Недоверчивая баллада
Великий король Недоверчивым был. Поэтому всюду Секретность вводил. Он клятвам не верил, Не верил словам, А верил бумагам, Печатям, правам.
Однажды король Искупался в пруду, И так получилось — Попал он в беду. Пока он купался, Плескался, нырял, Какой-то бродяга Одежду украл.
Вот к замку подходит Великий король, Стоит у ворот И не помнит пароль. Быть может, «винтовка», Быть может, «арбуз»… Ну надо ж, такой Получился конфуз!
Но все же охранник Впустил короля — Король ему сунул Четыре рубля, Решив про себя: «Погоди, фараон! Я все отберу, Когда сяду на трон!»
Потом он решает: «Пойду-ка к жене, Скажу ей, чтоб выдала Справочку мне. Пускай не надето На мне ничего, Узнает жена Короля своего!»
Но тут наступил Щекотливый момент. Жена говорит: — Предъяви документ. Быть может, ты право Имеешь на трон, А может быть, ты — Иностранный шпион.
Король собирает Придворную знать: — Должны наконец, вы, ребята, Меня опознать! А ну-ка, взгляните На этот портрет! Ну что, я похож На него или нет?
Из массы придворных Выходит одни: — Не можем мы вас Опознать, гражданин. На этом портрете Король молодой, А вы, посмотрите, — Совсем уж седой!
Король прямо с места На площадь помчал И очень там долго Народу кричал; — А ну, отвечай мне, Любимый народ, Король я тебе Или наоборот?
Народ совещался Четыре часа. Ругался, плевался, Затылки чесал. Потом говорит: — Может, ты и король, Но только ты нас От ответа уволь.
Не видели мы Короля своего. В закрытой карете Возили его. Кого там возили — Тебя или нет, Ответить не можем. Таков наш ответ.
Узнав, что народ Отказал наотрез, Король разозлился И в драку полез. Потом заметался, Забегал в слезах И умер буквально У всех на глазах.
У старого замка Тропинка бежит, А рядом с тропинкой Могилка лежит. Кто там похоронен? Отвечу, изволь, В могилке лежит Неизвестный король.
С тех пор пробежало Две тысячи лет, И к людям теперь Недоверия нет. Сейчас вам на слово Поверит любой, Конечно, когда у вас Справка с собой.
Похожие по настроению
Шут (Баллада)
Андрей Белый
1 Есть край, где старый Замок В пучину бьющих Вод Зубцами серых Башен Глядит — который Год! Его сжигает Солнце; Его дожди Секут… Есть королевна В замке, И есть горбатый Шут! Докучно Вырастая На выступе Седом, — Прищелкивает Звонко Трескучим Бубенцом. Струею красной В ветер Атласный плащ Летит — На каменных Отвесах Подолгу шут Сидит; И долго, долго Смотрит На запад Огневой; В вечерние Туманы Колпак подкинет Свой. Из каменных Пробоин Взлетает стая Сов, Когда несется С башни Трубы далекой Рев. 2 В тяжелый, знойный полдень, Таясь В тени Аркад, — Выходит королевна Послушать Треск Цикад. Из Блещущих Травинок, Из росянистых пней, — Небесною коронкой Цветок Смеется Ей. Едва Она Сломала Высокий стебелек, — О Королевна, Вспомни, — Пролепетал цветок; Едва Она Сломала Высокий стебелек, — Кипучею струею Ей в очи Брызнул Сок. Блестя, запели воды — Окрестность, Луг, Цветы… Запел Старинный Ветер: О вспомни, вспомни ты! Прошел родимый замок. Как облако над ней: Зубцами Старых Башен Растаял В бездне Дней… 3 За порослью лиловою грозился Старый Шут: Над ней. как адский Пламень, Мелькнул Его Лоскут… На солнечные травы Упала тень горбом: И Теневые Руки — Качались Над Цветком!.. Беззвучно колыхалась Хохочущая Грудь; Бубенчики Запели: Забудь, Забудь, Забудь! На башенных оконцах Блеснули Огоньки; Как змеи Шелестели В тяжелый Зной Листки. Горбатый, Серый Замок Над лугом в белый день Крылом — нетопыриным Развеял Злую Тень. Очнулась королевна: Всему — — Конец, Конец!.. Разбейся же, — — О сердце! — Трескучий Бубенец… Ты, — — Одуванчик — Счастье: Пушинкой облетай! Пошла, Роняя Слезы На белый горностай. Отмахиваясь веткой От блещущих стрекоз, — За ней Седой Насмешник — Тяжелый Шлейф Понес. Качались Стебелечки Пленительных Вербен Между атласных Черных, Обтянутых Колен. 4 Поток Рыдает Пеной, Клокочет Бездной Дней… В решетчатые окна Влетает сноп огней Расплачется в воротах Заржавченный засов: Пернатый, Ясный Рыцарь Летит Из тьмы Веков. Конем Кидаясь В солнце Над пенистым pучьем, — Гремит трубою в ветер, Блистает Вдаль Копьем. Дрожащий Луч Играет, Упав из-за плеча, Голубоватой сталью На Острие Меча. И Бросило Забрало Литое серебро Косматым Белым Дымом Летящее перо. И Плещется попона За Гривистым конем — Малиновым, Тяжелым, Протянутым Крылом. 5 Есть край, Где старый Замок В пучину Бьющих Вод Зубцами Серых Башен Глядит — Который Год! Его сжигает Солнце, Его дожди Секут… Есть Королевна В замке И есть Горбатый Шут. С вершины мшистой Башни Гремит в закат Труба, — И над мостом Чугунным Мелькает тень Горба: То за стеной зубчатой Докучный бег Минут Трещоткой деревянной Отсчитывает Шут. О королевна, близко Спасение твое: В чугунные ворота Ударилось копье!
