Корпи писец хитри лабазник
Корпи писец хитри лабазник Ваш проклят мерзостный удел Топчи венец мой-безобразник Что онаглел у сытых дел Я всё запомню непреклонно И может быть когда нибудь Стилет отплаты поражённой Вонзит вам каменную грудь
Похожие по настроению
Румяный критик мой, насмешник толстопузый…
Александр Сергеевич Пушкин
Румяный критик мой, насмешник толстопузый, Готовый век трунить над нашей томной музой, Поди-ка ты сюда, присядь-ка ты со мной, Попробуй, сладим ли с проклятою хандрой. Смотри, какой здесь вид: избушек ряд убогий, За ними чернозем, равнины скат отлогий, Над ними серых туч густая полоса. Где нивы светлые? где темные леса? Где речка? На дворе у низкого забора Два бедных деревца стоят в отраду взора, Два только деревца, и то из них одно Дождливой осенью совсем обнажено, И листья на другом, размокнув и желтея, Чтоб лужу засорить, лишь только ждут Борея. К только. На дворе живой собаки нет. Вот, правда, мужичок, за ним две бабы вслед. Без шапки ои; несет под мышкой гроб ребенка II кличет издали ленивого попенка, Чтоб тот отца позвал да церковь отворил. Скорей! ждать некогда! давно бы схоронил.Что ж ты нахмурился? — Нельзя ли блажь оставить И песенкою нас веселой позабавить? — —— Куда же ты? — в Москву, чтоб графских именин Мне здесь не прогулять. — Постой, а карантин! Ведь в нашей стороне индийская зараза.1 Сиди, как у ворот угрюмого Кавказа, Бывало, сиживал покорный твой слуга; Что, брат? уж не трунишь, тоска берет — ага!
Хор к обману
Александр Петрович Сумароков
Пусть мошенник шарит, невелико дело; Срезана мошонка, государство цело, Тал лал ла-ла, ра-ра, Плутишку он пара.К ябеде приказный устремлен догадкой, Правду гонит люто крючкотворец гадкой, Тал лал ла ла ра ра, И плуту он пара.Откупщик усердный на Руси народу В прибыль государству откупает воду, Тал лал ла ла ра ра, Плутищу он пара.К общу благоденству кто прервет дороги, Ежели приставить ко лбу только роги, Тал лал ла ла ра ра, Он дьяволу пара.
Укор
Андрей Белый
Кротко крадешься креповым трэном, Растянувшись, как дым, вдоль паркета; Снеговым, неживым манекеном, Вся в муар серебристый одета. Там народ мой — без крова; суровый Мой народ в униженье и плене. Тяжелит тебя взор мой свинцовый. Тонешь ты в дорогом валансьене. Я в полях надышался свинцами. Ты — кисейным, заоблачным мифом. Пропылишь мне на грудь кружевами, Изгибаясь стеклярусным лифом. Или душу убил этот грохот? Ты молчишь, легкий локон свивая Как фонтан, прорыдает твой хохот, Жемчуговую грудь изрывая. Ручек матовый мрамор муаром Задымишь, запылишь. Ты не слышишь? Мне в лицо ароматным угаром Ветер бледнопуховый всколышешь
До рассвета поднявшись, извозчика взял
Антон Антонович Дельвиг
До рассвета поднявшись, извозчика взял Александр Ефимыч с Песков И без отдыха гнал от Песков чрез канал В желтый дом, где живет Бирюков; Не с Цертелевым он совокупно спешил На журнальную битву вдвоем, Не с романтиками переведаться мнил За баллады, сонеты путем. Но во фраке был он, был тот фрак запылен, Какой цветом — нельзя распознать; Оттопырен карман: в нем торчит, как чурбан, Двадцатифунтовая тетрадь. Вот к обеду домой возвращается он В трехэтажный Моденова дом, Его конь опенен, его Ванька хмелен, И согласно хмелен с седоком. Бирюкова он дома в тот день не застал, — Он с Красовским в цензуре сидел, Где на Олина грозно вдвоем напирал, Где фон Поль улыбаясь глядел. Но изорван был фрак, на манишке табак, Ерофеичем весь он облит. Не в парнасском бою, знать в питейном дому Был квартальными больно побит. Соскочивши у Конной с саней у столба, Притаясь у будки стоял; И три раза он крикнул Бориса-раба, Из харчевни Борис прибежал. «Пойди ты, мой Борька, мой трагик смешной, И присядь ты на брюхо мое; Ты скотина, но, право, скотина лихой, И скотство по нутру мне твое». (Продолжение когда-нибудь).
