосах, и, как фосфор, трещали. И не слышал колосс, Как седеет Кавказ за печалью.От окна на аршин, Пробирая шерстинки бурнуса, Клялся льдами вершин: Спи, подруга,- лавиной вернуся.
К Е. Ф. г-ну, убеждавшему меня написать ему что-нибудь. (Рушитель лености моей)
Денис Васильевич Давыдов
Рушитель лености моей, Оставь дремать меня в покое Среди моих беспечных дней; Позволь мне время золотое Заботами не возмущать! Я славы не хочу искать; Хочу покоиться всечасно, Лежа в постеле, размышлять И век лениться сладострастно!
Тончию
Гавриил Романович Державин
Бессмертный Тончи! ты мое Лицо в том, слышу, пишешь виде, В каком бы мастерство твое В Омире древнем, Аристиде, Сократе и Катоне ввек Потомков поздных удивляло; В сединах лысиной сияло, И в нем бы зрелся человек. Но лысина или парик, Но тога иль мундир кургузый Соделали, что ты велик? Нет! философия и музы; Они нас славными творят. О! если б осенял дух правый И освещал меня луч славы, — Пристал бы всякий мне наряд. Так, живописец-философ! Пиши меня в уборах чудных, Как знаешь ты; но лишь любовь Увековечь ко мне премудрых. А если слабости самим И величайшим людям сродны, Не позабудь во мне подобны, Чтоб зависть улыбалась им. Иль нет, ты лучше напиши Меня в натуре самой грубой: В жестокий мраз с огнем души, В косматой шапке, скутав шубой; Чтоб шел, природой лишь водим, Против погод, волн, гор кремнистых, В знак, что рожден в странах я льдистых, Что был прапращур мой Багрим. Не испугай жены, друзей, Придай мне нежности немного: Чтоб был я ласков для детей, Лишь в должности б судил всех строго; Чтоб жар кипел в моей крови, А очи мягкостью блистали; Красотки бы по мне вздыхали Хоть в платонической любви.
Демон
Игорь Северянин
Княжне Ар. Шахназаровой Кавказ! Я никогда не видел Твоих ущелий, рек и скал И на арабце, чуя гибель, В ущельях скользких не скакал. Но страстная волна Дарьяла В моей душе рождает гул; Мне сердце часто повторяло, Что порывается в аул. Там где-нибудь в грузинской сакле, Под стон унывной каманчи, Еще легенды не иссякли — Грез неистечные ключи, Мне верится, твои Тамары, О магнетический Кавказ, Еще волшбят в чинарах чары, Еще не кончили свой сказ… Еще не высохла Арагва, Еще не вымер Синодал, Но Демон пламенно и нагло Уж не возникнет между скал: Теперь, когда проник в Эдем он, Воссев на покоренный трон, Томится пресыщенный Демон, И ни о чем не грезит он…
Дантес
Леонид Алексеевич Филатов
Он был красив, как сто чертей, Любил животных и детей, Имел любовниц всех мастей И был со всеми мил… Да полно! Так ли уж права Жестокая молва, Швырнув в ответ ему слова: «Он Пушкина убил!..» Он навсегда покинул свет, И табаком засыпал след И даже плащ сменил на плед, Чтоб мир о нём забыл. Но где б он ни был тут и там – При нём стихал ребячий гам, и дети спрашивали мам: «Он Пушкина убил?» Как говорится, все течёт, любая память есть почёт, и потому на кой нам чёрт Гадать, каким он был?.. Да нам плевать, каким он был, Какую музыку любил, Какого сорта кофий пил… Он Пушкина убил!
Мой демон
Михаил Юрьевич Лермонтов
Собранье зол его стихия. Носясь меж дымных облаков, Он любит бури роковые, И пену рек, и шум дубров. Меж листьев желтых, облетевших, Стоит его недвижный трон; На нем, средь ветров онемевших, Сидит уныл и мрачен он. Он недоверчивость вселяет, Он презрел чистую любовь, Он все моленья отвергает, Он равнодушно видит кровь, И звук высоких ощущений Он давит голосом страстей, И муза кротких вдохновений Страшится неземных очей.