Предрассудок! он обломок…
Евгений Абрамович Боратынский
Предрассудок! он обломок Давней правды. Храм упал; А руин его потомок Языка не разгадал. Гонит в нем наш век надменный, Не узнав его лица, Нашей правды современной Дряхлолетнего отца. Воздержи младую силу! Дней его не возмущай; Но пристойную могилу, Как уснет он, предку дай.
Баллада о большой печати
Евгений Александрович Евтушенко
На берегах дремучих ленских во власти глаз певучих женских, от приключений деревенских подприустав в конце концов, амура баловень везучий, я изучил на всякий случай терминологию скопцов. Когда от вашего хозяйства отхватят вам лишь только что-то, то это, как ни убивайся, всего лишь малая печать. Засим имеется большая, когда, ничем вам не мешая, и плоть и душу воскрешая, в штанах простор и благодать. Итак, начну свою балладку. Скажу вначале для порядку, что жил один лентяй — Самсон. В мышленье — общая отсталость, в работе — полная усталость, но кое-что в штанах болталось, и этим был доволен он. Диапазон его был мощен. Любил в хлевах, канавах, рощах, в соломе, сене, тракторах. Срывался сев, срывалась дойка. Рыдала Лизка, выла Зойка, а наш Самсон бессонный бойко работал, словно маслобойка, на спиртоводочных парах. Но рядом с нищим тем колхозом сверхисторическим курьёзом трудились впрок трудом тверёзым единоличники-скопцы. Сплошные старческие рожи, они нуждались не в одёже, а в перспективной молодёжи, из коей вырастут надёжи — за дело правое борцы. И пропищал скопец верховный: «Забудь, Самсон, свой мир греховный, наш мир безгрешный возлюбя. Я эту штучку враз оттяпну, и столько времени внезапно свободным станет у тебя. Дадим тебе, мой друг болезный, избу под крышею железной, коня, коров, курей, крольчих и тыщу новыми — довольно? Лишь эту малость я безбольно стерильным ножичком чик-чик!» Самсон ума ещё не пропил. Был у него знакомый опер, и, как советский человек, Самсон к нему: «Товарищ орган, я сектой вражеской издёрган, разоблачить их надо всех!» Встал опер, свой наган сжимая: «Что доказать скопцы желают? Что плох устройством белый свет? А может, — мысль пришла тревожно, — что жить без органов возможно?» И был суров его ответ: «У нас, в стране Советской, нет!» В избе, укрытой тёмным бором, скопцы, сойдясь на тайный форум, колоратурно пели хором, когда для блага всей страны Самсон — доносчик простодушный — при чьей-то помощи радушной сымал торжественно штаны. И повели Самсона нежно под хор, поющий безмятежно, туда, где в ладане густом стоял нестрашный скромный стульчик, простым-простой, без всяких штучек, и без сидения притом (оставим это на потом). И появился старикашка, усохший, будто бы какашка, Самсону выдав полстакашка, он прогнусил: «Мужайсь, родной!», поставил на пол брус точильный и ну точить свой нож стерильный с такой улыбочкой умильной, как будто детский врач зубной. Самсон решил, момент почуя: «Когда шагнет ко мне, вскочу я и завоплю что было сил!» — но кто-то, вкрадчивей китайца, открыв подполье, с криком: «Кайся!» вдруг отхватил ему и что-то, и вообще всё отхватил. И наш Самсон, как полусонный, рукой нащупал, потрясённый, там, где когда-то было то, чем он, как орденом, гордился и чем так творчески трудился, сплошное ровное ничто. И возопил Самсон ужасно, но было всё теперь напрасно. На нём лежала безучастно печать большая — знак судьбы, и по плечу его похлопал разоблачивший секту опер: «Без жертв, товарищ, нет борьбы». Так справедливость, как Далила, Самсону нечто удалила. Балладка вас не утомила? Чтоб эти строки, как намёк, здесь никого не оскорбили, скажите — вас не оскопили? А может, вам и невдомёк?
