Разбойник
Автор Вальтер Скотт Перевод Эдуарда Багрицкого
Брэнгельских рощ Прохладна тень, Незыблем сон лесной; Здесь тьма и лень, Здесь полон день Весной и тишиной…
Над лесом Снизилась луна. Мой борзый конь храпит. Там замок встал, И у окна Над рукоделием, Бледна, Красавица сидит…
Тебе, владычица лесов, Бойниц и амбразур, Веселый гимн Пропеть готов Бродячий трубадур…
Мой конь, Обрызганный росой, Играет и храпит, Мое поместье Под луной, Ночной повито тишиной, В горячих травах спит…
В седле Есть место для двоих, Надежны стремена! Взгляни, как лес Курчав и тих, Как снизилась луна!
Она поет: — Прохладна тень, И ясен сон лесной… Здесь тьма и лень, Здесь полон день Весной и тишиной…
О, счастье — прах, И гибель — прах, Но мой закон — любить, И я хочу В лесах, В лесах Вдвоем с Эдвином жить…
От графской свиты Ты отстал, Ты жаждою томим; Охотничий блестит кинжал За поясом твоим, И соколиное перо В ночи Горит огнем, — Я вижу Графское тавро На скакуне твоем!.
—Увы! Я графов не видал, И род — Не графский мой! Я их поместья поджигал Полуночной порой!.. Мое владенье — Вдаль и вширь В ночных лесах лежит, Над ним кружится Нетопырь, И в нем Сова кричит…
Она поет: — Прохладна тень, И ясен сон лесной… Здесь тьма и лень, Здесь полон день Весной и тишиной…
О, счастье — прах, И гибель — прах, Но мой закон любить...
И я хочу В лесах, В лесах Вдвоем с Эдвином жить!..
Веселый всадник, Твой скакун Храпит под чепраком. Теперь я знаю: Ты — драгун И мчишься за полком…
Недаром скроен Твой наряд Из тканей дорогих, И шпоры длинные горят На сапогах твоих!…
—Увы! Драгуном не был я, Мне чужд солдатский строй: Казарма вольная моя — Сырой простор лесной…
Я песням у дроздов учусь В передрассветный час, В боярышник лисицей мчусь От вражьих скрыться глаз…
И труд необычайный мой Меня к закату ждет, И необычная за мной В тумане смерть придет…
Мы часа ждем В ночи, в ночи, И вот — В лесах, В лесах Коней седлаем, И мечи Мы точим на камнях…
Мы знаем Тысячи дорог, Мы слышим Гром копыт, С дороги каждой Грянет рог — И громом пролетит…
Где пуля запоет в кустах, Где легкий меч сверкнет, Где жаркий заклубится прах, Где верный конь заржет…
И листья Плещутся, дрожа, И птичий Молкнет гам, И убегают сторожа, Открыв дорогу нам…
И мы несемся Вдаль и вширь Под лязганье копыт; Над нами реет Нетопырь, И вслед Сова кричит…
И нам не страшен Дьявол сам, Когда пред черным днем Он молча Бродит по лесам С коптящим фонарем…
И графство задрожит, когда, Лесной взметая прах, Из лесу вылетит беда На взмыленных конях!..
Мой конь, Обрызганный росой, Играет и храпит, Мое поместье Под луной, Ночной повито тишиной, В горячих травах спит…
В седле есть место Для двоих, Надежны стремена! Взгляни, как лес Курчав и тих, Как снизилась луна!
Она поет: — Брэнгельских рощ Что может быть милей? Там по ветвям Стекает дождь, Там прядает ручей!
О, счастье — прах. И гибель — прах, Но мой закон — любить!.. И я хочу В лесах, В лесах Вдвоем с Эдвином жить!..
Похожие по настроению
Хищники на Чегеме
Александр Сергеевич Грибоедов
Окопайтесь рвами, рвами! Отразите смерть и плен — Блеском ружей, твержей стен! Как ни крепки вы стенами, Мы над вами, мы над вами, Будто быстрые орлы Над челом крутой скалы. Мрак за нас ночей безлунных, Шум потока, выси гор, Дождь и мгла, и вихрей спор, На угон коней табунных, На овец золоторунных, Где витают вепрь и волк, Наш залег отважный полк. Живы в нас отцов обряды, Кровь их буйная жива. Та же в небе синева, Те же льдяные громады, Те же с ревом водопады, Та же дикость, красота По ущельям разлита! Наши — камни, наши — кручи! Русь! зачем воюешь ты Вековые высоты? Досягнешь ли? — Вон над тучей — Двувершинный и могучий {*} Режется из облаков Над главой твоих полков. Пар из бездны отдаленной Вьется по его плечам; Вот невидим он очам!.. Той же тканию свиенной Так же скрыты мы мгновенно, Вмиг явились, мигом нет, Выстрел, два, и сгинул след. Двиньтесь узкою тропою! Не в краю вы сел и нив. Здесь стремнина, там обрыв, Тут утес: — берите с бою. Камень, сорванный стопою, В глубь летит, разбитый в прах; Риньтесь с ним, откиньте страх! Ждем. — Готовы к новой сече… Но и слух о них исчез!… Загорайся, древний лес! Лейся, зарево, далече! Мы обсядем в дружном вече, И по ряду, дележом, Делим взятое ножом. Доли лучшие отложим Нашим панцирным князьям, И джигитам, узденям Юных пленниц приумножим, И кадиям, людям божьим, Красных отроков дадим (Верой стан наш невредим). Узникам удел обычный, — Над рабами высока Их стяжателей рука. Узы — жребий им приличный; В их земле и свет темничный! И ужасен ли обмен? Дома — цепи! в чуже — плен! Делим женам ожерелье, Вот обломки хрусталя! Пьем бузу! Стони, земля! Кликом огласись, ущелье! Падшим мир, живым веселье.) Раз еще увидел взор Вольный край родимых гор! { Эльбрус.}*
Наездники
Александр Сергеевич Пушкин