Тамара и Демон
Владимир Владимирович Маяковский
От этого Терека в поэтах истерика. Я Терек не видел. Большая потерийка. Из омнибуса вразвалку сошел, поплевывал в Терек с берега, совал ему в пену палку. Чего же хорошего? Полный развал! Шумит, как Есенин в участке. Как будто бы Терек сорганизовал, проездом в Боржом, Луначарский. Хочу отвернуть заносчивый нос и чувствую: стыну на грани я, овладевает мною гипноз, воды и пены играние. Вот башня, револьвером небу к виску, разит красотою нетроганой. Поди подчини ее преду искусств — Петру Семенычу Когану. Стою, и злоба взяла меня, что эту дикость и выступы с такой бездарностью я променял на славу, рецензии, диспуты. Мне место не в «Красных нивах», а здесь, и не построчно, а даром реветь стараться в голос во весь, срывая струны гитарам. Я знаю мой голос: паршивый тон, но страшен силою ярой. Кто видывал, не усомнится, что я был бы услышан Тамарой. Царица крепится, взвинчена хоть, величественно делает пальчиком. Но я ей сразу: — А мне начхать, царица вы или прачка! Тем более с песен — какой гонорар?! А стирка — в семью копейка. А даром немного дарит гора: лишь воду — поди попей-ка!— Взъярилась царица, к кинжалу рука. Козой, из берданки ударенной. Но я ей по-своему, вы ж знаете как — под ручку... любезно... — Сударыня! Чего кипятитесь, как паровоз? Мы общей лирики лента. Я знаю давно вас, мне много про вас говаривал некий Лермонтов. Он клялся, что страстью и равных нет... Таким мне мерещился образ твой. Любви я заждался, мне 30 лет. Полюбим друг друга. Попросту. Да так, чтоб скала распостелилась в пух. От черта скраду и от бога я! Ну что тебе Демон? Фантазия! Дух! К тому ж староват — мифология. Не кинь меня в пропасть, будь добра. От этой ли струшу боли я? Мне даже пиджак не жаль ободрать, а грудь и бока — тем более. Отсюда дашь хороший удар — и в Терек замертво треснется. В Москве больнее спускают... куда! ступеньки считаешь — лестница. Я кончил, и дело мое сторона. И пусть, озверев от помарок, про это пишет себе Пастернак. А мы... соглашайся, Тамара! История дальше уже не для книг. Я скромный, и я бастую. Сам Демон слетел, подслушал, и сник, и скрылся, смердя впустую. К нам Лермонтов сходит, презрев времена. Сияет — «Счастливая парочка!» Люблю я гостей. Бутылку вина! Налей гусару, Тамарочка!
Другие стихи этого автора
Всего: 180Весна, весна
Евгений Абрамович Боратынский
Весна, весна! Как воздух чист! Как ясен небосклон! Своей лазурию живой Слепит мне очи он. Весна, весна! как высоко На крыльях ветерка, Ласкаясь к солнечным лучам, Летают облака! Шумят ручьи! блестят ручьи! Взревев, река несет На торжествующем хребте Поднятый ею лед! Еще древа обнажены, Но в роще ветхий лист, Как прежде, под моей ногой И шумен и душист. Под солнце самое взвился И в яркой вышине Незримый жавронок поет Заздравный гимн весне. Что с нею, что с моей душой? С ручьем она ручей И с птичкой птичка! с ним журчит, Летает в небе с ней! Зачем так радует ее И солнце и весна! Ликует ли, как дочь стихий, На пире их она? Что нужды! счастлив, кто на нем Забвенье мысли пьет, Кого далёко от нее Он, дивный, унесет!