Жуткая колыбельная
Федор Сологуб
Не болтай о том, что знаешь, Темных тайн не выдавай. Если в ссоре угрожаешь, Я пошлю тебя бай-бай. Милый мальчик, успокою Болтовню твою И уста тебе закрою. Баюшки-баю.Чем и как живет воровка, Знает мальчик,- ну так что ж! У воровки есть веревка, У друзей воровки — нож. Мы, воровки, не тиранки: Крови не пролью, В тряпки вымакаю ранки. Баюшки-баю.Между мальчиками ссора Жуткой кончится игрой. Покричи, дитя, и скоро Глазки зоркие закрой. Если хочешь быть нескромным, Ангелам в раю Расскажи о тайнах темных. Баюшки-баю.Освещу ковер я свечкой. Посмотри, как он хорош. В нем завернутый, за печкой, Милый мальчик, ты уснешь. Ты во сне сыграешь в прятки, Я ж тебе спою, Все твои собрав тетрадки: — Баюшки-баю!Нет игры без перепуга. Чтоб мне ночью не дрожать, Ляжет добрая подруга Здесь у печки на кровать, Невзначай ногою тронет Колыбель твою,- Милый мальчик не застонет. Баюшки-баю.Из окошка галерейки Виден зев пещеры той, Над которою еврейки Скоро все поднимут вой. Что нам, мальчик, до евреек! Я тебе спою Слаще певчих канареек: — Баюшки-баю!Убаюкан тихой песней, Крепко, мальчик, ты заснешь. Сказка старая воскреснет, Вновь на правду встанет ложь, И поверят люди сказке, Примут ложь мою. Спи же, спи, закрывши глазки, Баюшки-баю.
Церковь Спаса-на-Крови
Наум Коржавин
Церковь Спаса-на-Крови! Над каналом дождь, как встарь. Ради Правды и Любви Тут убит был русский царь.Был разорван на куски Не за грех иль подвиг свой,- От безвыходной тоски И за морок вековой.От неправды давних дел, Веры в то, что выпал срок. А ведь он и сам хотел Морок вытравить… Не смог.И убит был. Для любви. Не оставил ничего. Эта церковь на крови — Память звания его.Широка, слепа, тупа, Смотрит, благостно скорбя. Словно дворников толпа Топчет в ярости тебя.В скорби — радость торжества: То Народ не снес обид. Шутка ль! Ради баловства Самый добрый царь убит.Ради призрачной мечты! Самозванство!- Стыд и срам!.. Подтвержденье правоты Всех неправых — этот храм.И летит в столетья весть, В крест отлитая. В металл. Про «дворянов» злую месть. Месть за то, что волю дал.Церковь Спаса-на-Крови! Довод ночи против дня… Сколько раз так — для любви!- Убивали и меня.И терпел, скрепив свой дух: Это — личная беда! И не ведал, что вокруг Накоплялась темнота.Надоел мне этот бред! Кровь зазря — не для любви. Если кровь — то спасу нет, Ставь хоть церковь на крови.Но предстанет вновь — заря, Морок, сонь… Мне двадцать лет. И не кто-то — я царя Жду и верю: вспыхнет свет.Жду и верю: расцветет Всё вокруг. И в чем-то — лгу. Но не верить — знать, что гнет Будет длиться…- не могу.Не могу, так пусть — «авось!».. Русь моя!Наш вечный рок — Доставанье с неба звезд, Вера в то, что выпал срок.Не с того ль твоя судьба: Смертный выстрел — для любви. С Богом — дворников толпа, Церковь Спаса — на крови?Чу! Карета вдалеке… Стук копыт. Слышней… Слышней. Всё! В надежде — и в тоске Сам пошел навстречу ей.