Глубокой ночи на полях Давно лежали покрывала, И слабо в бледных облаках Звезда пустынная сияла. При умирающих огнях, В неверной темноте тумана, Безмолвно два стояли стана На помраченных высотах. Всё спит; лишь волн мятежный ропот Разносится в тиши ночной, Да слышен из дали глухой Булата звон и конский топот. Толпа наездников младых В дубраве едет молчаливой, Дрожат и пышут кони их, Главой трясут нетерпеливой. Уж полем всадники спешат, Дубравы кров покинув зыбкий, Коней ласкают и смирят И с гордой шепчутся улыбкой. Их лица радостью горят, Огнем пылают гневны очи; Лишь ты, воинственный поэт, Уныл, как сумрак полуночи, И бледен, как осенний свет. С главою, мрачно преклоненной, С укрытой горестью в груди, Печальной думой увлеченный, Он едет молча впереди. «Певец печальный, что с тобою? Один пред боем ты уныл; Поник бесстрашною главою, Бразды и саблю опустил! Ужель, невольник праздной неги, Отрадней мир твоих полей, Чем наши бурные набеги И ночью бранный стук мечей? Тебя мы зрели под мечами С спокойным, дерзостным челом, Всегда меж первыми рядами, Всё там, где битвы падал, гром. С победным съединяясь кликом, Твой голос нашу славу пел — А ныне ты в унынье диком, Как беглый ратник, онемел». Но медленно певец печальный Главу и взоры приподнял, Взглянул угрюмо в сумрак дальный И вздохом грудь поколебал. «Глубокий сон в долине бранной; Одни мы мчимся в тьме ночной, Предчувствую конец желанный! Меня зовет последний бой! Расторгну цепь судьбы жестокой, Влечу я с братьями в огонь; Удар падет…— и одинокий В долину выбежит мой конь. О вы, хранимые судьбами Для сладостных любви наград; Любви бесценными слезами Благословится ль наш возврат! Но для певца никто не дышит, Его настигнет тишина; Эльвина смерти весть услышит, И не вздохнет об нем она… В минуты сладкого спасенья, О други, вспомните певца, Его любовь, его мученья И славу грозного конца!»
Бред
Алексей Апухтин
Несется четверка могучих коней, Несется, как вихорь на воле, Несется под зноем палящих лучей И топчет бесплодное поле. То смех раздается, то шепот вдвоем… Всё грохот колес заглушает, Но ветер подслушал те речи тайком И злобно их мне повторяет. И в грезах недуга, в безмолвье ночей Я слышу: меня нагоняя, Несется четверка могучих коней, Несется нещадная, злая. И давит мне грудь в непосильной борьбе, И топчет с неистовой силой То сердце, что было так верно тебе, Тебя горячо так любило! И странно ты смотришь с поникшим челом На эти бесцельные муки, И жалость проснулася в сердце твоем: Ко мне простираешь ты руки… Но шепот и грохот сильней и грозней… И, пыль по дороге взметая, Несется четверка могучих коней, Безжизненный труп оставляя.
Я давно в эту тишь влюблен
Андрей Дементьев
Я давно в эту тишь влюблен, В эту добрую красоту… Лес – зеленый мой перезвон. Где еще я такой найду? Прямодушен ты, без затей. Если вдруг заплутал грибник, Ты его добротой своей К солнцу выведешь напрямик. Если буря застанет вдруг На пути грибника того, — Сколько дружеских мягких рук От дождя заслонят его. Как тогда хорошо прильнуть Головой к твоему плечу… Лес мой, лес, Я хоть чем-нибудь На тебя походить хочу.
От черного хлеба и верной жены
Эдуард Багрицкий
От черного хлеба и верной жены Мы бледною немочью заражены… Копытом и камнем испытаны годы, Бессмертной полынью пропитаны воды, — И горечь полыни на наших губах… Нам нож — не по кисти, Перо — не по нраву, Кирка — не по чести И слава — не в славу: Мы — ржавые листья На ржавых дубах… Чуть ветер, Чуть север — И мы облетаем. Чей путь мы собою теперь устилаем? Чьи ноги по ржавчине нашей пройдут? Потопчут ли нас трубачи молодые? Взойдут ли над нами созвездья чужие? Мы — ржавых дубов облетевший уют… Бездомною стужей уют раздуваем… Мы в ночь улетаем! Мы в ночь улетаем! Как спелые звезды, летим наугад… Над нами гремят трубачи молодые, Над нами восходят созвездья чужие, Над нами чужие знамена шумят… Чуть ветер, Чуть север — Срывайтесь за ними, Неситесь за ними, Гонитесь за ними, Катитесь в полях, Запевайте в степях! За блеском штыка, пролетающим в тучах, За стуком копыта в берлогах дремучих, За песней трубы, потонувшей в лесах…
Вздохи из чужбины
Илья Эренбург
Значит, снова мечты о России — Лишь напрасно приснившийся сон; Значит, снова дороги чужие, И по ним я идти обречен! И бродить у Вандомской колонны Или в плоских садах Тюльери, Где над лужами вечер влюбленный Рассыпает, дрожа, фонари, Где, как будто веселые птицы, Выбегают в двенадцать часов Из раскрытых домов мастерицы, И у каждой букетик цветов. О, бродить и вздыхать о Плющихе, Где, разбуженный лаем собак, Одинокий, печальный и тихий Из сирени глядит особняк, Где, кочуя по хилым березкам, Воробьи затевают балы И где пахнут натертые воском И нагретые солнцем полы…Уж слеза за слезою Пробирается с крыш, И неловкой ногою По дорожке скользишь. И милей и коварней Пооттаявший лед, И фабричные парни Задевают народ. И пойдешь от гуляний — Вдалеке монастырь, И извощичьи сани Улетают в пустырь. Скоро снег этот слабый И отсюда уйдет И веселые бабы Налетят в огород. И от бабьего гама, И от крика грачей, И от греющих прямо Подобревших лучей Станет нежно-зеленым Этот снежный пустырь, И откликнется звоном, Загудит монастырь.