Признание
Евгений Абрамович Боратынский
Притворной нежности не требуй от меня: Я сердца моего не скрою хлад печальный. Ты права, в нем уж нет прекрасного огня Моей любви первоначальной. Напрасно я себе на память приводил И милый образ твой и прежние мечтанья: Безжизненны мои воспоминанья, Я клятвы дал, но дал их выше сил. Я не пленен красавицей другою, Мечты ревнивые от сердца удали; Но годы долгие в разлуке протекли, Но в бурях жизненных развлекся я душою. Уж ты жила неверной тенью в ней; Уже к тебе взывал я редко, принужденно, И пламень мой, слабея постепенно, Собою сам погас в душе моей. Верь, жалок я один. Душа любви желает, Но я любить не буду вновь; Вновь не забудусь я: вполне упоевает Нас только первая любовь.Грущу я; но и грусть минует, знаменуя Судьбины полную победу надо мной; Кто знает? мнением сольюся я с толпой; Подругу, без любви — кто знает? — изберу я. На брак обдуманный я руку ей подам И в храме стану рядом с нею, Невинной, преданной, быть может, лучшим снам, И назову ее моею; И весть к тебе придет, но не завидуй нам: Обмена тайных дум не будет между нами, Душевным прихотям мы воли не дадим: Мы не сердца под брачными венцами, Мы жребии свои соединим. Прощай! Мы долго шли дорогою одною; Путь новый я избрал, путь новый избери; Печаль бесплодную рассудком усмири И не вступай, молю, в напрасный суд со мною. Не властны мы в самих себе И, в молодые наши леты, Даем поспешные обеты, Смешные, может быть, всевидящей судьбе.
Предрассудок
Евгений Абрамович Боратынский
Предрассудок! он обломок Давней правды. Храм упал; А руин его потомок Языка не разгадал.Гонит в нем наш век надменный, Не узнав его лица, Нашей правды современной Дряхлолетнего отца.Воздержи младую силу! Дней его не возмущай; Но пристойную могилу, Как уснет он, предку дай.
Поцелуй
Евгений Абрамович Боратынский
Сей поцелуй, дарованный тобой, Преследует мое воображенье: И в шуме дня, и в тишине ночной Я чувствую его напечатленье! Сойдет ли сон и взор сомкнет ли мой,- Мне снишься ты, мне снится наслажденье! Обман исчез, нет счастья! и со мной Одна любовь, одно изнеможенье.
Нельзя ль найти любви надежной
Евгений Абрамович Боратынский
Пора покинуть, милый друг, Знамена ветреной Киприды И неизбежные обиды Предупредить, пока досуг. Чьих ожидать увещеваний! Мы лишены старинных прав На своеволие забав, На своеволие желаний. Уж отлетает век младой, Уж сердце опытнее стало: Теперь ни в чем, любезный мой, Нам исступленье не пристало! Оставим юным шалунам Слепую жажду сладострастья; Не упоения, а счастья Искать для сердца должно нам. Пресытясь буйным наслажденьем, Пресытясь ласками цирцей, Шепчу я часто с умиленьем В тоске задумчивой моей: Нельзя ль найти любви надежной? Нельзя ль найти подруги нежной, С кем мог бы в счастливой глуши Предаться неге безмятежной И чистым радостям души; В чье неизменное участье Беспечно веровал бы я, Случится ль вёдро иль ненастье На перепутье бытия? Где ж обреченная судьбою? На чьей груди я успокою Свою усталую главу? Или с волненьем и тоскою Ее напрасно я зову? Или в печали одинокой Я проведу остаток дней И тихий свет ее очей Не озарит их тьмы глубокой, Не озарит души моей!..
Подражателям
Евгений Абрамович Боратынский
Когда, печалью вдохновенный, Певец печаль свою поет, Скажите: отзыв умиленный В каком он сердце не найдет? Кто, вековых проклятий жаден, Дерзнет осмеивать ее? Но для притворства всякий хладен, Плач подражательный досаден, Смешно жеманное вытье! Не напряженного мечтанья Огнем услужливым согрет — Постигнул таинства страданья Душемутительный поэт. В борьбе с тяжелою судьбою Познал он меру вышних сил, Сердечных судорог ценою Он выраженье их купил. И вот нетленными лучами Лик песнопевца окружен, И чтим земными племенами, Подобно мученику, он. А ваша муза площадная, Тоской заемною мечтая Родить участие в сердцах, Подобна нищей развращенной, Молящей лепты незаконной С чужим ребенком на руках.