Сказка о королях
Николай Степанович Гумилев
«Мы прекрасны и могучи, Молодые короли, Мы парим, как в небе тучи, Над миражами земли.В вечных песнях, в вечном танце Мы воздвигнем новый храм. Пусть пьянящие багрянцы Точно окна будут нам. Окна в Вечность, в лучезарность, К берегам Святой Реки, А за нами пусть Кошмарность Создает свои венки. «Пусть терзают иглы терний Лишь усталое чело, Только солнце в час вечерний *Наши кудри греть могло.» «Ночью пасмурной и мглистой Сердца чуткого не мучь; Грозовой, иль золотистой *Будь же тучей между туч.» Так сказал один влюбленный В песни солнца, в счастье мира, Лучезарный, как колонны Просветленного эфира, Словом вещим, многодумным Пытку сердца успокоив, Но смеялись над безумным Стены старые покоев. Сумрак комнат издевался, Бледно-серый и угрюмый, Но другой король поднялся С новым словом, с новой думой. Его голос был так страстен, Столько снов жило во взоре, Он был трепетен и властен, Как стихающее море. Он сказал: «Индийских тканей Не постигнуты узоры, В них несдержанность желаний, Нам неведомые взоры.» «Бледный лотус под луною На болоте, мглой одетом, Дышет тайною одною С нашим цветом, с белым цветом. И в безумствах теокалли Что-то слышится иное. Жизнь без счастья, без печали И без бледного покоя.» «Кто узнает, что томится За пределом наших знаний И, как бледная царица, Ждет мучений и лобзаний». Мрачный всадник примчался на черном коне, Он закутан был в бархатный плащ Его взор был ужасен, как город в огне, И как молния ночью, блестящ. Его кудри как змеи вились по плечам, Его голос был песней огня и земли, Он балладу пропел молодым королям, И балладе внимали, смутясь, короли. «Пять могучих коней мне дарил Люцифер И одно золотое с рубином кольцо, Я увидел бездонность подземных пещер И роскошных долин молодое лицо. «Принесли мне вина — струевого огня Фея гор и властительно — пурпурный Гном, Я увидел, что солнце зажглось для меня, Просияв, как рубин на кольце золотом. «И я понял восторг созидаемых дней, Расцветающий гимн мирового жреца, Я смеялся порывам могучих коней И игре моего золотого кольца. «Там, на высях сознанья — безумье и снег… Но восторг мой прожег голубой небосклон, Я на выси сознанья направил свой бег И увидел там деву, больную, как сон.» «Ее голос был тихим дрожаньем струны, В ее взорах сплетались ответ и вопрос, И я отдал кольцо этой деве Луны За неверный оттенок разбросанных кос.» «И смеясь надо мной, презирая меня, Мои взоры одел Люцифер в полутьму, Люцифер подарил мне шестого коня И Отчаянье было названье ему». Голос тягостной печали, Песней горя и земли, Прозвучал в высоком зале, Где стояли короли. И холодные колонны Неподвижностью своей Оттеняли взор смущенный, Вид угрюмых королей. Но они вскричали вместе, Облегчив больную грудь: «Путь к Неведомой Невесте Наш единый верный путь.» «Полны влагой наши чаши, Так осушим их до дна, Дева Мира будет нашей, Нашей быть она должна!» «Сдернем с радостной скрижали Серый, мертвенный покров, И раскрывшиеся дали Нам расскажут правду снов.» «Это верная дорога, Мир иль наш, или ничей, Правду мы возьмем у Бога Силой огненных мечей». По дороге их владений Раздается звук трубы, Голос царских наслаждений, Голос славы и борьбы. Их мечи из лучшей стали, Их щиты, как серебро, И у каждого в забрале Лебединое перо. Все, надеждою крылаты, Покидают отчий дом, Провожает их горбатый, Старый, верный мажордом. Верны сладостной приманке, Они едут на закат, И смущаясь поселянки Долго им вослед глядят, Видя только панцирь белый, Звонкий, словно лепет струй, И рукою загорелой Посылают поцелуй. По обрывам пройдет только смелый… Они встретили Деву Земли, Но она их любить не хотела, Хоть и были они короли. Хоть безумно они умоляли, Но она их любить не могла, Голубеющим счастьем печали Молодых королей прокляла. И больные, плакучие ивы Их окутали тенью своей, В той стране, безнадежно-счастливой, Без восторгов и снов и лучей. И венки им сплетали русалки Из фиалок и лилий морских, И, смеясь, надевали фиалки На склоненные головы их. Ни один не вернулся из битвы… Развалился прадедовский дом, Где так часто святые молитвы Повторял их горбун мажордом. Краски алого заката Гасли в сумрачном лесу, Где измученный горбатый За слезой ронял слезу. Над покинутым колодцем Он шептал свои слова, И бесстыдно над уродцем Насмехалася сова: «Горе! Умерли русалки,* Удалились короли,* Я, беспомощный и жалкий,* Стал властителем земли.* Прежде я беспечно прыгал, Царский я любил чертог, А теперь сосновых игол На меня надет венок. А теперь в моем чертоге Так пустынно ввечеру; Страшно в мире… страшно, боги… Помогите… я умру…» Над покинутым колодцем Он шептал свои слова, И бесстыдно над уродцем Насмехалася сова.
Надо верить в обычное…
Роберт Иванович Рождественский
Надо верить в обычное. Надо рассчитывать здраво. У поэтов с убийцами, в сущности, равная слава. Кто в веках уцелел? Разберись в наслоенье мотивов!.. Мы не помним царей. Помним: были Дантес и Мартынов. Бесшабашные, нервные, святые «блюстители долга». Ну подумаешь, невидаль: однажды вспылили — и только! За могильной оградою все обвиненья напрасны... Пахнут их биографии лишь типографскою краской. Вот они на портретах с улыбками благопристойными. Так что цельтесь в поэтов — и вы попадете в историю!