Робин Гуд и Маленький Джон
Марина Ивановна Цветаева
[I]Народная английская баллада Перевод Марины Цветаевой[/I] Рассказать вам, друзья, как смельчак Робин Гуд, — Бич епископов и богачей, — С неким Маленьким Джоном в дремучем лесу Поздоровался через ручей? Хоть и маленьким звался тот Джон у людей, Был он телом — что добрый медведь! Не обнять в ширину, не достать в вышину, — Было в парне на что поглядеть! Как с малюточкой этим спознался Робин, Расскажу вам, друзья, безо лжи. Только уши развесь: вот и труд тебе весь! — Лучше знаешь — так сам расскажи. Говорит Робин Гуд своим добрым стрелкам: — Даром молодость с вами гублю! Много в чаще древес, по лощинкам — чудес, А настанет беда — протрублю. Я четырнадцать дней не спускал тетивы, Мне лежачее дело не впрок. Коли тихо в лесу — побеждает Робин, А услышите рог — будьте в срок. Всем им руку пожал и пошел себе прочь, Веселея на каждом шагу. Видит: бурный поток, через воду — мосток, Незнакомец — на том берегу. — Дай дорогу, медведь! — Сам дорогу мне дашь! — Тесен мост, тесен лес для двоих. — Коль осталась невеста, медведь, у тебя, — Знай — пропал у невесты жених! Из колчана стрелу достает Робин Гуд: — Что сказать завещаешь родным? — Только тронь тетиву, — незнакомец ему, — Вмиг знакомство сведешь с Водяным! — Говоришь, как болван, — незнакомцу Робин, — Говоришь, как безмозглый кабан! Ты еще и руки не успеешь занесть, Как к чертям отошлю тебя в клан! — Угрожаешь, как трус, — незнакомец в ответ, — У которого стрелы и лук. У меня ж ничего, кроме палки в руках, Ничего, кроме палки и рук! — Мне и лука не надо — тебя одолеть, И дубинкой простой обойдусь. Но, оружьем сравнявшись с тобой, посмотрю, Как со мною сравняешься, трус! Побежал Робин Гуд в чащи самую глушь, Обтесал себе сабельку в рост И обратно помчал, издалече крича: — Ну-ка, твой или мой будет мост? Так, с моста не сходя, естества не щадя, Будем драться, хотя б до утра. Кто упал — проиграл, уцелел — одолел, Такова в Ноттингэме игра. — Разобью тебя в прах! — незнакомец в сердцах, — Посмеются тебе — зайцы рощ! Посередке моста сшиблись два молодца, Зачастили дубинки, как дождь. Словно грома удар был Робина удар: Так ударил, что дуб задрожал! Незнакомец, кичась: — Мне не нужен твой дар, Отродясь никому не должал! Словно лома удар был чужого удар, — Так ударил, что дол загудел! Рассмеялся Робин: — Хочешь два за один? Я всю жизнь раздавал, что имел! Разошелся чужой — так и брызнула кровь! Расщедрился Робин — дал вдвойне! Стал гордец гордеца, молодец молодца Молотить — что овес на гумне! Был Робина удар — с липы лист облетел! Был чужого удар — звякнул клад! По густым теменам, по пустым головам Застучали дубинки, как град. Ходит мост под игрой, ходит тес под ногой, Даже рыбки пошли наутек! Изловчился чужой и ударом одним Сбил Робина в бегущий поток. Через мост наклонясь: — Где ты, храбрый боец? Не стряслась ли с тобою беда? — Я в холодной воде, — отвечает Робин, — И плыву — сам не знаю куда! Но одно-то я знаю: ты сух, как орех, Я ж, к прискорбью, мокрее бобра. Кто вверху — одолел, кто внизу — проиграл, Вот и кончилась наша игра. Полувброд, полувплавь, полумертв, полужив, Вылез — мокрый, бедняжка, насквозь! Рог к губам приложил — так, ей-ей, не трубил По шотландским лесам даже лось! Эхо звук понесло вдоль зеленых дубрав, Разнесло по Шотландии всей, И явился на зов — лес стрелков-молодцов, В одеяньи — травы зеленей. — Что здесь делается? — молвил Статли Вильям Почему на тебе чешуя? — Потому чешуя, что сей добрый отец Сочетал меня с Девой Ручья. — Человек этот мертв! — грозно крикнула рать, Скопом двинувшись на одного. — Человек этот — мой! — грозно крикнул Робин, И мизинцем не троньте его! Познакомься, земляк! Эти парни — стрелки Робингудовой братьи лесной. Было счетом их семьдесят без одного, Ровно семьдесят будет с тобой. У тебя ж будет: плащ цвета вешней травы, Самострел, попадающий в цель, Будет гусь в небесах и олень во лесах. К Робин Гуду согласен в артель? — Видит Бог, я готов! — удалец, просияв. — Кто ж дубинку не сменит на лук? Джоном Маленьким люди прозвали меня, Но я знаю, где север, где юг. — Джоном Маленьким — эдакого молодца?! Перезвать! — молвил Статли Вильям. — Робингудова рать — вот и крестная мать, Ну, а крестным отцом — буду сам. Притащили стрелки двух жирнух-оленух, Пива выкатили — не испить! Стали крепким пивцом под зеленым кустом Джона в новую веру крестить. Было семь только футов в малютке длины, А зубов — полный рот только лишь! Кабы водки не пил да бородки не брил — Был бы самый обычный малыш! До сих пор говорок у дубов, у рябин, Не забыла лесная тропа, Пень — и тот не забыл, как сам храбрый Робин Над младенцем читал за попа. Ту молитву за ним, ноттингэмцы за ним, Повторили за