Пиры
Евгений Абрамович Боратынский
Друзья мои! я видел свет, На всё взглянул я верным оком. Душа полна была сует, И долго плыл я общим током… Безумству долг мой заплачен, Мне что-то взоры прояснило; Но, как премудрый Соломон, Я не скажу: всё в мире сон! Не всё мне в мире изменило: Бывал обманут сердцем я, Бывал обманут я рассудком, Но никогда еще, друзья, Обманут не был я желудком. Признаться каждый должен в том, Любовник, иль поэт, иль воин,— Лишь беззаботный гастроном Названья мудрого достоин. Хвала и честь его уму! Дарами нужными ему Земля усеяна роскошно. Пускай герою моему, Пускай, друзья, порою тошно, Зато не грустно: горя чужд Среди веселостей вседневных, Не знает он душевных нужд, Не знает он и мук душевных. Трудясь над смесью рифм и слов, Поэты наши чуть не плачут; Своих почтительных рабов Порой красавицы дурачат; Иной храбрец, в отцовский дом Явясь уродом с поля славы, Подозревал себя глупцом; О бог стола, о добрый Ком, В твоих утехах нет отравы! Прекрасно лирою своей Добиться памяти людей; Служить любви еще прекрасней, Приятно драться; но, ей-ей, Друзья, обедать безопасней! Как не любить родной Москвы! Но в ней не град первопрестольный, Не золоченые главы, Не гул потехи колокольной, Не сплетни вестницы-молвы Мой ум пленили своевольный. Я в ней люблю весельчаков, Люблю роскошное довольство Их продолжительных пиров, Богатой знати хлебосольство И дарованья поваров. Там прямо веселы беседы; Вполне уважен хлебосол; Вполне торжественны обеды; Вполне богат и лаком стол. Уж он накрыт, уж он рядами Несчетных блюд отягощен И беззаботными гостями С благоговеньем окружен. Еще не сели; всё в молчанье; И каждый гость вблизи стола С веселой ясностью чела Стоит в роскошном ожиданье, И сквозь прозрачный, легкий пар Сияют лакомые блюды, Златых плодов, десерта груды… Зачем удел мой слабый дар! Но так весной ряды курганов При пробужденных небесах Сияют в пурпурных лучах Под дымом утренних туманов. Садятся гости. Граф и князь — В застольном деле все удалы, И осушают, не ленясь, Свои широкие бокалы; Они веселье в сердце льют, Они смягчают злые толки; Друзья мои, где гости пьют, Там речи вздорны, но не колки. И началися чудеса; Смешались быстро голоса; Собранье глухо зашумело; Своих собак, своих друзей, Ловцов, героев хвалит смело; Вино разнежило гостей И даже ум их разогрело. Тут всё торжественно встает, И каждый гость, как муж толковый, Узнать в гостиную идет, Чему смеялся он в столовой. Меж тем одним ли богачам Доступны праздничные чаши? Немудрены пирушки ваши, Но не уступят их пирам. В углу безвестном Петрограда, В тени древес, во мраке сада, Тот домик помните ль, друзья, Где ваша верная семья, Оставя скуку за порогом, Соединялась в шумный круг И без чинов с румяным богом Делила радостный досуг? Вино лилось, вино сверкало; Сверкали блестки острых слов, И веки сердце проживало В немного пламенных часов. Стол покрывала ткань простая; Не восхищалися на нем Мы ни фарфорами Китая, Ни драгоценным хрусталем; И между тем сынам веселья В стекло простое бог похмелья Лил через край, друзья мои, Свое любимое Аи. Его звездящаяся влага Недаром взоры веселит: В ней укрывается отвага, Она свободою кипит, Как пылкий ум, не терпит плена, Рвет пробку резвою волной, И брызжет радостная пена, Подобье жизни молодой. Мы в ней заботы потопляли И средь восторженных затей «Певцы пируют!— восклицали,— Слепая чернь, благоговей!» Любви слепой, любви безумной Тоску в душе моей тая, Насилу, милые друзья, Делить восторг беседы шумной Тогда осмеливался я. «Что потакать мечте унылой,— Кричали вы.— Смелее пей! Развеселись, товарищ милый, Для нас живи, забудь о ней!» Вздохнув, рассеянно послушной, Я пил с улыбкой равнодушной; Светлела мрачная мечта, Толпой скрывалися печали, И задрожавшие уста «Бог с ней!» невнятно лепетали. И где ж изменница-любовь? Ах, в ней и грусть — очарованье! Я испытать желал бы вновь Ее знакомое страданье! И где ж вы, резвые друзья, Вы, кем жила душа моя! Разлучены судьбою строгой,— И каждый с ропотом вздохнул, И брату руку протянул, И вдаль побрел своей дорогой; И каждый в горести немой, Быть может, праздною мечтой Теперь былое пролетает Или за трапезой чужой Свои пиры воспоминает. О, если б, теплою мольбой