Над немым пространством чернозема…
Над немым пространством чернозема, Словно уголь, вырезаны в тверди Темных изб подгнившая солома, Старых крыш разобранные жерди.
Солнце грустно в тучу опустилось, Не дрожит печальная осина; В мутной луже небо отразилось… И на всем — знакомая кручина…
Каждый раз, когда смотрю я в поле, — Я люблю мою родную землю: Хорошо и грустно мне до боли, Словно тихой жалобе я внемлю.
В сердце мир, печаль и безмятежность… Умолкает жизненная битва, А в груди — задумчивая нежность И простая, детская молитва…
Похожие по настроению
Как сладок первый день среди полей отчизны
Александр Одоевский
Как сладок первый день среди полей отчизны, На берегах излучистой Усьмы! Опять блеснул нам луч давно минувшей жизни И вывел нас из долгой скорбной тьмы… Мы ожили! Наш взор тонул в зеленом море Родных полей, и рощей, и холмов. Там горы тянутся, тут в живописном споре С лазурью струй сень пышная лесов. Усьма то скроется в лесу, то вновь проглянет, Одета, как невеста, в блеск небес, В объятья кинется, а там опять обманет Склоненный к ней, в нее влюбленный лес. Тут как дитя шалит: то с мельницей играет И резвится, как белка с колесом, То остров срядит и, его объемля, засыпает, Как мысль любви, застигнутая сном; И сладкий сон ее сияет небесами, Всей прелестью осенних ясных дней, Пока она опять разгульными струями Не побежит вдоль рощей и полей. И может ли что быть милее и привольней Обзора мирного приятных этих мест, Где издали блестит на белой колокольне, Манит, как жизни цель, отрадный спасов крест?
В полдень
Алексей Апухтин
Как стелется по ветру рожь золотая Широкой волной, Как пыль поднимается, путь застилая Густою стеной!Как грудь моя ноет тоской безымянной, Мученьем былым… О, если бы встретить мне друга нежданно И плакать бы с ним!Но горькие слезы я лью только с вами, Пустые поля… Сама ты горька и полита слезами, Родная земля!
Нива
Аполлон Николаевич Майков
По ниве прохожу я узкою межой, Поросшей кашкою и цепкой лебедой. Куда ни оглянусь — повсюду рожь густая! Иду — с трудом ее руками разбирая. Мелькают и жужжат колосья предо мной, И колют мне лицо… Иду я, наклоняясь, Как будто бы от пчел тревожных отбиваясь, Когда, перескочив чрез ивовый плетень, Средь яблонь в пчельнике проходишь в ясный день. О, божья благодать!.. О, как прилечь отрадно В тени высокой ржи, где сыро и прохладно! Заботы полные, колосья надо мной Беседу важную ведут между собой. Им внемля, вижу я — на всем полей просторе И жницы и жнецы, ныряя, точно в море, Уж вяжут весело тяжелые снопы; Вон на заре стучат проворные цепы; В амбарах воздух полн и розана и меда; Везде скрипят возы; средь шумного народа На пристанях кули валятся; вдоль реки Гуськом, как журавли, проходят бурлаки, Нагнувши головы, плечами напирая И длинной бичевой по влаге ударяя… О боже! Ты даешь для родины моей Тепло и урожай, дары святые неба, Но, хлебом золотя простор ее полей, Ей также, господи, духовного дай хлеба! Уже над нивою, где мысли семена Тобой насажены, повеяла весна, И непогодами несгубленные зерна Пустили свежие ростки свои проворно. О, дай нам солнышка! пошли ты ведра нам, Чтоб вызрел их побег по тучным бороздам! Чтоб нам, хоть опершись на внуков, стариками Прийти на тучные их нивы подышать, И, позабыв, что мы их полили слезами, Промолвить: «Господи! какая благодать!»
Усталость тихая, вечерняя
Борис Корнилов
Усталость тихая, вечерняя Зовёт из гула голосов В Нижегородскую губернию И в синь семёновских лесов.Сосновый шум и смех осиновый Опять кулигами пройдёт. Я вечера припомню синие И дымом пахнущий омёт.Берёзы нежной тело белое В руках увижу ложкаря, И вновь, непочатая, целая, Заколыхается заря.Ты не уйдёшь, моя сосновая, Моя любимая страна! Когда-нибудь, но буду снова я Бросать на землю семена.Когда хозяйки хлопнут ставнями, И отдых скрюченным рукам, Я расскажу про город каменный Седым, угрюмым старикам.Познаю вновь любовь вечернюю, Уйдя из гула голосов В Нижегородскую губернию, В разбег семёновских лесов.