ним во весь глот. Восприемный отец, статный Статли Вильям Окрестил его тут эдак вот: — Джоном Маленьким был ты до этого дня, Нынче старому Джону — помин, Ибо с этого дня вплоть до смертного дня Стал ты Маленьким Джоном. Аминь. Громогласным ура — раздалась бы гора! — Был крестильный обряд завершен. Стали пить-наливать, крошке росту желать: — Постарайся, наш Маленький Джон! Взял усердный Робин малыша-крепыша. Вмиг раскутал и тут же одел В изумрудный вельвет — так и лорд не одет! — И вручил ему лук-самострел: — Будешь метким стрелком, молодцом, как я сам, Будешь службу зеленую несть, Будешь жить, как в раю, пока в нашем краю Кабаны и епископы есть. Хоть ни фута у нас — всей шотландской земли, Ни кирпичика — кроме тюрьмы, Мы как сквайры едим и как лорды глядим. Кто владельцы Шотландии? — Мы! Поплясав напослед, солнцу красному вслед Побрели вдоль ручьевых ракит К тем пещерным жильям, за Робином — Вильям… Спят… И Маленький Джон с ними спит. Так под именем сим по трущобам лесным Жил и жил, и состарился он. И как стал умирать, вся небесная рать Позвала его: — Маленький Джон!
Мой возлюбленный
Мирра Лохвицкая
1Вы исчезните, думы тревожные, прочь! Бронзу темную кос, белый мрамор чела Крупным жемчугом я обвила… Буду ждать я тебя в эту майскую ночь, Вся, как майское утро, светла…Звезды вечные ярко горят в вышине, Мчись на крыльях своих, прилетай же скорей, Дай упиться любовью твоей. И, услыша мой зов, он примчался ко мне, В красоте благовонных кудрей…О мой друг! – Ты принес мне дыхание трав, Ароматы полей и цветов фимиам, И прекрасен, и чуден ты сам! И в бесплотных, но страстных объятиях сжав, Ты меня унесешь к небесам!2В час, когда слетают сны, В ночи ясные весны, Слышен вздох мой в тишине: «Друг мой! вспомни обо мне!»Колыхнется ли волна, Занавеска ль у окна, Иль чудесный и родной Донесется звук иной.Всюду чудится мне он, Кто бесплотный, будто сон, Все качает ветки роз, Все шуршит в листве берез.*Только выйду, – вслед за мной, Вея страстью неземной, По цветам он полетит, По кустам зашелестит,Зашумит среди дерев И, на яблони слетев, Нежный цвет спешит стряхнуть, Чтобы мой усеять путь.Иль нежданно налетит И на бархате ланит Бестелесный, но живой Поцелуй оставит свойИ когда слетают сны, В ночи ясные весны — Я не сплю… Я жду… И вот, — Мерный слышится полет.И, таинственный, как сон, Ароматом напоен, Он мой полог распахнул, И к груди моей прильнул…Образ, видимый едва… Полу-внятные слова… Тихий шорох легких крыл… Все полночный мрак покрыл…
Кавказская быль
Николай Гнедич
Кавказ освещается полной луной; Аул и станица на горном покате Соседние спят; лишь казак молодой, Без сна, одинокий, сидит в своей хате.Напрасно, казак, ты задумчив сидишь, И сердца биеньем минуты считаешь; Напрасно в окно на ручей ты глядишь, Где тайного с милой свидания чаешь.Желанный свидания час наступил, Но нет у ручья кабардинки прекрасной, Где счастлив он первым свиданием был И первой любовию девы, им страстной;Где, страстию к деве он сам ослеплен, Дал клятву от веры своей отступиться, И скоро принять Магометов закон, И скоро на Фати прекрасной жениться.Глядит на ручей он, сидя под окном, И видит он вдруг, близ окна, перед хатой, Угрюмый и бледный, покрыт башлыком, Стоит кабардинец под буркой косматой.То брат кабардинки, любимой им, был, Давнишний кунак казаку обреченный; Он тайну любви их преступной открыл Беда кабардинке, яуром прельщенной!«Сестры моей ждешь ты? — он молвит.— Сестра К ручью за водой не пойдет уже, чаю; Но клятву жениться ты дал ей: пора! Исполни ее… Ты молчишь? Понимаю.Пойми ж и меня ты. Три дня тебя ждать В ауле мы станем; а если забудешь, Казак, свою клятву,— пришел я сказать, Что Фати в день третий сама к нему будет».Сказал он и скрылся. Казак молодой Любовью и совестью три дни крушится. И как изменить ему вере святой? И как ему Фати прекрасной лишиться?И вот на исходе уж третьего дня, Когда он, размучен тоскою глубокой, Уж в полночь, жестокий свой жребий кляня, Страдалец упал на свой одр одинокий,—Стучатся; он встал, отпирает он дверь; Вошел кабардинец с мешком за плечами; Он мрачен как ночь, он ужасен как зверь, И глухо бормочет, сверкая очами:«Сестра моя здесь, для услуг кунака»,— Сказал он и стал сопротиву кровати, Мешок развязал, и к ногам казака Вдруг выкатил мертвую голову Фати.«Для девы без чести нет жизни у нас; Ты — чести и жизни ее похититель — Целуйся ж теперь с ней хоть каждый ты час! Прощай! я — кунак твой, а бог — тебе мститель!»На голову девы безмолвно взирал Казак одичалыми страшно очами; Безмолвно пред ней на колени упал, И с мертвой — живой сочетался устами…Сребрятся вершины Кавказа всего; Был день; к перекличке, пред дом кошевого, Сошлись все казаки, и нет одного — И нет одного казака молодого!