Обезоружив гнев судьбины, Перенестись от скал чужбины Мне можно было в край родной! (Мечтать позволено поэту.) У вод домашнего ручья Друзей, разбросанных по свету, Соединил бы снова я. Дубравой темной осененной, Родной отцам моих отцов, Мой дом, свидетель двух веков, Поникнул кровлею смиренной. За много лет до наших дней Там в чаши чашами стучали, Любили пламенно друзей И с ними шумно пировали… Мы, те же сердцем в век иной, Сберемтесь дружеской толпой Под мирный кров домашней сени: Ты, верный мне, ты, Дельвиг мой, Мой брат по музам и по лени, Ты, Пушкин наш, кому дано Петь и героев, и вино, И страсти молодости пылкой, Дано с проказливым умом Быть сердца верным знатоком И лучшим гостем за бутылкой. Вы все, делившие со мной И наслажденья и мечтанья, О, поспешите в домик мой На сладкий пир, на пир свиданья! Слепой владычицей сует От колыбели позабытый, Чем угостит анахорет, В смиренной хижине укрытый? Его пустынничий обед Не будет лакомый, но сытый. Веселый будет ли, друзья? Со дня разлуки, знаю я, И дни и годы пролетели, И разгадать у бытия Мы много тайного успели; Что ни ласкало в старину, Что прежде сердцем ни владело — Подобно утреннему сну, Всё изменило, улетело! Увы! на память нам придут Те песни за веселой чашей, Что на Парнасе берегут Преданья молодости нашей: Собранье пламенных замет Богатой жизни юных лет; Плоды счастливого забвенья, Где воплотить умел поэт Свои живые сновиденья… Не обрести замены им! Чему же веру мы дадим? Пирам! В безжизненные лета Душа остылая согрета Их утешением живым. Пускай навек исчезла младость — Пируйте, други: стуком чаш Авось приманенная радость Еще заглянет в угол наш.
Пироскаф
Евгений Абрамович Боратынский
Дикою, грозною ласкою полны, Бьют в наш корабль средиземные волны. Вот над кормою стал капитан: Визгнул свисток его. Братствуя с паром, Ветру наш парус раздался недаром: Пенясь, глубоко вздохнул океан! Мчимся. Колеса могучей машины Роют волнистое лоно пучины. Парус надулся. Берег исчез. Наедине мы с морскими волнами; Только-что чайка вьется за нами Белая, рея меж вод и небес. Только, вдали, океана жилица, Чайке подобно вод его птица, Парус развив, как большое крыло, С бурной стихией в томительном споре, Лодка рыбачья качается в море: С брегом набрежное скрылось, ушло! Много земель я оставил за мною; Вынес я много смятенной душою Радостей ложных, истинных зол; Много мятежных решил я вопросов, Прежде чем руки марсельских матросов Подняли якорь, надежды символ! С детства влекла меня сердца тревога В область свободную влажного бога; Жадные длани я к ней простирал. Темную страсть мою днесь награждая, Кротко щадит меня немочь морская: Пеною здравья брызжет мне вал! Нужды нет, близко ль, далеко ль до брега! В сердце к нему приготовлена нега. Вижу Фетиду: мне жребий благой Емлет она из лазоревой урны: Завтра увижу я башни Ливурны, Завтра увижу Элизий земной!
Падение листьев
Евгений Абрамович Боратынский
Желтел печально злак полей, Брега взрывал источник мутный, И голосистый соловей Умолкнул в роще бесприютной. На преждевременный конец Суровым роком обреченный, Прощался так младой певец С дубравой, сердцу драгоценной: «Судьба исполнилась моя, Прости, убежище драгое! О прорицанье роковое! Твой страшный голос помню я: «Готовься, юноша несчастный! Во мраке осени ненастной Глубокий мрак тебе грозит; Уж он сияет из Эрева, Последний лист падет со древа, Твой час последний прозвучит!» И вяну я: лучи дневные Вседневно тягче для очей; Вы улетели, сны златые Минутной юности моей! Покину всё, что сердцу мило. Уж мглою небо обложило, Уж поздних ветров слышен свист! Что медлить? время наступило: Вались, вались, поблеклый лист! Судьбе противиться бессильный, Я жажду ночи гробовой. Вались, вались! мой холм могильный От грустной матери сокрой! Когда ж вечернею порою К нему пустынною тропою, Вдоль незабвенного ручья, Придет поплакать надо мною Подруга нежная моя, Твой легкий шорох в чуткой сени, На берегах Стигийских вод, Моей обрадованной тени Да возвестит ее приход!» Сбылось! Увы! судьбины гнева Покорством бедный не смягчил, Последний лист упал со древа, Последний час его пробил. Близ рощи той его могила! С кручиной тяжкою своей К ней часто матерь приходила… Не приходила дева к ней!