Родное
Дмитрий Мережковский
Далеких стад унылое мычанье, И близкий шорох свежего листа… Потом опять — глубокое молчанье… Родимые, печальные места! Протяжный гул однообразных сосен, И белые сыпучие пески… О бледный май, задумчивый, как осень!.. В полях — затишье, полное тоски… И крепкий запах молодой березы, Травы и хвойных игл, когда порой, Как робкие, беспомощные слезы, Струится теплый дождь во тьме ночной. Здесь — тише радость и спокойней горе. Живешь, как в милом и безгрешном сне. И каждый миг, подобно капле в море, Теряется в бесстрастной тишине.
Грусть в тишине
Павел Александрович Катенин
Объято всё ночною тишиною, Луга в алмазах, темен лес, И город пожелтел под палевой луною, И звездным бисером унизан свод небес; Но влажные мои горят еще ресницы, И не утишилась тоска моя во мне; Отстал от песней я, отстал я от цевницы: Мне скучно одному в безлюдной стороне. Я живу, не живу, И, склонивши главу, Я брожу и без дум и без цели; И в стране сей пустой, Раздружившись с мечтой, Я подобен надломленной ели: И весна прилетит И луга расцветит, И калека на миг воскресает, Зеленеет главой, Но излом роковой Пробужденную жизнь испаряет; И, завидя конец, Половинный мертвец Понемногу совсем замирает!
На чужбине далёко от родины
Сергей Клычков
На чужбине далёко от родины Вспоминаю я сад свой и дом, Там сейчас расцветает смородина И под окнами птичий содом… Там над садом луна величавая, Низко свесившись, смотрится в пруд, Где бубенчики жёлтые плавают И в осоке русалки живут… Она смотрит на липы и ясени Из-за облачно-ясных завес, На сарай, где я нежился на сене, На дорогу, бегущую в лес… За ворота глядит, и на улице, Словно днём, — только дрёма и тишь, Лишь причудливо избы сутулятся Да роса звонко падает с крыш, — Да несётся предзорная конница, Утонувши в туманы по грудь, Да берёзки прощаются — клонятся, Словно в дальний собралися путь!.. Эту пору весеннюю, раннюю Одиноко встечаю вдали… Ах, прильнуть бы, послухать дыхание… Поглядеть в заревое сияние Милой мати — родимой земли.
Безмолвна неба синева
Владимир Солоухин
Безмолвна неба синева, Деревья в мареве уснули. Сгорела вешняя трава В высоком пламени июля. Еще совсем недавно тут Туман клубился на рассвете, Но высох весь глубокий пруд, По дну пруда гуляет ветер. В степи поодаль есть родник, Течет в траве он струйкой ясной, Весь зной степной к нему приник И пьет, и пьет, но все напрасно: Ключа студеная вода Бежит, как и весной бежала. Неужто он сильней пруда: Пруд был велик, а этот жалок? Но подожди судить. Кто знает? Он только с виду мал и тих. Те воды, что его питают, Ты видел их? Ты мерил их?
Нива
Вячеслав Всеволодович
В поле гостьей запоздалой, Как Церера, в ризе алой, Ты сбираешь васильки; С их душою одичалой Говоришь душой усталой, Вяжешь детские венки.Вязью темно-голубою С поздней, огненной судьбою Золотые вяжешь дни, И над бездной роковою Этой жертвой полевою Оживляются они —Дни, когда в душе проснулось Всё, в чем сердце обманулось, Что вернулось сердцу вновь… Всё, в чем сердце обманулось, Ярче сердцу улыбнулось — Небо, нива и любовь.И над щедрою могилой Не Церерою унылой Ты о дочери грустишь: День исходит алой силой, Весть любви в лазури милой, Золотая в ниве тишь.