Песни разбойников татр
Владислав Ходасевич
1 Эх, как с гор мы спустимся в долины, Врага одолеем, сами будем целы. Идите-ка, хлопцы, в долины, в долины, К королю Стефану, в московские степи! Налетает ветер с венгерской границы. Наш Стефан Баторий — что горный орел. Эй, Стефан Баторий! Веди нас, веди! За тебя, Баторий, головы сложим… 4 Скоро ты, Яносик, белыми руками Сундуки купцовские станешь отпирать! Золото купцовское, королевские деньги Белыми руками станешь ты считать!… Эх, Яносик польский, ничего не бойся: Ни тюрьмы оравской, ни петли тугой, Ни мадьярских ружей, ни панов богатых, Эх, Яносик польский, ветер удалой!… 9 Выходи, красавица, Привяжи коня, Да в свою светёлку Пусти меня. Не гляди ты, девушка, Что я сед: И под старым деревом Корень тверд. 16 Ты свети мне, месяц, Высоко, не низко. На разбой иду я Далеко, не близко!… Боже, в Польше нашей Пошли нам здоровья, В стороне венгерской Пошли нам удачи!…
Другие стихи этого автора
Всего: 104Ночь
Эдуард Багрицкий
Уже окончился день, и ночь Надвигается из-за крыш… Сапожник откладывает башмак, Вколотив последний гвоздь. Неизвестные пьяницы в пивных Проклинают, поют, хрипят, Склерозными раками, желчью пивной Заканчивая день… Торговец, расталкивая жену, Окунается в душный пух, Свой символ веры — ночной горшок Задвигая под кровать… Москва встречает десятый час Перезваниванием проводов, Свиданьями кошек за трубой, Началом ночной возни… И вот, надвинув кепи на лоб И фотогеничный рот Дырявым шарфом обмотав, Идет на промысел вор… И, ундервудов траурный марш Покинув до утра, Конфетные барышни спешат Встречать героев кино. Антенны подрагивают в ночи От холода чуждых слов; На циферблате десятый час Отмечен косым углом… Над столом вождя — телефон иссяк, И зеленое сукно, Как болото, всасывает в себя Пресспапье и карандаши… И только мне десятый час Ничего не приносит в дар: Ни чая, пахнущего женой, Ни пачки папирос. И только мне в десятом часу Не назначено нигде — Во тьме подворотни, под фонарем — Заслышать милый каблук… А сон обволакивает лицо Оренбургским густым платком; А ночь насыпает в мои глаза Голубиных созвездии пух. И прямо из прорвы плывет, плывет Витрин воспаленный строй: Чудовищной пищей пылает ночь, Стеклянной наледью блюд… Там всходит огромная ветчина, Пунцовая, как закат, И перистым облаком влажный жир Ее обволок вокруг. Там яблок румяные кулаки Вылазят вон из корзин; Там ядра апельсинов полны Взрывчатой кислотой. Там рыб чешуйчатые мечи Пылают: «Не заплати! Мы голову — прочь, мы руки — долой! И кинем голодным псам!» Там круглые торты стоят Москвой В кремлях леденцов и слив; Там тысячу тысяч пирожков, Румяных, как детский сад, Осыпала сахарная пурга, Истыкал цукатный дождь… А в дверь ненароком: стоит атлет Средь сине-багровых туш! Погибшая кровь быков и телят Цветет на его щеках… Он вытянет руку — весы не в лад Качнутся под тягой гирь, И нож, разрезающий сала пласт, Летит павлиньим пером. И пылкие буквы МСПО Расцветают сами собой Над этой оголтелой жратвой (Рычи, желудочный сок!)… И голод сжимает скулы мои, И зудом поет в зубах, И мыльною мышью по горлу вниз Падает в пищевод… И я содрогаюсь от скрипа когтей, От мышьей возни хвоста, От медного запаха слюны, Заливающего гортань… И в мире остались — одни, одни, Одни, как поход планет, Ворота и обручи медных букв, Начищенные огнем! Четыре буквы: МСПО, Четыре куска огня: Это — Мир Страстей, Полыхай Огнем! Это- Музыка Сфер, Паря Откровением новым! Это — Мечта, Сладострастье, Покои, Обман! И на что мне язык, умевший слова Ощущать, как плодовый сок? И на что мне глаза, которым дано Удивляться каждой звезде? И на что мне божественный слух совы, Различающий крови звон? И на что мне сердце, стучащее в лад Шагам и стихам моим?! Лишь поет нищета у моих дверей, Лишь в печурке юлит огонь, Лишь иссякла свеча, и луна плывет В замерзающем стекле…
Встреча
Эдуард Багрицкий
