Над нашей квартирой…
Над нашей квартирой Собака живет. Лает собака И спать не дает. Спать не дает Нам.
А над собакою Кошка живет. Мяукает кошка И спать не дает Спать не дает Собаке.
Ну, а над кошкою Мышка живет. Мышка вздыхает И спать не дает. Спать не дает Кошке.
Ночью по крыше Дождик стучит. Вот потому-то И мышка не спит, Мышка не спит Всю ночь.
В небе печальные Тучи бегут. Тучи рыдают, И слезы текут, Слезы текут Дождем.
А тучи обидел Маленький гром, Который по тучам Стучал кулаком, Стучал кулаком — Ба-бах!
Похожие по настроению
Вот звук дождя…
Белла Ахатовна Ахмадулина
Вот звук дождя как будто звук домбры, - так тренькает, так ударяет в зданья. Прохожему на площади Восстанья я говорю: - О, будьте так добры. Я объясняю мальчику: - Шали. - К его курчавой головенке никну и говорю: - Пусти скорее нитку, освободи зеленые шары. На улице, где публика галдит, мне белая встречается собака, и взглядом понимающим собрата собака долго на меня глядит. И в магазине, в первом этаже, по бледности я отличаю скрягу. Облюбовав одеколона склянку, томится он под вывеской 'Тэжэ'. Я говорю: - О, отвлекись скорей от жадности своей и от подагры, приобрети богатые подарки и отнеси возлюбленной своей. Да, что-то не везет мне, не везет. Меж мальчиков и девочек пригожих и взрослых, чем-то на меня похожих, мороженого катится возок. Так прохожу я на исходе дня. Теней я замечаю удлиненье, а также замечаю удивленье прохожих, озирающих меня.
Бессонница
Эдуард Багрицкий
Если не по звездам — по сердцебиенью Полночь узнаешь, идущую мимо… Сосны за окнами — в черном опереньи, Собаки за окнами — клочьями дыма. Все, что осталось! Хватит! Довольно! Кровь моя, что ли, не ходит в теле?.. Уши мои, что ли, не слышат вольно? Пальцы мои, что ли, окостенели?.. Видно и слышно: над прорвою медвежьей Звезды вырастают, в кулак размером! Буря от Волги, от низких побережий Черные деревни гонит карьером… Вот уже по стеклам двинуло дыханье Ветра, и стужи, и каторжной погоды… Вот закачались, загикали в тумане Черные травы, как черные воды… И по этим водам, по алому вою, Крыльями крыльца раздвигая сосны, Сруб начинает двигаться в прибое, Круглом и долгом, как гром колесный… Словно корабельные пылают знаки, Стекла, налитые горячей желчью, Следом, упираясь, тащатся собаки, Лязгая цепями, скуля по-волчьи… Лопнул частокол, разлетевшись пеной… Двор позади… И на просеку разом Сруб вылетает! Бревенчатые стены Ночь озирают горячим глазом. Прямо по болотам, гоняя уток, Прямо по лесам, глухарей пугая, Дом пролетает, разбивая круто Камни и кочки и пни подгибая… Это черноморская ночь в уборе Вологодских звезд — золотых баранок; Это расступается Черное море Черных сосен и черного тумана!.. Это летит по оврагам и скатам Крыша с откинутой назад трубою, Так что дым кнутом языкатым Хлещет по стволам и по хвойному прибою. Это стремглав, наудачу, в прорубь, Это, деревянные вздувая ребра, В гору вылетая, гремя под гору, Дом пролетает тропой недоброй… Хватит! Довольно! Стой!На разгоне Трудно удержаться! Еще по краю Низкого забора ветвей погоня, Искры от напора еще играют, Ветер от разбега еще не сгинул, Звезды еще рвутся в порыве гонок… Хватит! Довольно! Стой!На перину Падает откинутый толчком ребенок… Только за оконницей проходят росы, Сосны кивают синим опереньем… Вот они, сбитые из бревен и теса, Дом мой и стол мой: мое вдохновенье! Прочно установлена косая хвоя, Врыт частокол, и собака стала. Милая! Где же мы? — Дома, под Москвою; Десять минут ходьбы от вокзала…
Кошка
Эдуард Николавевич Успенский
Через форточку в окошко К нам пришла чужая кошка. Форточка открытая, Кошка вся немытая. Мы сказали: – Здравствуй, кошка, Поживи у нас немножко.