Сентябрь
Евгений Абрамович Боратынский
[B]1[/B] И вот сентябрь! замедля свой восход, Сияньем хладным солнце блещет, И луч его в зерцале зыбком вод, Неверным золотом трепещет. Седая мгла виется вкруг холмов; Росой затоплены равнины; Желтеет сень кудрявая дубов И красен круглый лист осины; Умолкли птиц живые голоса, Безмолвен лес, беззвучны небеса! [B]2[/B] И вот сентябрь! и вечер года к нам Подходит. На поля и горы Уже мороз бросает по утрам Свои сребристые узоры: Пробудится ненастливый Эол; Пред ним помчится прах летучий, Качаяся завоет роща; дол Покроет лист её падучий, И набегут на небо облака, И потемнев, запенится река. [B]3[/B] Прощай, прощай, сияние небес! Прощай, прощай, краса природы! Волшебного шептанья полный лес, Златочешуйчатые воды! Весёлый сон минутных летних нег! Вот эхо, в рощах обнажённых, Секирою тревожит дровосек И скоро, снегом убелённых, Своих дубров и холмов зимний вид Застылый ток туманно отразит. [B]4[/B] А между тем досужий селянин Плод годовых трудов сбирает: Сметав в стога скошённый злак долин, С серпом он в поле поспешает. Гуляет серп. На сжатых бороздах, Снопы стоят в копнах блестящих Иль тянутся вдоль жнивы, на возах Под тяжкой ношею скрыпящих, И хлебных скирд золотоверхий град Подъемлется кругом крестьянских хат. [B]5[/B] Дни сельского, святого торжества! Овины весело дымятся, И цеп стучит, и с шумом жернова Ожившей мельницы крутятся. Иди зима! на строги дни себе Припас оратай много блага: Отрадное тепло в его избе, Хлеб-соль и пенистая брага: С семьёй своей вкусит он без забот, Своих трудов благословенный плод! [B]6[/B] А ты, когда вступаешь в осень дней, Оратай жизненного поля, И пред тобой во благостыне всей Является земная доля; Когда тебе житейские бразды, Труд бытия вознаграждая, Готовятся подать свои плоды И спеет жатва дорогая, И в зёрнах дум её сбираешь ты, Судеб людских достигнув полноты; [B]7[/B] Ты так же ли, как земледел, богат? И ты, как он, с надеждой сеял; И так, как он, о дальнем дне наград Сны позлащённые лелеял… Любуйся же, гордись восставшим им! Считай свои приобретенья!.. Увы! к мечтам, страстям, трудам мирским Тобой скопленные презренья, Язвительный, неотразимый стыд Души твоей обманов и обид! [B]8[/B] Твой день взошёл, и для тебя ясна Вся дерзость юных легковерий; Испытана тобою глубина Людских безумств и лицемерий. Ты, некогда всех увлечений друг, Сочувствий пламенный искатель, Блистательных туманов царь — и вдруг Бесплодных дебрей созерцатель, Один с тоской, которой смертный стон Едва твоей гордыней задушён. [B]9[/B] Но если бы негодованья крик, Но если б вопль тоски великой Из глубины сердечныя возник Вполне торжественный и дикий, Костями бы среди своих забав Содроглась ветреная младость, Играющий младенец, зарыдав, Игрушку б выронил, и радость Покинула б чело его навек, И заживо б в нём умер человек! [B]10[/B] Зови ж теперь на праздник честный мир! Спеши, хозяин тароватый! Проси, сажай гостей своих за пир Затейливый, замысловатый! Что лакомству пророчит он утех! Каким разнообразьем брашен Блистает он!.. Но вкус один во всех И как могила людям страшен: Садись один и тризну соверши По радостям земным твоей души! [B]11[/B] Какое же потом в груди твоей Ни водворится озаренье, Чем дум и чувств ни разрешится в ней Последнее вихревращенье: Пусть в торжестве насмешливом своём Ум бесполезный сердца трепет Угомонит, и тщетных жалоб в нём Удушит запоздалый лепет И примешь ты, как лучший жизни клад, Дар опыта, мертвящий душу