Меня еда арканом окружила, Она встает эпической угрозой, И круг ее неразрушим и страшен, Испарина подернула ее… И в этот день в Одессе на базаре Я заблудился в грудах помидоров, Я средь арбузов не нашел дороги, Черешни завели меня в тупик, Меня стена творожная обстала, Стекая сывороткой на булыжник, И ноздреватые обрывы сыра Грозят меня обвалом раздавить. Еще — на градус выше — и ударит Из бочек масло раскаленной жижей И, набухая желтыми прыщами, Обдаст каменья — и зальет меня. И синемордая тупая брюква, И крысья, узкорылая морковь, Капуста в буклях, репа, над которой Султаном подымается ботва, Вокруг меня, кругом, неумолимо Навалены в корзины и телеги, Раскиданы по грязи и мешкам. И как вожди съедобных батальонов, Как памятники пьянству и обжорству, Обмазанные сукровицей солнца, Поставлены хозяева еды. И я один среди враждебной стаи Людей, забронированных едою, Потеющих под солнцем Хаджи-бея Чистейшим жиром, жарким, как смола. И я мечусь средь животов огромных, Среди грудей, округлых, как бочонки, Среди зрачков, в которых отразились Капуста, брюква, репа и морковь. Я одинок. Одесское, густое, Большое солнце надо мною встало, Вгоняя в землю, в травы и телеги Колючие отвесные лучи. И я свищу в отчаянье, и песня В три россыпи и в два удара вьется Бездомным жаворонком над толпой. И вдруг петух, неистовый и звонкий, Мне отвечает из-за груды пищи, Петух — неисправимый горлопан, Орущий в дни восстаний и сражений. Оглядываюсь — это он, конечно, Мой старый друг, мой Ламме, мой товарищ, Он здесь, он выведет меня отсюда К моим давно потерянным друзьям! Он толще всех, он больше всех потеет; Промокла полосатая рубаха, И брюхо, выпирающее грозно, Колышется над пыльной мостовой. Его лицо багровое, как солнце, Расцвечено румянами духовки, И молодость древнейшая играет На неумело выбритых щеках. Мой старый друг, мой неуклюжий Ламме, Ты так же толст и так же беззаботен, И тот же подбородок четверной Твое лицо, как прежде, украшает. Мы переходим рыночную площадь, Мы огибаем рыбные ряды, Мы к погребу идем, где на дверях Отбита надпись кистью и линейкой: «Пивная госзаводов Пищетрест». Так мы сидим над мраморным квадратом, Над пивом и над раками — и каждый Пунцовый рак, как рыцарь в красных латах, Как Дон-Кихот, бессилен и усат. Я говорю, я жалуюсь. А Ламме Качает головой, выламывает Клешни у рака, чмокает губами, Прихлебывает пиво и глядит В окно, где проплывает по стеклу Одесское просоленное солнце, И ветер с моря подымает мусор И столбики кружит по мостовой. Все выпито, все съедено. На блюде Лежит опустошенная броня И кардинальская тиара рака. И Ламме говорит: «Давно пора С тобой потолковать! Ты ослабел, И желчь твоя разлилась от безделья, И взгляд твой мрачен, и язык остер. Ты ищешь нас,- а мы везде и всюду, Нас множество, мы бродим по лесам, Мы направляем лошадь селянина, Мы раздуваем в кузницах горнило, Мы с школярами заодно зубрим. Нас много, мы раскиданы повсюду, И если не певцу, кому ж еще Рассказывать о радости минувшей И к радости грядущей призывать? Пока плывет над этой мостовой Тяжелое просоленное солнце, Пока вода прохладна по утрам, И кровь свежа, и птицы не умолкли,- Тиль Уленшпигель бродит по земле». И вдруг за дверью раздается свист И россыпь жаворонка полевого. И Ламме опрокидывает стол, Вытягивает шею — и протяжно Выкрикивает песню петуха. И дверь приотворяется слегка, Лицо выглядывает молодое, Покрытое веснушками, и губы В улыбку раздвигаются, и нас Оглядывают с хитрою усмешкой Лукавые и ясные глаза. . . . . . . . . . . . . . . Я Тиля Уленшпигеля пою!
Знаки
Эдуард Багрицкий
Шумели и текли народы, Вскипела и прошла волна — И ветер Славы и Свободы Вздувал над войском знамена… И в каждой битве знак особый Дела героев освещал И страшным блеском покрывал Земле не преданные гробы… Была пора: жесток и горд, Безумно предводя бойцами, С железным топотом когорт Шел Цезарь галльскими полями… И над потоком желтой мглы И к облакам взметенной пыли Полет торжественный кружили Квирита медные орлы… И одноок, неукротимо, Сквозь пыль дорог и сумрак скал, Шел к золотым воротам Рима Под рев слоновий Ганнибал… Текли века потоком гулким, И новая легла тропа, Как по парижским переулкам Впервые ринулась толпа, — Чтоб, как взволнованная пена, Сметая золото палат, Зеленой веткой Демулена Украсить стогны баррикад… И вот, возвышенно и юно, Посланницей высоких благ, — Взнесла Парижская Коммуна В деснице нищей красный флаг… И знак особый выбирая У всех народов и времен, Остановились мы, не зная, Какой из них нам присужден… Мы не узнали… И над нами В туманах вспыхнула тогда, Сияя красными огнями, Пятиконечная звезда!..