Гнездо ласточки
Иван Саввич Никитин
Кипит вода, ревет ручьем, На мельнице и стук и гром, Колеса-то в воде шумят, А брызги вверх огнем летят, От пены-то бугор стоит, Что мост живой, весь пол дрожит. Шумит вода, рукав трясет, На камни рожь дождем течет, Под жерновом муку родит, Идет мука, в глаза пылит. Об мельнике и речи нет. В пыли, в муке, и лыс, и сед, Кричит весь день про бедный люд: Вот тот-то мот, вот тот-то плут… Сам, старый черт, как зверь глядит, Чужим добром и пьян, и сыт; Детей забыл, жену извел; Барбос с ним жил, барбос ушел… Одна певунья-ласточка Под крышей обжилась, Свила-слепила гнездышко, Детьми обзавелась. Поет, пока не выгнали. Чужой-то кров — не свой; Хоть не любо, не весело, Да свыкнешься с нуждой. В ночь темную под крылышко Головку подогнет И спит себе под гром и стук, Носком не шевельнет.
Дорогами лесными тревожный свист машины
Клара Арсенева
Дорогами лесными тревожный свист машины. Но насыпь отделили плеснеющей водой. На лестнице чердачной поставлю два кувшина Наполненных цветами, из глины голубой.Кричат лесные змеи, блестят перед закатом, А в погребе распили старинное вино, И часто заплывает туманом синеватым, Холодным и тяжелым чердачное окно.Лесную голубику развесила пучками И шкур к зиме купила у финского купца… Но кто, змееголосый, выходит вечерами И свищет пса у двери соседнего крыльца?
Колыбельная
Михаил Исаковский
Месяц над нашею крышею светит, Вечер стоит у двора. Маленьким птичкам и маленьким детям Спать наступила пора.Завтра проснешься — и ясное солнце Снова взойдет над тобой… Спи, мой воробышек, спи, мой сыночек, Спи, мой звоночек родной.Спи, моя крошка, мой птенчик пригожий,- Баюшки-баю-баю. Пусть никакая печаль не тревожит Детскую душу твою.Ты не увидишь ни горя, ни муки, Доли не встретишь лихой… Спи, мой воробышек, спи, мой сыночек. Спи, мой звоночек родной.Спи, мой малыш, вырастай на просторе,- Быстро промчатся года. Смелым орленком на ясные зори Ты улетишь из гнезда.Даст тебе силу, дорогу укажет Родина мудрой рукой… Спи, мой воробышек, спи, мой сыночек, Спи, мой звоночек родной.
Косая собачья будка
Наталья Горбаневская
Косая собачья будка да чахлая незабудка одна под колком ограды. Да мы и этому рады.А там подальше за домом глухо рокочущим громом гремят, но не рядом войны. Да мы и этим довольны.
Смеркается…
Роберт Иванович Рождественский
Смеркается. Пахнет леском перегретым... Но я не об этом! Совсем не об этом. Я знаю, как трудно рождается слово. Когда оно истинно. И безусловно. Прозрачно. Пока что ни в чем не повинно. А ты, надрываясь, грызешь пуповину и мечешься: — Люди! Вы слово искали. Берите! Пока его не затаскали. Скорее! Пусть кто-нибудь станет пророком... Нависла жара над высоким порогом. Кукушка старается: чет или нечет. У самого уха стрекочет кузнечик. Шуршит муравейник. Ворона фальшивит. И стебель цветка под пчелою пружинит. Готовятся к полднику жители ясель. Зеленою тучею кажется ясень. Он что-то бормочет надменно и глухо. Он так величав, что становится глупо рядиться в пророка, считаться поэтом... Но я не об этом! Совсем не об этом.
Обстановочка
Саша Чёрный
Ревет сынок. Побит за двойку с плюсом, Жена на локоны взяла последний рубль, Супруг, убитый лавочкой и флюсом, Подсчитывает месячную убыль. Кряхтят на счетах жалкие копейки: Покупка зонтика и дров пробила брешь, А розовый капот из бумазейки Бросает в пот склонившуюся плешь. Над самой головой насвистывает чижик (Хоть птичка божия не кушала с утра), На блюдце киснет одинокий рыжик, Но водка выпита до капельки вчера. Дочурка под кроватью ставит кошке клизму, В наплыве счастья полуоткрывши рот, И кошка, мрачному предавшись пессимизму, Трагичным голосом взволнованно орет. Безбровая сестра в облезлой кацавейке Насилует простуженный рояль, А за стеной жиличка-белошвейка Поет романс: «Пойми мою печаль» Как не понять? В столовой тараканы, Оставя черствый хлеб, задумались слегка, В буфете дребезжат сочувственно стаканы, И сырость капает слезами с потолка.