Баллада о королевском бутерброде
Самуил Яковлевич Маршак
[I]Автор Александр Алан Милн. Перевод Самуила Маршака.[/I] Король, Его величество, Просил ее величество, Чтобы ее величество Спросила у молочницы: Нельзя ль доставить масла На завтрак королю. Придворная молочница Сказала: «Разумеется, Схожу, Скажу Корове, Покуда я не сплю!» Придворная молочница Пошла к своей корове И говорит корове, Лежащей на полу: «Велели их величества Известное количество Отборнейшего масла Доставить к их столу!» Ленивая корова Ответила спросонья: «Скажите их величествам, Что нынче очень многие Двуногие-безрогие Предпочитают мармелад, А также пастилу!» Придворная молочница Сказала: «Вы подумайте!» И тут же королеве Представила доклад: «Сто раз прошу прощения За это предложение, Но если вы намажете На тонкий ломтик хлеба Фруктовый мармелад, Король, его величество, Наверно, будет рад!» Тотчас же королева Пошла к его величеству И, будто между прочим, Сказала невпопад: «Ах да, мой друг, по поводу Обещанного масла… Хотите ли попробовать На завтрак мармелад?» Король ответил: «Глупости!» Король сказал: «О Боже мой!» Король вздохнул: «О Господи!» — И снова лег в кровать. «Еще никто, — сказал он, — Никто меня на свете Не называл капризным… Просил я только масла На завтрак мне подать!» На это королева Сказала: «Ну конечно!» — И тут же приказала Молочницу позвать. Придворная молочница Сказала: «Ну конечно!» — И тут же побежала В коровий хлев опять. Придворная корова Сказала: «В чем же дело? Я ничего дурного Сказать вам не хотела. Возьмите простокваши, И молока для каши, И сливочного масла Могу вам тоже дать!» Придворная молочница Сказала: «Благодарствуйте!» И масло на подносе Послала королю. Король воскликнул: «Масло! Отличнейшее масло! Прекраснейшее масло! Я так его люблю! Никто, никто, — сказал он И вылез из кровати.— Никто, никто, — сказал он, Спускаясь вниз в халате. — Никто, никто, — сказал он, Намылив руки мылом.— Никто, никто, — сказал он, Съезжая по перилам.— Никто не скажет, будто я Тиран и сумасброд, За то, что к чаю я люблю Хороший бутерброд!»
Недоверчивость
Владимир Бенедиктов
Нет, нет! Душа моя не может Любить и веровать вполне! Меня, красавица, тревожит Твоё внимание ко мне. Я так привык к любви бесплатной И к неприветливой судьбе, Что счастье милым быть тебе Мне дико, странно, непонятно; В груди суровой и немой Храня безрадостную твёрдость, Я так привык питать тоской Мою страдальческую гордость И бед числом, числом потерь Среди счастливцев величаться, Что светлым счастием теперь Мне было б стыдно наслаждаться.
Уход царя
Вячеслав Всеволодович
Вошел — и царь челом поник. Запел — и пир умолк. Исчез… «Царя позвал двойник»,— Смущенный слышен толк. Догнать певца Царь шлет гонца… В долине воет волк. Царевых вежд дрема бежит; Он бродит, сам не свой: Неотразимо ворожит Напев, еще живой… Вся дебрь ясна: Стоит луна За сетью плющевой. Что вещий загадал напев, Пленительно-уныл? Кто растерзал, как лютый лев, Чем прежде счастлив был?.. В душе без слов, Заветный зов,— А он забыл, забыл… И царь пошел на смутный зов, Тайком покинул двор. Широкошумных голосов Взманил зыбучий хор. И всё родней — О ней, о ней!— Поет дремучий бор. И день угас; и в плеске волн, Где лунною игрой Спит, убаюкан, легкий челн,— Чья песнь звенит порой? Челнок плывет, Она зовет За острой той горой. На бреге том — мечта иль явь?— Чертога гость, певец: Он знает путь!— и к брегу вплавь Кидается пловец… Где омут синь, Там сеть закинь — И выловишь венец.
Другие стихи этого автора
Всего: 51Берегите игрушки
Эдуард Николавевич Успенский
У коляски нет колёс, У ежа отклеен нос, Стали чёрными цыплята, А из мишки лезет вата. Были новыми игрушки, А сейчас они старушки. Так давайте поскорей Взяли кисточки и клей, Нитки, катушки И вылечим игрушки.