хлад; [B]12[/B] Иль отряхнув видения земли Порывом скорби животворной, Её предел завидя невдали, Цветущий брег за мглою чёрной, Возмездий край благовестящим снам Доверясь чувством обновленным И, бытия мятежным голосам В великом гимне примиренным, Внимающий как арфам, коих строй Превыспренний, не понят был тобой; [B]13[/B] Пред промыслом оправданным ты ниц Падёшь с признательным смиреньем, С надеждою, не видящей границ, И утолённым разуменьем: Знай, внутренней своей вовеки ты Не передашь земному звуку И лёгких чад житейской суеты Не посвятишь в свою науку: Знай, горняя, иль дольная она Нам на земле не для земли дана. [B]14[/B] Вот буйственно несётся ураган, И лес подъемлет говор шумный, И пенится, и ходит океан, И в берег бьёт волной безумной: Так иногда толпы ленивый ум Из усыпления выводит Глас, пошлый глас, вещатель общих дум, И звучный отзыв в ней находит, Но не найдёт отзыва тот глагол, Что страстное земное перешёл. [B]15[/B] Пускай, приняв неправильный полёт И вспять стези не обретая, Звезда небес в бездонность утечёт; Пусть заменит её другая: Не явствует земле ущерб одной, Не поражает ухо мира Падения её далёкий вой, Равно как в высотах эфира Её сестры новорожденный свет И небесам восторженный привет! [B]16[/B] Зима идёт, и тощая земля В широких лысинах бессилья; И радостно блиставшие поля Златыми класами обилья: Со смертью жизнь, богатство с нищетой, Все образы годины бывшей Сравняются под снежной пеленой, Однообразно их покрывшей: Перед тобой таков отныне свет, Но в нём тебе грядущей жатвы нет!
Оправдание
Евгений Абрамович Боратынский
Решительно печальных строк моих Не хочешь ты ответом удостоить; Не тронулась ты нежным чувством их И презрела мне сердце успокоить! Не оживу я в памяти твоей, Не вымолю прощенья у жестокой! Виновен я: я был неверен ей; Нет жалости к тоске моей глубокой! Виновен я: я славил жен других… Так! но когда их слух предубежденный Я обольщал игрою струн моих, К тебе летел я думой умиленной, Тебя я пел под именами их. Виновен я: на балах городских, Среди толпы, весельем оживленной, При гуле струн, в безумном вальсе мча То Делию, то Дафну, то Лилету И всем троим готовый сгоряча Произнести по страстному обету; Касаяся душистых их кудрей Лицом моим; объемля жадной дланью Их стройный стан; — так! в памяти моей Уж не было подруги прежних дней, И предан был я новому мечтанью! Но к ним ли я любовию пылал? Нет, милая! когда в уединеньи Себя потом я тихо проверял, Их находя в моем воображеньи, Тебя одну я в сердце обретал! Приветливых, послушных без ужимок, Улыбчивых для шалости младой, Из-за угла Пафосских пилигримок Я сторожил вечернею порой; На миг один их своевольный пленник, Я только был шалун, а не изменник. Нет! более надменна, чем нежна, Ты все еще обид своих полна… Прости ж навек! но знай, что двух виновных, Не одного, найдутся имена В стихах моих, в преданиях любовных.
Она
Евгений Абрамович Боратынский
Есть что-то в ней, что красоты прекрасней, Что говорит не с чувствами — с душой; Есть что-то в ней над сердцем самовластней Земной любви и прелести земной. Как сладкое душе воспоминанье, Как милый свет родной звезды твоей, Какое-то влечет очарованье К ее ногам и под защиту к ней. Когда ты с ней, мечты твоей неясной Неясною владычицей она: Не мыслишь ты — и только лишь прекрасной Присутствием душа твоя полна. Бредешь ли ты дорогою возвратной, С ней разлучась, в пустынный угол твой — Ты полон весь мечтою необъятной, Ты полон весь таинственной тоской.