Летний вечер
Василий Андреевич Жуковский
Знать, солнышко утомлено: За горы прячется оно; Луч погашает за лучом И, алым тонким облачком Задернув лик усталый свой, Уйти готово на покой. Пора ему и отдохнуть; Мы знаем, летний долог путь. Везде ж работа: на горах, В долинах, в рощах и лугах; Того согрей; тем свету дай И всех притом благословляй. Буди заснувшие цветы И им расписывай листы; Потом медвяною росой Пчелу-работницу напой И чистых капель меж листов Оставь про резвых мотыльков. Зерну скорлупку расколи И молодую из земли Былинку выведи на свет; Пичужкам приготовь обед; Тех приюти между ветвей; А тех на гнездышке согрей. И вишням дай румяный цвет; Не позабудь горячий свет Рассыпать на зеленый сад, И золотистый виноград От зноя листьями прикрыть, И колос зрелостью налить. А если жар для стад жесток, Смани их к роще в холодок; И тучку темную скопи, И травку влагой окропи, И яркой радугой с небес Сойди на темный луг и лес. А где под острою косой Трава ложится полосой, Туда безоблачно сияй И сено в копны собирай, Чтоб к ночи луг от них пестрел И с ними ряд возов скрипел. Итак, совсем немудрено, Что разгорелося оно, Что отдыхает на горах В полупотухнувших лучах И нам, сходя за небосклон, В прохладе шепчет: «Добрый сон». И вот сошло, и свет потух; Один на башне лишь петух За ним глядит, сияя, вслед… Гляди, гляди! В том пользы нет! Сейчас оно перед тобой Задернет алый завес свой. Есть и про солнышко беда: Нет ладу с сыном никогда. Оно лишь только в глубину, А он как раз на вышину; Того и жди, что заблестит; Давно за горкой он сидит. Но что ж так медлит он вставать? Все хочет солнце переждать. Вставай, вставай, уже давно Заснуло в сумерках оно. И вот он всходит; в дол глядит И бледно зелень серебрит. И ночь уж на небо взошла И тихо на небе зажгла Гостеприимные огни; И все замолкнуло в тени; И по долинам, по горам Все спит… Пора ко сну и нам.
Другие стихи этого автора
Всего: 51Берегите игрушки
Эдуард Николавевич Успенский
У коляски нет колёс, У ежа отклеен нос, Стали чёрными цыплята, А из мишки лезет вата. Были новыми игрушки, А сейчас они старушки. Так давайте поскорей Взяли кисточки и клей, Нитки, катушки И вылечим игрушки.
Экологическая идиллия
Эдуард Николавевич Успенский
Представляете — июнь! Благодать, куда ни плюнь. Светло-розовый лужок, Желтенькая речка… Вылезли на бережок Два желтых человечка. Синий дождичек пошел, Синим все покрасил, Выпал сладкий порошок, Лужицы заквасил. Я стою в дурманчике, Очень, очень рад. Предо мной в туманчике Летний детский сад. Дети все нарядные И в комбинезонах. В них работать можно В запрещенных зонах. Няни детям раздадут Всем противогазы. И они гулять пойдут, Не боясь заразы. Вот собачка бегает И трясет рогами, Пробежала курочка С четырьмя ногами. Капли свежей ртути, тишь… Благодать в июне, Целый день себе стоишь И пускаешь слюни.