Здесь гулок шаг. В пакгаузах пустых…
Эдуард Багрицкий
Здесь гулок шаг. В пакгаузах пустых Нет пищи крысам. Только паутина Подернула углы. И голубиной Не видно стаи в улицах немых. Крик грузчиков на площадях затих. Нет кораблей… И только на старинной Высокой башне бьют часы. Пустынно И скучно здесь, среди домов сырых. Взгляни, матрос! Твое настало время, Чтоб в порт, покинутый и обойденный всеми, Из дальних стран пришли опять суда. И красный флаг над грузною таможней Нам возвестил о правде непреложной, О вольном крае силы и труда.
Гимн Маяковскому
Эдуард Багрицкий
Озверевший зубр в блестящем цилиндре я Ты медленно поводишь остеклевшими глазами На трубы, ловящие, как руки, облака, На грязную мостовую, залитую нечистотами. Вселенский спортсмен в оранжевом костюме, Ты ударил землю кованым каблуком, И она взлетела в огневые пространства И несется быстрее, быстрее, быстрей… Божественный сибарит с бронзовым телом, Следящий, как в изумрудной чаше Земли, Подвешенной над кострами веков, Вздуваются и лопаются народы. О Полководец Городов, бешено лающих на Солнце, Когда ты гордо проходишь по улице, Дома вытягиваются во фронт, Поворачивая крыши направо. Я, изнеженный на пуховиках столетий, Протягиваю тебе свою выхоленную руку, И ты пожимаешь ее уверенной ладонью, Так что на белой коже остаются синие следы. Я, ненавидящий Современность, Ищущий забвения в математике и истории, Ясно вижу своими всё же вдохновенными глазами, Что скоро, скоро мы сгинем, как дымы. И, почтительно сторонясь, я говорю: «Привет тебе, Маяковский!»
Враг
Эдуард Багрицкий
Сжимает разбитую ногу Гвоздями подбитый сапог, Он молится грустному богу: Молитвы услышит ли бог? Промечут холодные зори В поля золотые огни… Шумят на багряном просторе Зеленые вязы одни. Лишь ветер, сорвавшийся с кручи, Взвихрит серебристую пыль, Да пляшет татарник колючий, Да никнет безмолвно ковыль. А ночью покроет дороги Пропитанный слизью туман, Протопчут усталые ноги, Тревогу пробьет барабан. Идет, под котомкой сгибаясь, В дыму погибающих сел, Беззвучно кричит, задыхаясь, На знамени черный орел. Протопчет, как дикая пляска, Коней ошалелый галоп… Опускается медная каска На влажный запыленный лоб. Поблекли засохшие губы, Ружье задрожало в руке; Запели дозорные трубы В деревне на ближней реке… Сейчас над сырыми полями Свой веер раскроет восток… Стучит тяжело сапогами И взводит упругий курок…
Ленин с нами
Эдуард Багрицкий
По степям, где снега осели, В черных дебрях, В тяжелом шуме, Провода над страной звенели: «Нету Ленина, Ленин умер». Над землей, В снеговом тумане, Весть неслась, Как весною воды; До гранитного основания Задрожали в тот день заводы. Но рабочей стране неведом Скудный отдых И лень глухая, Труден путь. Но идет к победам Крепь, веселая, молодая… Вольный труд закипает снова: Тот кует, Этот землю пашет; Каждой мыслью И каждым словом Ленин врезался в сердце наше. Неизбывен и вдохновенен Дух приволья, Труда и силы; Сердце в лад повторяет: «Ленин». Сердце кровь прогоняет в жилы. И по жилам бежит волнами Эта кровь и поет, играя: «Братья, слушайте, Ленин с нами. Стройся, армия трудовая!» И гудит, как весною воды, Гул, вскипающий неустанно… «Ленин с нами», — Поют заводы, В скрипе балок, Трансмиссий, Кранов… И летит, И поет в тумане Этот голос От края к краю. «Ленин с нами», — Твердят крестьяне, Землю тракторами взрывая… Над полями и городами Гул идет, В темноту стекая: «Братья, слушайте: Ленин с нами! Стройся, армия трудовая!»
Нарушение гармонии
Эдуард Багрицкий
Ультрамариновое небо, От бурь вспотевшая земля, И развернулись желчью хлеба Шахматною доской поля. Кто, вышедший из темной дали, Впитавший мощь подземных сил, В простор земли печатью стали Прямоугольники вонзил. Кто, в даль впиваясь мутным взором, Нажатьем медленной руки Геодезическим прибором Рвет молча землю на куски. О Землемер, во сне усталом Ты видишь тот далекий скат, Где треугольник острым жалом Впился в очерченный квадрат. И циркуль круг чертит размерно, И линия проведена. Но всё ж поет, клонясь неверно, Отвеса медного струна: О том, что площади покаты Под землемерною трубой, Что изумрудные квадраты Кривой рассечены межой; Что, пыльной мглою опьяненный, Заняв квадратом ближний скат, Углом в окружность заключенный, Шуршит ветвями старый сад; Что только памятник, бессилен, Застыл над кровью поздних роз, Что в медь надтреснутых извилин Впился зеленый купорос.