Экологическая идиллия
Эдуард Николавевич Успенский
Представляете — июнь! Благодать, куда ни плюнь. Светло-розовый лужок, Желтенькая речка… Вылезли на бережок Два желтых человечка. Синий дождичек пошел, Синим все покрасил, Выпал сладкий порошок, Лужицы заквасил. Я стою в дурманчике, Очень, очень рад. Предо мной в туманчике Летний детский сад. Дети все нарядные И в комбинезонах. В них работать можно В запрещенных зонах. Няни детям раздадут Всем противогазы. И они гулять пойдут, Не боясь заразы. Вот собачка бегает И трясет рогами, Пробежала курочка С четырьмя ногами. Капли свежей ртути, тишь… Благодать в июне, Целый день себе стоишь И пускаешь слюни.
Академик Иванов
Эдуард Николавевич Успенский
Всем известный математик Академик Иванов Ничего так не боялся, Как больниц и докторов. Он мог погладить тигра По шкуре полосатой. Он не боялся встретиться На озере с пиратами. Он только улыбался Под дулом пистолета, Он запросто выдерживал Два действия балета. Он не боялся темноты, Он в воду прыгал с высоты Два метра с половиной… Но вот однажды вечером Он заболел ангиной. И надо вызывать скорей Врача из «неотложки», А он боится всех врачей, Как мышь боится кошки. Но соседский мальчик Вова Хочет выручить больного. Поднимает трубку он, Трубку телефонную, И звонит по телефону В клинику районную: — Пришлите нам, пожалуйста, Доктора с машиной — Академик Иванов Заболел ангиной. Самый страшный Врач больницы Взял свой самый Страшный шприц, и Самый страшный Свой халат, и Самый страшный бинт, И вату, И сестру взял старшую — Самую страшную. И из ворот больницы Уже машина мчится. Один звонок, Другой звонок. И доктор входит на порог. Вот подходит он к кровати, Где известный математик Пять минут назад лежал, А больного нет — сбежал!!! Может, он залез в буфет? Спрятался под ванной? Даже в печке его нет. Как это ни странно. Перерыли все вокруг, А он спрятался в сундук И глядит на врача Через дырку для ключа. Доктор смотрит на жильцов: — Где больной, в конце концов? Я приехал для лечения, А не для развлечения; Если не найду сейчас Вашего больного, Должен буду вылечить Кого-нибудь другого. Выходи на середину Тот, кто вызывал машину! И он выложил на стол Шприц, касторку, валидол. Пять стеклянных ампул И кварцевую лампу! У жильцов при виде шприца Сразу вытянулись лица: — Не шутили мы с врачом. Мы, ей-богу, ни при чем. Доктор хмурится сурово, Но вперед выходит Вова: — Лечите, — говорит, — меня. Вызывал машину я. — И врачу он в тот же миг Смело показал язык. Доктор зеркальце надел, Доктор Вову оглядел. Молоточком постучал, Головою покачал. — У тебя, — сказал он Вове, — Превосходное здоровье. Все же я перед дорогой Полечу тебя немного: Дам тебе малины, Меда, апельсинов, А еще печенье — Вот и все леченье! Соседи с восхищением Глядят на смельчака, Но тут открылась с грохотом Крышка сундука. И на удивление Доктора с сестрой, Выбрался оттуда Истинный больной: — Не привык я прятаться За чужие спины, Если рядом выдают Людям апельсины. И я вижу, что леченье — Не такое уж мученье. Слава добрым врачам! Слава мальчугану! Больше я в сундуке Прятаться не стану! — Это все пустяки! — Отвечает Вова. — Не бояться врачей — Что же тут такого! Если людям сказать, Могут засмеяться. ПАРИКМАХЕРЫ — Вот кого надо бояться!
Про Бабу Ягу
Эдуард Николавевич Успенский
Про Бабу-Ягу Говорят очень глупо: Нога костяная, Метелка да ступа. И руки кривые, И зубы торчком, И нос очень длинный И загнут крючком. Я облик сложившийся Быстро разрушу: Прошу заглянуть В мою чистую душу. И там вы такие откроете дали, Каких никогда и нигде Не видали. В душе я добра, Хороша, справедлива… Не так чтобы очень, Но все же красива. И в каждом я только Хорошее вижу, Я даже козявку В душе не обижу. Но если внутри я добра И прекрасна, То сверху, снаружи, Хитра и опасна. Я в жизни любого из вас Одолею, А то и убью… Но в душе пожалею…
Что у мальчиков в карманах
Эдуард Николавевич Успенский
Как у девочек на платье Есть кармашек для платка, И в руке девчонка держит На метро два пятака. Вот и весь ее багаж… Ну а что же мальчик наш? А у мальчика на платье Пять карманов или шесть. Носовой платок — не знаю, А рогатка точно есть. Авторучка, батарейки, Ремешок от телогрейки. Выключатель, зажигалка (Не работает, а жалко). Мел в коробочке и ластик, Пузырек и головастик. Он в бидоне находился, А бидончик прохудился, Чтоб теперь его спасти, Надо в речку отнести… Карандаш, перо, точилка, Гирька и увеличилка. В целлофане пирожок — Одному щенку должок… Вот каков он, мальчик наш, И каков его багаж. Для него и самосвала, Очевидно, будет мало. Дать ему для багажа Пять машин из гаража.