Академик Иванов
Эдуард Николавевич Успенский
Всем известный математик Академик Иванов Ничего так не боялся, Как больниц и докторов. Он мог погладить тигра По шкуре полосатой. Он не боялся встретиться На озере с пиратами. Он только улыбался Под дулом пистолета, Он запросто выдерживал Два действия балета. Он не боялся темноты, Он в воду прыгал с высоты Два метра с половиной… Но вот однажды вечером Он заболел ангиной. И надо вызывать скорей Врача из «неотложки», А он боится всех врачей, Как мышь боится кошки. Но соседский мальчик Вова Хочет выручить больного. Поднимает трубку он, Трубку телефонную, И звонит по телефону В клинику районную: — Пришлите нам, пожалуйста, Доктора с машиной — Академик Иванов Заболел ангиной. Самый страшный Врач больницы Взял свой самый Страшный шприц, и Самый страшный Свой халат, и Самый страшный бинт, И вату, И сестру взял старшую — Самую страшную. И из ворот больницы Уже машина мчится. Один звонок, Другой звонок. И доктор входит на порог. Вот подходит он к кровати, Где известный математик Пять минут назад лежал, А больного нет — сбежал!!! Может, он залез в буфет? Спрятался под ванной? Даже в печке его нет. Как это ни странно. Перерыли все вокруг, А он спрятался в сундук И глядит на врача Через дырку для ключа. Доктор смотрит на жильцов: — Где больной, в конце концов? Я приехал для лечения, А не для развлечения; Если не найду сейчас Вашего больного, Должен буду вылечить Кого-нибудь другого. Выходи на середину Тот, кто вызывал машину! И он выложил на стол Шприц, касторку, валидол. Пять стеклянных ампул И кварцевую лампу! У жильцов при виде шприца Сразу вытянулись лица: — Не шутили мы с врачом. Мы, ей-богу, ни при чем. Доктор хмурится сурово, Но вперед выходит Вова: — Лечите, — говорит, — меня. Вызывал машину я. — И врачу он в тот же миг Смело показал язык. Доктор зеркальце надел, Доктор Вову оглядел. Молоточком постучал, Головою покачал. — У тебя, — сказал он Вове, — Превосходное здоровье. Все же я перед дорогой Полечу тебя немного: Дам тебе малины, Меда, апельсинов, А еще печенье — Вот и все леченье! Соседи с восхищением Глядят на смельчака, Но тут открылась с грохотом Крышка сундука. И на удивление Доктора с сестрой, Выбрался оттуда Истинный больной: — Не привык я прятаться За чужие спины, Если рядом выдают Людям апельсины. И я вижу, что леченье — Не такое уж мученье. Слава добрым врачам! Слава мальчугану! Больше я в сундуке Прятаться не стану! — Это все пустяки! — Отвечает Вова. — Не бояться врачей — Что же тут такого! Если людям сказать, Могут засмеяться. ПАРИКМАХЕРЫ — Вот кого надо бояться!
Про Бабу Ягу
Эдуард Николавевич Успенский
Про Бабу-Ягу Говорят очень глупо: Нога костяная, Метелка да ступа. И руки кривые, И зубы торчком, И нос очень длинный И загнут крючком. Я облик сложившийся Быстро разрушу: Прошу заглянуть В мою чистую душу. И там вы такие откроете дали, Каких никогда и нигде Не видали. В душе я добра, Хороша, справедлива… Не так чтобы очень, Но все же красива. И в каждом я только Хорошее вижу, Я даже козявку В душе не обижу. Но если внутри я добра И прекрасна, То сверху, снаружи, Хитра и опасна. Я в жизни любого из вас Одолею, А то и убью… Но в душе пожалею…
Что у мальчиков в карманах
Эдуард Николавевич Успенский
Как у девочек на платье Есть кармашек для платка, И в руке девчонка держит На метро два пятака. Вот и весь ее багаж… Ну а что же мальчик наш? А у мальчика на платье Пять карманов или шесть. Носовой платок — не знаю, А рогатка точно есть. Авторучка, батарейки, Ремешок от телогрейки. Выключатель, зажигалка (Не работает, а жалко). Мел в коробочке и ластик, Пузырек и головастик. Он в бидоне находился, А бидончик прохудился, Чтоб теперь его спасти, Надо в речку отнести… Карандаш, перо, точилка, Гирька и увеличилка. В целлофане пирожок — Одному щенку должок… Вот каков он, мальчик наш, И каков его багаж. Для него и самосвала, Очевидно, будет мало. Дать ему для багажа Пять машин из гаража.