Земля
Ярослав Смеляков
Тихо прожил я жизнь человечью: ни бурана, ни шторма не знал, по волнам океана не плавал, в облаках и во сне не летал.Но зато, словно юность вторую, полюбил я в просторном краю эту черную землю сырую, эту милую землю мою.Для нее ничего не жалея, я лишался покоя и сна, стали руки большие темнее, но зато посветлела она.Чтоб ее не кручинились кручи и глядела она веселей, я возил ее в тачке скрипучей, так, как женщины возят детей.Я себя признаю виноватым, но прощенья не требую в том, что ее подымал я лопатой и валил на колени кайлом.Ведь и сам я, от счастья бледнея, зажимая гранату свою, в полный рост поднимался над нею и, простреленный, падал в бою.Ты дала мне вершину и бездну, подарила свою широту. Стал я сильным, как терн, и железным даже окиси привкус во рту.Даже жесткие эти морщины, что по лбу и по щекам прошли, как отцовские руки у сына, по наследству я взял у земли.Человек с голубыми глазами, не стыжусь и не радуюсь я, что осталась земля под ногтями и под сердцем осталась земля.Ты мне небом и волнами стала, колыбель и последний приют… Видно, значишь ты в жизни немало, если жизнь за тебя отдают.
Другие стихи этого автора
Всего: 110С потухшим факелом мой гений отлетает…
Дмитрий Мережковский
С потухшим факелом мой гений отлетает, Погас на маяке дрожащий огонек, И сердце без борьбы, без жалоб умирает, Как холодом ночным обвеянный цветок. Меня безумная надежда утомила: Я ждал, так долго ждал, что если бы теперь Исполнилась мечта, взошло мое светило — Как филина заря, меня бы ослепила В сияющий эдем отворенная дверь. Весь пыл души моей истратил я на грезы — Когда настанет жизнь, мне нечем будет жить. Я пролил над мечтой восторженные слезы — Когда придет любовь, не хватит сил любить!
Успокоенные
Дмитрий Мережковский
Успокоенные Тени, Те, что любящими были, Бродят жалобной толпой Там, где волны полны лени, Там, над урной мертвой пыли, Там, над Летой гробовой. Успокоенные Тучи, Те, что днем, в дыханьи бури, Были мраком и огнем, — Там, вдали, где лес дремучий, Спят в безжизненной лазури В слабом отблеске ночном. Успокоенные Думы, Те, что прежде были страстью, Возмущеньем и борьбой, — Стали кротки и угрюмы, Не стремятся больше к счастью, Полны мертвой тишиной.
Кроткий вечер тихо угасает…
Дмитрий Мережковский
Кроткий вечер тихо угасает И пред смертью ласкою немой На одно мгновенье примиряет Небеса с измученной землей. В просветленной, трогательной дали, Что неясна, как мечты мои,— Не печаль, а только след печали, Не любовь, а только след любви. И порой в безжизненном молчаньи, Как из гроба, веет с высоты Мне в лицо холодное дыханье Безграничной, мертвой пустоты…
Мы бойцы великой рати!..
Дмитрий Мережковский
Мы бойцы великой рати! Дружно в битву мы пойдем. Не страшась тупых проклятий, Трудный путь ко счастью братии Грудью смелою пробьем! Юность, светлых упований Ты исполнена всегда: Будет много испытаний, Много тяжкого труда. Наши силы молодые Мы должны соединять, Чтоб надежды дорогие, Чтобы веру отстоять. Мы сплотимся нераздельно; Нам вождем сама любовь. Смело в битву!.. Не бесцельно Там прольется наша кровь… И, высоко поднимая Знамя истины святой, Ни пред чем не отступая, Смело ринемся мы в бой! Зло столетнее желанным Торжеством мы сокрушим И на поле ляжем бранном С упованием живым, Что потомки славой гордой Воскресят наш честный труд И по нашим трупам твердо К счастью верному пойдут!.»