Разноцветная семейка
Эдуард Николавевич Успенский
Жил осьминог Со своей осьминожкой, И было у них Осьминожков немножко. Все они были Разного цвета: Первый — зеленый, Второй — фиолетовый, Третий — как зебра, Весь полосатый, Черные оба — Четвертый и пятый, Шестой — темно-синий От носа до ножек, Желтый-прежелтый — Седьмой осьминожек, Восьмой — Словно спелая ягода, Красный… Словом, не дети, А тюбики с краской. Была у детишек Плохая черта: Они как хотели Меняли цвета. Синий в минуту Мог стать золотистым, Желтый — коричневым Или пятнистым! Ну, а двойняшки, Четвертый и пятый, Все норовили Стать полосатыми, Быть моряками Мечтали двойняшки — А кто же видал моряка Без тельняшки? Вымоет мама Зеленого сына, Смотрит — А он не зеленый, а синий, Синего мама Еще не купала. И начинается Дело сначала. Час его трут О стиральную доску, А он уже стал Светло-серым в полоску. Нет, он купаться Нисколько не хочет, Просто он голову Маме морочит. Папа с детьми Обращается проще: Сложит в авоську И в ванне полощет. С каждым возиться — Не много ли чести? Он за минуту Их вымоет вместе. Но однажды камбала Маму в гости позвала, Чтобы с ней на глубине Поболтать наедине. Мама рано поднялась, Мама быстро собралась, А папа за детишками Остался наблюдать — Их надо было разбудить, Одеть, Умыть, И накормить, И вывести гулять. Только мама за порог — Малыши с кроватей скок, Стулья хвать, Подушки хвать — И давай воевать! Долго сонный осьминог Ничего понять не мог. Желтый сын Сидит в графине, По буфету скачет синий, А зеленый на люстре качается. Ничего себе день начинается! А близнецы, близнецы Взяли ножницы И иголкою острою Парус шьют из простыни. И только полосатый Один сидит в сторонке И что-то очень грустное Играет на гребенке, Он был спокойный самый. На радость папы с мамой. — Вот я вам сейчас задам! — Крикнул папа малышам. — Баловаться отучу! Всех подряд поколочу! Только как их отучить, Если их не отличить? Все стали полосатыми. Ни в чем не виноватыми! Пришла пора варить обед, А мамы нет, А мамы нет. Ну а папа — Вот беда! — Не готовил никогда! А впрочем, выход есть один. И папа мчится в магазин: — Я рыбий жир Сейчас куплю И ребятишек накормлю. Им понравится еда! Он ошибся, как всегда. Ничто так не пугает мир, Как всем известный Рыбий жир. Никто его не хочет пить — Ни дети и ни взрослые, И ребятишек накормить Им, право же, не просто. Полдня носился с ложками Отец за осьминожками: Кого ни разу не кормил, В кого пятнадцать ложек влил! Солнце греет Пуще печки, Папа дремлет На крылечке. А детишки-осьминожки Что-то чертят на дорожке: — Палка, Палка, Огуречик, Вот и вышел человечек, А теперь Добавим ножек — Получился осьминожек! Тишина на дне морском. Вот пробрался краб ползком. Круглый, словно сковородка. Скат проплыл, за ним треска. Всюду крутится селедка, Несоленая пока. Словом, все теперь в порядке. Но какой-то карапуз Где-то раздобыл рогатку И давай стрелять в медуз. Папа изловил стрелка И поколотил слегка. А это был вовсе Не папин сынок, А просто соседский Чужой осьминог. И папа чужой Говорит очень строго: — Я своих маленьких Пальцем не трогаю. С вами теперь поквитаться хочу. Дайте я вашего поколочу. — Ладно, берите Какого хотите, Только не очень-то уж Колотите. Выбрал себе осьминог малыша Взял и отшлепал его не спеша, Только глядит — А малыш темно-синий Стал почему-то вдруг Белым как иней. И закричал тогда папа чужой: — Батюшки-светы, Да это же мой! Значит, мы шлепали Только моих. Так что теперь Вы должны мне двоих! Ну, а в это время Дети-осьминожки Стайкою носились За одной рыбешкой… Налетели на порог И запутались в клубок. Папы стали синими, Папы стали белыми: — Что же натворили мы, Что же мы наделали? Перепутали детишек И теперь не отличишь их! Значит, как своих ушей Не видать нам малышей! — Вот что, — Говорит сосед, — Выхода другого нет! Давайте мы их попросту Разделим пополам: Половину я возьму, А половину — вам. — УРА! УРА! УРА! УРА! — Если б не безделица: Девятнадцать пополам, Кажется, не делится. Устали, измучились Обе семейки И рядышком сели На длинной скамейке, Ждут: — Ну когда ж Наши мамы вернутся? Мамы-то в детях Своих разберутся.