Разноцветная семейка
Эдуард Николавевич Успенский
Жил осьминог Со своей осьминожкой, И было у них Осьминожков немножко. Все они были Разного цвета: Первый — зеленый, Второй — фиолетовый, Третий — как зебра, Весь полосатый, Черные оба — Четвертый и пятый, Шестой — темно-синий От носа до ножек, Желтый-прежелтый — Седьмой осьминожек, Восьмой — Словно спелая ягода, Красный… Словом, не дети, А тюбики с краской. Была у детишек Плохая черта: Они как хотели Меняли цвета. Синий в минуту Мог стать золотистым, Желтый — коричневым Или пятнистым! Ну, а двойняшки, Четвертый и пятый, Все норовили Стать полосатыми, Быть моряками Мечтали двойняшки — А кто же видал моряка Без тельняшки? Вымоет мама Зеленого сына, Смотрит — А он не зеленый, а синий, Синего мама Еще не купала. И начинается Дело сначала. Час его трут О стиральную доску, А он уже стал Светло-серым в полоску. Нет, он купаться Нисколько не хочет, Просто он голову Маме морочит. Папа с детьми Обращается проще: Сложит в авоську И в ванне полощет. С каждым возиться — Не много ли чести? Он за минуту Их вымоет вместе. Но однажды камбала Маму в гости позвала, Чтобы с ней на глубине Поболтать наедине. Мама рано поднялась, Мама быстро собралась, А папа за детишками Остался наблюдать — Их надо было разбудить, Одеть, Умыть, И накормить, И вывести гулять. Только мама за порог — Малыши с кроватей скок, Стулья хвать, Подушки хвать — И давай воевать! Долго сонный осьминог Ничего понять не мог. Желтый сын Сидит в графине, По буфету скачет синий, А зеленый на люстре качается. Ничего себе день начинается! А близнецы, близнецы Взяли ножницы И иголкою острою Парус шьют из простыни. И только полосатый Один сидит в сторонке И что-то очень грустное Играет на гребенке, Он был спокойный самый. На радость папы с мамой. — Вот я вам сейчас задам! — Крикнул папа малышам. — Баловаться отучу! Всех подряд поколочу! Только как их отучить, Если их не отличить? Все стали полосатыми. Ни в чем не виноватыми! Пришла пора варить обед, А мамы нет, А мамы нет. Ну а папа — Вот беда! — Не готовил никогда! А впрочем, выход есть один. И папа мчится в магазин: — Я рыбий жир Сейчас куплю И ребятишек накормлю. Им понравится еда! Он ошибся, как всегда. Ничто так не пугает мир, Как всем известный Рыбий жир. Никто его не хочет пить — Ни дети и ни взрослые, И ребятишек накормить Им, право же, не просто. Полдня носился с ложками Отец за осьминожками: Кого ни разу не кормил, В кого пятнадцать ложек влил! Солнце греет Пуще печки, Папа дремлет На крылечке. А детишки-осьминожки Что-то чертят на дорожке: — Палка, Палка, Огуречик, Вот и вышел человечек, А теперь Добавим ножек — Получился осьминожек! Тишина на дне морском. Вот пробрался краб ползком. Круглый, словно сковородка. Скат проплыл, за ним треска. Всюду крутится селедка, Несоленая пока. Словом, все теперь в порядке. Но какой-то карапуз Где-то раздобыл рогатку И давай стрелять в медуз. Папа изловил стрелка И поколотил слегка. А это был вовсе Не папин сынок, А просто соседский Чужой осьминог. И папа чужой Говорит очень строго: — Я своих маленьких Пальцем не трогаю. С вами теперь поквитаться хочу. Дайте я вашего поколочу. — Ладно, берите Какого хотите, Только не очень-то уж Колотите. Выбрал себе осьминог малыша Взял и отшлепал его не спеша, Только глядит — А малыш темно-синий Стал почему-то вдруг Белым как иней. И закричал тогда папа чужой: — Батюшки-светы, Да это же мой! Значит, мы шлепали Только моих. Так что теперь Вы должны мне двоих! Ну, а в это время Дети-осьминожки Стайкою носились За одной рыбешкой… Налетели на порог И запутались в клубок. Папы стали синими, Папы стали белыми: — Что же натворили мы, Что же мы наделали? Перепутали детишек И теперь не отличишь их! Значит, как своих ушей Не видать нам малышей! — Вот что, — Говорит сосед, — Выхода другого нет! Давайте мы их попросту Разделим пополам: Половину я возьму, А половину — вам. — УРА! УРА! УРА! УРА! — Если б не безделица: Девятнадцать пополам, Кажется, не делится. Устали, измучились Обе семейки И рядышком сели На длинной скамейке, Ждут: — Ну когда ж Наши мамы вернутся? Мамы-то в детях Своих разберутся.