Поэту наших дней
Дмитрий Мережковский
Молчи, поэт, молчи: толпе не до тебя. До скорбных дум твоих кому какое дело? Твердить былой напев ты можешь про себя, — Его нам слушать надоело… Не каждый ли твой стих сокровища души За славу мнимую безумно расточает, — Так за глоток вина последние гроши Порою пьяница бросает. Ты опоздал, поэт: нет в мире уголка, В груди такого нет блаженства и печали, Чтоб тысячи певцов об них во все века Во всех краях не повторяли. Ты опоздал, поэт: твой мир опустошен — Ни колоса в полях, на дереве ни ветки; От сказочных пиров счастливейших времен Тебе остались лишь объедки… Попробуй слить всю мощь страданий и любви В один безумный вопль; в негодованьи гордом На лире и в душе все струны оборви Одним рыдающим аккордом, — Ничто не шевельнет потухшие сердца, В священном ужасе толпа не содрогнется, И на последний крик последнего певца Никто, никто не отзовется!
Две песни шута
Дмитрий Мережковский
I Если б капля водяная Думала, как ты, В час урочный упадая С неба на цветы, И она бы говорила: «Не бессмысленная сила Управляет мной. По моей свободной воле Я на жаждущее поле Упаду росой!» Но ничто во всей природе Не мечтает о свободе, И судьбе слепой Все покорно — влага, пламень, Птицы, звери, мертвый камень; Только весь свой век О неведомом тоскует И на рабство негодует Гордый человек. Но, увы! лишь те блаженны, Сердцем чисты те, Кто беспечны и смиренны В детской простоте. Нас, глупцов, природа любит, И ласкает, и голубит, Мы без дум живем, Без борьбы, послушны року, Вниз по вечному потоку, Как цветы, плывем. II То не в поле головки сбивает дитя С одуванчиков белых, играя: То короны и митры сметает, шутя, Всемогущая Смерть, пролетая. Смерть приходит к шуту: «Собирайся, Дурак, Я возьму и тебя в мою ношу, И к венцам и тиарам твой пестрый колпак В мою общую сумку я брошу». Но, как векша, горбун ей на плечи вскочил И колотит он Смерть погремушкой, — По костлявому черепу бьет, что есть сил, И смеется над бедной старушкой. Стонет жалобно Смерть: «Ой, голубчик, постой!» Но герой наш уняться не хочет; Как солдат в барабан, бьет он в череп пустой, И кричит, и безумно хохочет: «Не хочу умирать, не боюсь я тебя! Жизнь, и солнце, и смех всей душою любя, Буду жить-поживать, припевая: Гром побед отзвучит, красота отцветет, Но Дурак никогда и нигде не умрет, — Но бессмертна лишь глупость людская!»
Поэту
Дмитрий Мережковский
Не презирай людей! Безжалостной и гневной Насмешкой не клейми их горестей и нужд, Сознав могущество заботы повседневной, Их страха и надежд не оставайся чужд. Как друг, не как судья неумолимо-строгий, Войди в толпу людей и оглянись вокруг, Пойми ты говор их, и смутный гул тревоги, И стон подавленный невыразимых мук. Сочувствуй горячо их радостям и бедам, Узнай и полюби простой и темный люд, Внимай без гордости их будничным беседам И, как святыню, чти их незаметный труд. Сквозь мутную волну житейского потока Жемчужины на дне ты различишь тогда: В постыдной оргии продажного порока — Следы раскаянья и жгучего стыда, Улыбку матери над тихой колыбелью, Молитву грешника и поцелуй любви, И вдохновенного возвышенною целью Борца за истину во мраке и крови. Поймешь ты красоту и смысл существованья Не в упоительной и радостной мечте, Не в блесках и цветах, но в терниях страданья, В работе, в бедности, в суровой простоте. И, жаждущую грудь роскошно утоляя, Неисчерпаема, как нектар золотой, Твой подвиг тягостный сторицей награждая, Из жизни сумрачной поэзия святая Польется светлою, могучею струей.
