Трясина

**1

Ночь**

Ежами в глаза налезала хвоя, Прели стволы, от натуги воя.

Дятлы стучали, и совы стыли; Мы челноки по реке пустили.

Трясина кругом да камыш кудлатый, На черной воде кувшинок заплаты.

А под кувшинками в жидком сале Черные сомы месяц сосали;

Месяц сосали, хвостом плескали, На жирную воду зыбь напускали.

Комар начинал. И с комарьим стоном Трясучая полночь шла по затонам.

Шла в зыбуны по сухому краю, На каждый камыш звезду натыкая…

И вот поползли, грызясь и калечась, И гад, и червяк, и другая нечисть…

Шли, раздвигая камыш боками, Волки с булыжными головами.

Видели мы — и поглядка прибыль! — Узких лисиц, золотых, как рыбы…

Пар оседал малярийным зноем, След наливался болотным гноем.

Прямо в глаза им, сквозь синий студень Месяц глядел, непонятный людям…

Тогда-то в болотном нутре гудело: Он выходил на ночное дело…

С треском ломали его колена Жесткий тростник, как сухое сено.

Жира и мышц жиляная сила Вверх не давала поднять затылок.

В маленьких глазках — в болотной мути — Месяц кружился, как капля ртути.

Он проходил, как меха вздыхая, Сизую грязь на гачах вздымая.

Мерно покачиваем трясиной, — Рылом в траву, шевеля щетиной,

На водопой, по нарывам кочек, Он продвигался — обломок ночи,

Не замечая, как на востоке Мокрой зари проступают соки;

Как над стеной камышовых щеток Утро восходит из птичьих глоток;

Как в очерете, тайно и сладко, Ноет болотная лихорадка…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Время пришло стволам вороненым Правду свою показать затонам,

Время настало в клыкастый камень Грянуть свинцовыми кругляками.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

А между тем по его щетине Солнце легло, как багровый иней, —

Солнце, распухшее, водяное, Встало над каменною спиною.

Так и стоял он в огнях без счета, Памятником, что воздвигли болота.

Памятник — только вздыхает глухо Да поворачивается ухо…

Я говорю с ним понятной речью: Самою крупною картечью.

Раз! Только ухом повел — и разом Грудью мотнулся и дрогнул глазом.

Два! Закружились камыш с кугою, Ахнул зыбун под его ногою…

В солнце, встающее над трясиной, Он устремился горя щетиной.

Медью налитый, с кривой губою, Он, убегая храпел трубою.

Вплавь по воде, вперебежку сушей, В самое пекло вливаясь тушей, —

Он улетал, уплывал в туманы, В княжество солнца, в дневные страны…

А с челнока два пустых патрона Кинул я в черный тайник затона.

**2

День**

Жадное солнце вставало дыбом, Жабры сушило в полоях рыбам;

В жарком песке у речных излучий Разогревало яйца гадючьи;

Сыпало уголь в берлогу волчью, Птиц умывало горючей желчью;

И, расправляя перо и жало, Мокрая нечисть солнце встречала.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Тропка в трясине, в лесу просека Ждали пришествия человека.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Он надвигался, плечистый, рыжий, Весь обдаваемый медной жижей.

Он надвигался — и под ногами Брызгало и дробилось пламя.

И отливало пудовым зноем Ружье за каменною спиною.

Через овраги и буераки Прыгали огненные собаки.

В сумерки, где над травой зыбучей Зверь надвигался косматой тучей,

Где в камышах, в земноводной прели, Сердце стучало в огромном теле

И по ноздрям всё чаще и чаще Воздух врывался струей свистящей.

Через болотную гниль и одурь Передвигалась башки колода

Кряжистым лбом, что порос щетиной, В солнце, встающее над трясиной.

Мутью налитый болотяною, Черный, истыканный сединою, —

Вот он и вылез над зыбунами Перед убийцей, одетым в пламя.

И на него, просверкав во мраке, Ринулись огненные собаки.

Задом в кочкарник упершись твердо, Зверь превратился в крутую морду,

Тело исчезло, и ребра сжались, Только глаза да клыки остались,

Только собаки перед клыками Вертятся огненными языками.

«Побереги!» — и, взлетая криво, Псы низвергаются на загривок.

И закачалось и загудело В огненных пьявках черное тело.

Каждая быстрая капля крови, Каждая кость теперь наготове.

Пот оседает на травы ржою, Едкие слюни текут вожжою,

Дыбом клыки, и дыханье суше, — Только бы дернуться ржавой туше…

Дернулась! И, как листье сухое, Псы облетают, скребясь и воя.

И перед зверем открылись кругом Медные рощи и топь за лугом.

И, обдаваемый красной жижей, Прямо под солнцем убийца рыжий.

И побежал, ветерком катимый, Громкий сухой одуванчик дыма.

В брюхо клыком — не найдешь дороги, Двинулся — но подвернулись ноги,

И заскулил, и упал, и вольно Грянула псиная колокольня:

И над косматыми тростниками Вырос убийца, одетый в пламя…