Матрешка
Эдуард Николавевич Успенский
Сидела в матрешке Другая матрешка И очень скучала Матрешка в матрешке. А в этой матрешке — «Матрешке в матрешке» — Сидела скучала Другая матрешка. Сидела скучала Другая матрешка Размером, конечно, Поменьше немножко. В матрешке «размером Поменьше немножко» Сидела матрешка Не больше горошка. Сидела матрешка Не больше горошка И тоже скучала Несчастная крошка. И что интересно В «несчастной той крошке» Еще разместились Четыре матрешки. Еще разместились Четыре матрешки, Примерно такие, Как мушки и мошки. Любому понятно, Что каждой матрешке Хотелось побегать В саду по дорожке, Хотелось в траве Поваляться немножко, Размять свои ручки, Размять свои ножки. Но что они Могут поделать, матрешки? У них деревянные Ручки и ножки. У них деревянные Ручки и ножки. Скучают матрешки И то понарошке.
Необычный слон
Эдуард Николавевич Успенский
Жил-был слон, Не громадный слон, А маленький, маленький, Маленький слон, Чуть-чуть побольше мышонка. Одуванчик над ним В небесах расцветал, А комар Вертолетом громадным жужжал. А трава для него — Просто лес, Просто лес. Просто сразу пропал, Если в чащу залез. Все жалели слона: — До чего же он мал! А слоненок об этом, Представьте, не знал. Потому что ночь для него была такая же Синяя-синяя, А звезды такие же Далекие-далекие, Как и для всех больших слонов.
Вера и Анфиса
Эдуард Николавевич Успенский
У девочки Веры теперь есть подружка, Она не котёнок, она не игрушка, Она иностранка, она интуристка, Она обезьянка по кличке Анфиска. Анфиска, Анфиска, Анфиска. Её папа рад, и её мама рада. Другую сестрёнку рожать им не надо, Ведь есть иностранка, ведь есть интуристка, Ведь есть обезьянка по кличке Анфиска. Анфиска, Анфиска, Анфиска. Их девочка Вера росла одинокой, Могла стать сердитой, могла стать жестокой. Теперь она вырастет доброю самой И станет, наверно, прекрасною мамой. Ведь есть иностранка, ведь есть интуристка, Ведь есть обезьянка по кличке Анфиска. Анфиска, Анфиска, Анфиска.
Над нашей квартирой…
Эдуард Николавевич Успенский
Над нашей квартирой Собака живет. Лает собака И спать не дает. Спать не дает Нам. А над собакою Кошка живет. Мяукает кошка И спать не дает Спать не дает Собаке. Ну, а над кошкою Мышка живет. Мышка вздыхает И спать не дает. Спать не дает Кошке. Ночью по крыше Дождик стучит. Вот потому-то И мышка не спит, Мышка не спит Всю ночь. В небе печальные Тучи бегут. Тучи рыдают, И слезы текут, Слезы текут Дождем. А тучи обидел Маленький гром, Который по тучам Стучал кулаком, Стучал кулаком — Ба-бах!
Троллейбус
Эдуард Николавевич Успенский
Троллейбус всю неделю По городу катался. Троллейбус за неделю Ужасно измотался. И хочется троллейбусу В кровати полежать, Но вынужден троллейбус Бежать, Бежать, Бежать. Везет, Ввезет троллейбус Людей, Людей, Людей. И все его торопят: — Скорей, Скорей, Скорей! Но сколько ни спешил он И как он ни старался, Никто ему спасибо Сказать не догадался. Вот снова остановка, И вот опять бульвар. Бежит, бежит Троллейбус, Спешит, спешит Троллейбус, А слезы так и катятся И катятся из фар.
Стихотворение о любимом друге
Эдуард Николавевич Успенский
У меня что-то сердце щемит, Словно в нем поселился термит. Друг у меня был, Но он обо мне забыл. Звали его Андрей, Но кажется, и Сергей… И был мне Володя Кружков Ближе всех прочих дружков. Нет, не Кружков, а Квадратиков. И жили мы, как пара братиков. Сядем мы с ним на диван И я говорю: — Иван, Пойдем мы с тобою в тайгу, И я тебе помогу. Уехал он с мамой в Италию, И я так грущу по Виталию. Мне все говорят: — Бросьте, Забудьте об этом Косте. Не пишет тебе Клим, И ладно, и бог с ним. А может быть, в этом далеком краю Глеб мой ранен в тяжелом бою? А вдруг он сидит в Магадане С папой на чемодане? А там дуют сильные ветры И не продают конверты. Мне сейчас хорошо в Москве, А он там вдали и в тоске. Я сегодня весь день прогрущу И себя никуда не пущу.