Матрешка
Эдуард Николавевич Успенский
Сидела в матрешке Другая матрешка И очень скучала Матрешка в матрешке. А в этой матрешке — «Матрешке в матрешке» — Сидела скучала Другая матрешка. Сидела скучала Другая матрешка Размером, конечно, Поменьше немножко. В матрешке «размером Поменьше немножко» Сидела матрешка Не больше горошка. Сидела матрешка Не больше горошка И тоже скучала Несчастная крошка. И что интересно В «несчастной той крошке» Еще разместились Четыре матрешки. Еще разместились Четыре матрешки, Примерно такие, Как мушки и мошки. Любому понятно, Что каждой матрешке Хотелось побегать В саду по дорожке, Хотелось в траве Поваляться немножко, Размять свои ручки, Размять свои ножки. Но что они Могут поделать, матрешки? У них деревянные Ручки и ножки. У них деревянные Ручки и ножки. Скучают матрешки И то понарошке.
Необычный слон
Эдуард Николавевич Успенский
Жил-был слон, Не громадный слон, А маленький, маленький, Маленький слон, Чуть-чуть побольше мышонка. Одуванчик над ним В небесах расцветал, А комар Вертолетом громадным жужжал. А трава для него — Просто лес, Просто лес. Просто сразу пропал, Если в чащу залез. Все жалели слона: — До чего же он мал! А слоненок об этом, Представьте, не знал. Потому что ночь для него была такая же Синяя-синяя, А звезды такие же Далекие-далекие, Как и для всех больших слонов.
Вера и Анфиса
Эдуард Николавевич Успенский
У девочки Веры теперь есть подружка, Она не котёнок, она не игрушка, Она иностранка, она интуристка, Она обезьянка по кличке Анфиска. Анфиска, Анфиска, Анфиска. Её папа рад, и её мама рада. Другую сестрёнку рожать им не надо, Ведь есть иностранка, ведь есть интуристка, Ведь есть обезьянка по кличке Анфиска. Анфиска, Анфиска, Анфиска. Их девочка Вера росла одинокой, Могла стать сердитой, могла стать жестокой. Теперь она вырастет доброю самой И станет, наверно, прекрасною мамой. Ведь есть иностранка, ведь есть интуристка, Ведь есть обезьянка по кличке Анфиска. Анфиска, Анфиска, Анфиска.
Троллейбус
Эдуард Николавевич Успенский
Троллейбус всю неделю По городу катался. Троллейбус за неделю Ужасно измотался. И хочется троллейбусу В кровати полежать, Но вынужден троллейбус Бежать, Бежать, Бежать. Везет, Ввезет троллейбус Людей, Людей, Людей. И все его торопят: — Скорей, Скорей, Скорей! Но сколько ни спешил он И как он ни старался, Никто ему спасибо Сказать не догадался. Вот снова остановка, И вот опять бульвар. Бежит, бежит Троллейбус, Спешит, спешит Троллейбус, А слезы так и катятся И катятся из фар.
Стихотворение о любимом друге
Эдуард Николавевич Успенский
У меня что-то сердце щемит, Словно в нем поселился термит. Друг у меня был, Но он обо мне забыл. Звали его Андрей, Но кажется, и Сергей… И был мне Володя Кружков Ближе всех прочих дружков. Нет, не Кружков, а Квадратиков. И жили мы, как пара братиков. Сядем мы с ним на диван И я говорю: — Иван, Пойдем мы с тобою в тайгу, И я тебе помогу. Уехал он с мамой в Италию, И я так грущу по Виталию. Мне все говорят: — Бросьте, Забудьте об этом Косте. Не пишет тебе Клим, И ладно, и бог с ним. А может быть, в этом далеком краю Глеб мой ранен в тяжелом бою? А вдруг он сидит в Магадане С папой на чемодане? А там дуют сильные ветры И не продают конверты. Мне сейчас хорошо в Москве, А он там вдали и в тоске. Я сегодня весь день прогрущу И себя никуда не пущу.
Тигр вышел погулять
Эдуард Николавевич Успенский
Раз, два, три, четыре, пять, Вышел тигр погулять. Запереть его забыли. Раз, два, три, четыре, пять. Он по улице идет, Ни к кому не пристает, Но от тигра почему-то Разбегается народ. Кто на дерево забрался, Кто укрылся за ларек, Кто на крыше оказался, Кто забился в водосток. А на елке, как игрушки, Разместились две старушки. Опустел весь город мигом — Ведь опасны шутки с тигром. Видит тигр — город пуст: «Дай-ка, — думает, — вернусь. В зоопарке веселей, Там всегда полно людей!»