До пупа сорвав обноски
Борис Рыжий
До пупа сорвав обноски, с нар сползают фраера, на спине Иосиф Бродский напортачен у бугра —начинаются разборки за понятья, за наколки.Разрываю сальный ворот: душу мне не береди. Профиль Слуцкого наколот на седеющей груди!
И выжимая ум как губку
Давид Давидович Бурлюк
И выжимая ум как губку Средь поиск неутробных крас Ты как дикарь древес зарубку Намёком заменяешь глас Тогда взыскующему слепо Живым стремлениям уют Кричит толпа палач свирепый Ты не профет — ты жалкий плут.
Как сладить с глупостью глупца
Евгений Абрамович Боратынский
Как сладить с глупостью глупца? Ему впопад не скажешь слова; Другого проще он с лица, Но мудреней в житье другого. Он всем превратно поражен, И все навыворот он видит: И бестолково любит он, И бестолково ненавидит.
Дурак
Игорь Северянин
Жил да был в селе «Гуляйном» дьяк-дурак, Глоткой — прямо первый сорт, башкою — брак. Раз объелся пирогами — да в барак, А поправился, купил потертый фрак, Да с Феклушею вступить желает в брак. Али ты, дурак, своей свободе враг? А зачем, дурак, ночной бывает мрак? А зачем, дурак, у леса есть овраг? Али съест тебя, дурак, в овраге рак? Вот-то дурень, дуралей-то! вот дурак!
Громкорыкого Хищника
Илья Эренбург
Громкорыкого Хищника Пел великий Давид. Что скажу я о нищенстве Безпризорной любви?От груди еле отнятый, Грош вдовицы зацвел Над хлебами субботними Роем огненных пчел.Бьются души обвыклые, И порой — не язык — Чрево древнее выплеснет Свой таинственный крик.И по-новому чуждую Я припомнить боюсь, Этих губ не остуженных Предрассветную грусть.Но заря Понедельника, Закаляя тоску, Ухо рабье, как велено, Пригвоздит к косяку.Клювом вырвет заложника Из расхлябанных чресл. Это сердце порожнее, И полуденный блеск!Крики черного коршуна! Азраила труба! Из горчайших, о горшая, Золотая судьба!
Баллада о бюрократе и о рабкоре
Владимир Владимирович Маяковский
Балладу новую вытрубить рад. Внимание! Уши востри́те! В одном учреждении был бюрократ и был рабкор-самокритик. Рассказывать сказки совсем нехитро́! Но это — отнюдь не сказки. Фамилия у рабкора Петров, а у бюрократа — Васькин. Рабкор критикует указанный трест. Растут статейные горы. А Васькин… слушает да ест. Кого ест? — Рабкора. Рабкор исписал карандашный лес. Огрызка не станет скоро! А Васькин слушает да ест. Кого ест? — Рабкора. Рабкор на десятках трестовских мест раскрыл и пьяниц и во́ров. А Васькин слушает да ест. Кого ест? — Рабкора. От критик рабкор похудел и облез, растет стенгазетный ворох. А Васькин слушает да ест. Кого ест? — Рабкора. Скончался рабкор, поставили крест. Смирён непокорный норов. А Васькин слушает да ест. Кого?! — Других рабкоров. Чтоб с пользой читалась баллада, обдумать выводы надо. Во-первых, вступив с бюрократом в бои, вонзив справедливую критику, смотри и следи — из заметок твоих какие действия вытекут. А во-вторых, если парню влетит за то, что держался храбрый, умерь бюрократовский аппетит, под френчем выищи жабры.
Другие стихи этого автора
Всего: 147Вечер в России
Давид Давидович Бурлюк
Затуманил взоры Свет ушел yгас Струйные дозоры Иглист скудный час Зазвенели медью Седина-ковыль Пахнет свежей снедью Под копытом пыль Затуманил взоры И уходит прочь Струйные дозоры Нега сон и ночь Прянул без оглядки Все темно вокруг Будто игры в прятки Жаждущий супруг.
Мы футуристы
Давид Давидович Бурлюк
Мы должны помещаться роскошном палаццо Апельсиновых рощ голубых Гесперид Самоцветным стихом наготой упиваться А не гулом труда не полетом акрид. А ходить мы должны облаченными злато Самоцветы камней наложивши персты Вдохновенно изысканно и немного крылато Соглядатаи горьних глубин высоты Вдохновенные мысли напевы и струны Нам несут сокровенно упорный прилив Нам созвездья сияют светила и луны Каждый час упоеньем своих молчалив А питаться должны мы девическим мясом Этих лёгких созданий рассветных лучей Ведь для нас создана невесомая расса И для нас со земли увлекли палачей. Ароматов царицы цветочные соки Нам снесли изощренно кондитер-секрет Нам склоняются копья колосьев высоких И паучья наука воздушных тенет И для нас эта тайная пьяная лета Вин тончайших пред ними помои нектар Нам объятий улыбок бессменное лето И для нас поцелуи – влюбленности дар.