О Пушкине
Эдуард Багрицкий
..И Пушкин падает в голубоватый Колючий снег. Он знает — здесь конец… Недаром в кровь его влетел крылатый, Безжалостный и жалящий свинец. Кровь на рубахе… Полость меховая Откинута. Полозья дребезжат. Леса и снег и скука путевая, Возок уносится назад, назад… Он дремлет, Пушкин. Вспоминает снова То, что влюбленному забыть нельзя,- Рассыпанные кудри Гончаровой И тихие медовые глаза. Случайный ветер не разгонит скуку, В пустынной хвое замирает край… …Наемника безжалостную руку Наводит на поэта Николай! Он здесь, жандарм! Он из-за хвои леса Следит — упорно, взведены ль курки, Глядят на узкий пистолет Дантеса Его тупые, скользкие зрачки… И мне ли, выученному, как надо Писать стихи и из винтовки бить, Певца убийцам не найти награду, За кровь пролитую не отомстить? Я мстил за Пушкина под Перекопом, Я Пушкина через Урал пронес, Я с Пушкиным шатался по окопам, Покрытый вшами, голоден и бос. И сердце колотилось безотчетно, И вольный пламень в сердце закипал И в свисте пуль за песней пулеметной Я вдохновенно Пушкина читал! Идут года дорогой неуклонной, Клокочет в сердце песенный порыв… …Цветет весна — и Пушкин отомщенный Все так же сладостно-вольнолюбив.
Осень (Литавры лебедей замолкли вдалеке…)
Эдуард Багрицкий
Литавры лебедей замолкли вдалеке, Затихли журавли за топкими лугами, Лишь ястреба кружат над рыжими стогами, Да осень шелестит в прибрежном тростнике. На сломанных плетнях завился гибкий хмель, И никнет яблоня, и утром пахнет слива, В веселых кабачках разлито в бочки пиво, И в тихой мгле полей, дрожа, звучит свирель. Над прудом облака жемчужны и легки, На западе огни прозрачны и лиловы. Запрятавшись в кусты, мальчишки-птицеловы В тени зеленых хвой расставили силки. Из золотых полей, где синий дым встает, Проходят девушки за грузными возами, Их бедра зыблются под тонкими холстами, На их щеках загар как золотистый мед. В осенние луга, в безудержный простор Спешат охотники под кружевом тумана. И в зыбкой сырости пронзительно и странно Звучит дрожащий лай нашедших зверя свор. И Осень пьяная бредет из темных чащ, Натянут темный лук холодными руками, И в Лето целится и пляшет над лугами, На смуглое плечо накинув желтый плащ. И поздняя заря на алтарях лесов Сжигает темный нард и брызжет алой кровью, И к дерну летнему, к сырому изголовью Летит холодный шум спадающих плодов.
Осень
Эдуард Багрицкий
По жнитвам, по дачам, по берегам Проходит осенний зной. Уже необычнее по ночам За хатами псиный вой. Да здравствует осень! Сады и степь, Горючий морской песок — Пропитаны ею, как черствый хлеб, Который в спирту размок. Я знаю, как тропами мрак прошит, И полночь пуста, как гроб; Там дичь и туман В травяной глуши, Там прыгает ветер в лоб! Охотничьей ночью я стану там, На пыльном кресте путей, Чтоб слушать размашистый плеск и гам Гонимых на юг гусей! Я на берег выйду: Густой, густой Туман от соленых вод Клубится и тянется над водой, Где рыбий косяк плывет. И ухо мое принимает звук, Гудя, как пустой сосуд; И я различаю: На юг, на юг Осетры плывут, плывут! Шипенье подводного песка, Неловкого краба ход, И чаек полет, и пробег бычка, И круглой медузы лед. Я утра дождусь… А потом, потом, Когда распахнется мрак, Я на гору выйду… В родимый дом Направлю спокойный шаг. Я слышал осеннее бытие, Я море узнал и степь; Я свистну собаку, возьму ружье И в сумку засуну хлеб.. . Опять упадает осенний зной, Густой, как цветочный мед,- И вот над садами и над водой Охотничий день встает…
Освобождение
Эдуард Багрицкий
За топотом шагов неведом Случайной конницы налет, За мглой и пылью — Следом, следом — Уже стрекочет пулемет. Где стрекозиную повадку Он, разгулявшийся, нашел? Осенний день, Сырой и краткий, По улицам идет, как вол… Осенний день Тропой заклятой Медлительно бредет туда, Где под защитою Кронштадта Дымят военные суда. Матрос не встанет, как бывало, И не возьмет под козырек. На блузе бант пылает алый, Напруженный взведен курок. И силою пятизарядной Оттуда вырвется удар, Оттуда, яростный и жадный, На город ринется пожар. Матрос подымет руку к глазу (Прицел ему упорный дан), Нажмет курок — И сразу, сразу Зальется тенором наган. А на плацдармах — Дождь и ветер, Колеса, пушки и штыки, Здесь собрались на рассвете К огню готовые полки. Здесь: Галуны кавалериста, Папаха и казачий кант, Сюда идут дорогой мглистой Сапер, Матрос и музыкант. Сюда путиловцы с работы Спешат с винтовками в руках, Здесь притаились пулеметы На затуманенных углах. Октябрь! Взнесен удар упорный И ждет падения руки. Готово все: И сумрак черный, И телефоны, и полки. Все ждет его: Деревьев тени, Дрожанье звезд и волн разбег, А там, под Гатчиной осенней, Худой и бритый человек. Октябрь! Ночные гаснут звуки. Но Смольный пламенем одет, Оттуда в мир скорбей и скуки Шарахнет пушкою декрет. А в небе над толпой военной, С высокой крыши, В дождь и мрак, Простой и необыкновенный, Летит и вьется красный флаг.