De profundis
Дмитрий Мережковский
(Из дневника) …В те дни будет такая скорбь, какой не было от начала творения, которое сотворил Бог, даже доныне, и не будет. И если бы Господь не сократил тех дней, то не спаслась бы никакая плоть. (Ев. Марка, гл. XIII, 19, 20). **I УСТАЛОСТЬ** Мне самого себя не жаль. Я принимаю все дары Твои, о, Боже. Но кажется порой, что радость и печаль, И жизнь, и смерть — одно и то же. Спокойно жить, спокойно умереть — Моя последняя отрада. Не стоит ни о чем жалеть, И ни на что надеяться не надо. Ни мук, ни наслаждений нет. Обман — свобода и любовь, и жалость. В душе — бесцельной жизни след — Одна тяжелая усталость. **II DE PROFUNDIS** Из преисподней вопию Я, жалом смерти уязвленный: Росу небесную Твою Пошли в мой дух ожесточенный. Люблю я смрад земных утех, Когда в устах к Тебе моленья — Люблю я зло, люблю я грех, Люблю я дерзость преступленья. Мой Враг глумится надо мной: «Нет Бога: жар молитв бесплоден». Паду ли ниц перед Тобой, Он молвит: «Встань и будь свободен». Бегу ли вновь к Твоей любви, — Он искушает, горд и злобен: «Дерзай, познанья плод сорви, Ты будешь силой мне подобен». Спаси, спаси меня! Я жду, Я верю, видишь, верю чуду, Не замолчу, не отойду И в дверь Твою стучаться буду. Во мне горит желаньем кровь, Во мне таится семя тленья. О, дай мне чистую любовь, О, дай мне слезы умиленья. И окаянного прости, Очисти душу мне страданьем — И разум темный просвети Ты немерцающим сияньем!
Знаю сам, что я зол…
Дмитрий Мережковский
Знаю сам, что я зол, И порочен, и слаб; Что постыдных страстей Я бессмысленный раб. Знаю сам, что небес Приговор справедлив, На мученье и казнь Бедняка осудив. Но безжалостный рок Не хочу умолять, В страхе вечном пред ним Не могу трепетать… Кто-то создал меня, Жажду счастья вложил, — Чтоб достигнуть его, Нет ни воли, ни сил. И владычной рукой В океан бытия Грозной бури во власть Кто-то бросил меня. И бог весть для чего Мне томиться велел, Скуку, холод и мрак Мне назначив в удел. Нестерпима надежд И сомнений борьба… Уничтожь ты меня, Если нужно, судьба! Уничтожь! Но, молю, Поскорей, поскорей, Чтоб на плахе не ждать Под секирой твоей!.. «Ты не жил, не страдал, — Говорят мне в ответ, — Не видав, мудрено Разгадать божий свет. Ты с тоскою своей, Бедный отрок, смешон; Самомнения полн Твой ребяческий стон. Твоя скорбь — только тень, А гроза — впереди… Торопиться к чему? Подожди, подожди…» Не поймете вовек, Мудрецы-старики, Этой ранней борьбы, Этой юной тоски. Не откроет ваш взор Тайной язвы души, Что больнее горит В одинокой тиши.
Ты, бледная звезда, вечернее светило…
Дмитрий Мережковский
Из Альфреда Мюссэ Ты, бледная звезда, вечернее светило, В дворце лазуревом своем, Как вестница встаешь на своде голубом. Зачем же к нам с небес ты смотришь так уныло? Гроза умчалася, и ветра шум затих, Кудрявый лес блестит росою, как слезами, Над благовонными лугами Порхает мотылек на крыльях золотых. Чего же ищет здесь, звезда, твой луч дрожащий?.. Но ты склоняешься, ты гаснешь — вижу я — С улыбкою бежишь, потупив взор блестящий, Подруга кроткая моя! Слезинка ясная на синей ризе ночи, К холму зеленому сходящая звезда, Пастух, к тебе подняв заботливые очи, Ведет послушные стада. Куда ж стремишься ты в просторе необъятном? На берег ли реки, чтоб в камышах уснуть, Иль к морю дальнему направишь ты свой путь В затишье ночи благодатном, Чтоб пышным жемчугом к волне упасть на грудь? О, если умереть должна ты, потухая, И кудри светлые сокрыть в морских струях, — Звезда любви, молю тебя я: Перед разлукою, последний луч роняя, На миг остановись, помедли в небесах!