Поля черны, поля темны
Давид Давидович Бурлюк
Поля черны, поля темны Влеки влеки шипящим паром. Прижмись доскам гробовым нарам — Часы протяжны и грустны. Какой угрюмый полустанок Проклятый остров средь морей, Несчастный каторжник приманок, Бегущий зоркости дверей. alt Плывет коптящий стеарин, Вокруг безмерная Россия, Необозначенный Мессия Еще не сознанных годин.
Приказ
Давид Давидович Бурлюк
Заколите всех телят Аппетиты утолять Изрубите дерева На горючие дрова Иссушите речек воды Под рукой и далеке Требушите неба своды Разъярённом гопаке Загасите все огни Ясным радостям сродни Потрошите неба своды Озверевшие народы…
Приём Хлебникова
Давид Давидович Бурлюк
Я старел, на лице взбороздились морщины — Линии, рельсы тревог и волнений, Где взрывных раздумий проносились кручины — Поезда дребезжавшие в исступленьи. Ты старел и лицо уподобилось карте Исцарапанной сетью путей, Где не мчаться уже необузданной нарте, И свободному чувству где негде лететь!.. А эти прозрачные очи глазницы Все глубже входили, и реже огня Пробегали порывы, очнувшейся птицы, Вдруг вспоминавшей ласку весеннего дня… И билось сознанье под клейкою сетью Морщин, как в сачке голубой мотылек А время стегало жестокою плетью Но был деревянным конек.
Россия за окном как темная старушка
Давид Давидович Бурлюк
РОССИЯ за окном как темная старушка О угольки загробных деревень Рассыпанных (гусиная пастушка, дымяще тлеющ пень) САМУМ И ТЬМЫ и долгих грязных далей ПЕЩЕРНАЯ и скотская и злая Блестинками иконными эмалей И сворой звезд проворных лая А я как спирт неудаачный плод На черном мирте = неба синий рот…
Скользи, пронзай стрелец
Давид Давидович Бурлюк
Скользи, пронзай стрелец, алмазный Неиссякаемый каскад… Я твой сосед, живущий праздно Люблю волненье белых стад. Познавши здесь честную схиму, И изучивши тайны треб Я даже смерть с восторгом приму, Как враном принесённый хлеб. Вокруг взнеслися остроскалы, Вершины их, венчанны льдом, В закатный час таят опалы, Когда — бесцветным станет дом. Я полюбил скрижали — книги, В них — жизнь, моя прямая цель. Они — полезные вериги Для духа праздности недель! Пускай в ночи стекло наяды Колеблют лёгкие перстом — Храню учёные услады Моём забвении златом.
Ты богиня средь храма
Давид Давидович Бурлюк
Ты богиня средь храма прекрасная, Пред Тобою склоняются ниц. Я же нищий – толпа безучастная не заметит Меня с колесниц. Ты – богиня, и в пурпур, и в золото Облачен твой таинственный стан, Из гранита изваянный молотом, Там, где синий курит фимиам. Я же нищий – у входа отрепьями, Чуть прикрыв обнаженную грудь, Овеваемый мрачными ветрами, Я пойду в свой неведомый путь.
Затворник
Давид Давидович Бурлюк
Молчанье сможешь длить пещере, Пурпурный крик таить, Спасаться углубленной вере, Кратеры Смерти пить. Книг потемневших переплёты. Как быстро мчатся корабли И окрыляются полёты От запечатанной земли.
Щастье циника
Давид Давидович Бурлюк
Весеннее шумящее убранство — Единый миг… затерянный цветах! Напрасно зришь живое постоянство Струящихся, скоротекущих снах. Изменно всё! И вероломны своды Тебя сокрывшие от хлада бурь! Везде, во всём — красивость шаткомоды! Ах, циник, щастлив ты! Иди и каламбурь!
Упало солнце кровь заката
Давид Давидович Бурлюк
Упало солнце кровь заката Восторгам дня нет, нет возврата! Лишь облаков вечернедым Восходит клубом голубым. И, если смертный отойдёт, Над ним вновь солнце не взойдёт — Лишь туча саваном седым Повиснет небесах над ним.
Родился доме день туманный
Давид Давидович Бурлюк
Родился доме день туманный, И жизнь туманна вся, Носить венец случайно данный, Над бездной ужасов скользя. Так пешеход, так злой калека Глядит на радостно детей И — зла над юностью опека, Случайноспутницей своей, Грозит глазам веселолюдным. Зелёным ивиным ветвям И путь необозримо трудный Влачит уныло по полям.