Франческа Римини
Дмитрий Мережковский
Порой чета голубок над полями Меж черных туч мелькнет перед грозою, Во мгле сияя белыми крылами; Так в царстве вечной тьмы передо мною Сверкнули две обнявшиеся тени, Озарены печальной красотою. И в их чертах был прежний след мучений, И в их очах был прежний страх разлуки, И в грации медлительных движений, В том, как они друг другу жали руки, Лицом к лицу поникнув с грустью нежной, Былой любви высказывались муки. И волновалась грудь моя мятежно, И я спросил их, тронутый участьем, О чем они тоскуют безнадежно, И был ответ: «С жестоким самовластьем Любовь, одна любовь нас погубила, Не дав упиться мимолетным счастьем; Но смерть — ничто, ничто для нас — могила, И нам не жаль потерянного рая, И муки в рай любовь преобразила, Завидуют нам ангелы, взирая С лазури в темный ад на наши слезы, И плачут втайне, без любви скучая. О, пусть Творец нам шлет свои угрозы, Все эти муки — слаще поцелуя, Все угли ада искрятся, как розы!» «Но где и как, — страдальцам говорю я, — Впервый меж вами пламень страстной жажды Преграды сверг, на цепи негодуя?» И был ответ: «Читали мы однажды Наедине о страсти Ланчелотта, Но о своей лишь страсти думал каждый. Я помню книгу, бархат переплета, Я даже помню, как в заре румяной Заглавных букв мерцала позолота. Открыты были окна, и туманный Нагретый воздух в комнату струился; Ронял цветы жасмин благоуханный. И мы прочли, как Ланчелотт склонился И, поцелуем скрыв улыбку милой, Уста к устам, в руках ее забылся. Увы! нас это место погубило, И в этот день мы больше не читали. Но сколько счастья солнце озарило!..» И тень умолкла, полная печали.
Помпея
Дмитрий Мережковский
I Беспечный жил народ в счастливом городке: Любил он красоту и дольней жизни сладость; Была в его душе младенческая радость. Венчанный гроздьями и с чашею в руке, Смеялся медный фавн, и украшали стену То хороводы муз, то пляшущий кентавр. В те дни умели жить и жизни знали цену: Пенатов бронзовых скрывал поникший лавр. В уютных домиках всё радовало чувство. Начертан был рукой художника узор Домашней утвари и кухонных амфор; У древних даже в том — великое искусство, Как столик мраморный поддерживает Гриф Когтистой лапою, свой острый клюв склонив. Их бани вознеслись, как царские чертоги, Во храмах мирные, смеющиеся боги Взирают на толпу, и приглашает всех К беспечной радости их благодатный смех. Здесь даже в смерти нет ни страха, ни печали: Под кипарисами могильный барельеф Изображает нимф и хоры сельских дев, И радость буйную священных вакханалий. И надо всем — твоя приветная краса, Воздушно-голубой залив Партенопеи! И дым Везувия над кровлями Помпеи, Не страшный никому, восходит в небеса, Подобный облаку, и розовый, и нежный, Блистая на заре улыбкой безмятежной. II Но смерть и к ним пришла: под огненным дождем, На город падавшим, под грозной тучей пепла Толпа от ужаса безумного ослепла: Отрады человек не находил ни в чем. Теряя с жизнью всё, в своих богов на веря, Он молча умирал, беспомощнее зверя. Подножья идолов он с воплем обнимал, Но Олимпийский бог, блаженный и прекрасный, Облитый заревом, с улыбкой безучастной На мраморном лице, моленьям не внимал. И гибло жалкое, беспомощное племя: Торжествовала смерть, остановилось время, Умолк последний крик... И лишь один горит Везувий в черной мгле, как факел Евменид. III Над городом века неслышно протекли, И царства рушились; но пеплом сохраненный, Доныне он лежит, как труп непогребенный, Среди безрадостной и выжженной земли. Кругом — последнего мгновенья ужас вечный, — В низверженных богах с улыбкой их беспечной, В остатках от одежд, от хлеба и плодов, В безмолвных комнатах и опустелых лавках И даже в ларчике с флаконом для духов, В коробочке румян, в запястьях и булавках; Как будто бы вчера прорыт глубокий след Тяжелым колесом повозок нагруженных, Как будто мрамор бань был только что согрет Прикосновеньем тел, елеем умащенных. Воздушнее мечты — картины на стене: Тритон на водяном чешуйчатом коне, И в ризах веющих божественные Музы; Здесь всё кругом полно могильной красоты, Не мертвой, не живой, но вечной, как Медузы Окаменелые от ужаса черты... . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . А в голубых волнах белеют паруса, И дым Везувия, красою безмятежной Блистая на заре, восходит в небеса Подобный облаку, и розовый, и нежный.