Тьмою здесь все занавешено
Тьмою здесь все занавешено и тишина как на дне… Ваше величество женщина, да неужели — ко мне?
Тусклое здесь электричество, с крыши сочится вода. Женщина, ваше величество, как вы решились сюда?
О, ваш приход — как пожарище. Дымно, и трудно дышать… Ну, заходите, пожалуйста. Что ж на пороге стоять?
Кто вы такая? Откуда вы? Ах, я смешной человек… Просто вы дверь перепутали, улицу, город и век.
Похожие по настроению
Так отлетают темные души…
Анна Андреевна Ахматова
Так отлетают темные души... — Я буду бредить, а ты не слушай. Зашел ты нечаянно, ненароком — Ты никаким ведь не связан сроком, Побудь же со мною теперь подольше. Помнишь, мы были с тобою в Польше? Первое утро в Варшаве... Кто ты? Ты уж другой или третий?— «Сотый!» — А голос совсем такой, как прежде. Знаешь, я годы жила в надежде, Что ты вернешься, и вот — не рада. Мне ничего на земле не надо, Ни громов Гомера, ни Дантова дива. Скоро я выйду на берег счастливый: И Троя не пала, и жив Эабани, И всё потонуло в душистом тумане. Я б задремала под ивой зеленой, Да нет мне покоя от этого звона. Что он?— то с гор возвращается стадо? Только в лицо не дохнула прохлада. Или идет священник с дарами? А звезды на небе, а ночь над горами... Или сзывают народ на вече?— «Нет, это твой последний вечер!»
Все тихо
Давид Давидович Бурлюк
Все тихо. Все — неясно. Пустота. Нет ничего. Все отвернулось странно. Кругом отчетливо созрела высота. Молчание царит, точа покровы прянно. Слепая тишина, глухая темнота, И ни единый след свой не откроет свиток… Все сжало нежные влюбленные уста, Все, — как бокал, где «днесь» кипел напиток… И вдруг… почудились тончайшие шаги, Полураскрытых тайн неизъяснимых шорох… Душа твердит, не двигаясь: «беги», Склонясь, как лепесток, язвительных укорах. Да, это — след, завядший лепесток! Пусть рядом пыль свой затевает танец… «Смотри» шепнул далекий потолок: «Здесь он прошел, невнятный иностранец»…
Бывало, спит у ног собака…
Евгений Александрович Евтушенко
Бывало, спит у ног собака, костер занявшийся гудит, и женщина из полумрака глазами зыбкими глядит. Потом под пихтою приляжет на куртку рыжую мою и мне, задумчивая, скажет: "А ну-ка, спой!.."- и я пою. Лежит, отдавшаяся песням, и подпевает про себя, рукой с латышским светлым перстнем цветок алтайский теребя. Мы были рядом в том походе. Все говорили, что она и рассудительная вроде, а вот в мальчишку влюблена. От шуток едких и топорных я замыкался и молчал, когда лысеющий топограф меня лениво поучал: "Таких встречаешь, брат, не часто. В тайге все проще, чем в Москве. Да ты не думай, что начальство! Такая ж баба, как и все..." А я был тихий и серьезный и в ночи длинные свои мечтал о пламенной и грозной, о замечательной любви. Но как-то вынес одеяло и лег в саду, а у плетня она с подругою стояла и говорила про меня. К плетню растерянно приникший, я услыхал в тени ветвей, что с нецелованным парнишкой занятно баловаться ей... Побрел я берегом туманным, побрел один в ночную тьму, и все казалось мне обманным, и я не верил ничему. Ни песням девичьим в долине, ни воркованию ручья... Я лег ничком в густой полыни, и горько-горько плакал я. Но как мое, мое владенье, в текучих отблесках огня всходило смутное виденье и наплывало на меня. Я видел - спит у ног собака, костер занявшийся гудит, и женщина из полумрака глазами зыбкими глядит.
Ночь, и к чему говорить о любви
Георгий Адамович
Ночь… и к чему говорить о любви? Кончены розы и соловьи,Звезды не светят, леса не шумят, Непоправимое… пятьдесят.С розами, значит, или без роз, Ночь, — и «о жизни покончен вопрос».… И оттого еще более ночь, Друг, не способный понять и помочь,Друг моих снов, моего забытья, Счастье мое, безнадежность моя,Розовый идол, персидский фазан, Птица, зарница… ну, что же, я пьян,Друг мой, ну что же, так сходят с ума, И оттого еще более тьма,И оттого еще глуше в ночи, Что от немеркнущей белой свечи,Если сознание, то в глубине, Если душа, то на самом дне, —Луч беспощадный врезается в тьму: Жить, умирать — все одно одному.
И ты шел с женщиной
Игорь Северянин
И ты шел с женщиной, — не отрекись. Я всё заметила, — не говори. Блондинка. Хрупкая. Ее костюм был черный. Английский. На голове — Сквозная фетэрка. В левкоях вся. И в померанцевых лучах зари Вы шли печальные. Как я. Как я! Журчали ландыши в сырой траве.Не испугалась я,-— я поняла: она — мгновение, а вечность — я И улыбнулась я, под плач цветов, такая светлая. Избыток сил В душе почувствовав, я скрылась в глубь. Весь вечер пела я Была — дитя. Да, ты шел с женщиной. И только ей ты неумышленно взор ослезил.
Гимн женщине
Илья Сельвинский
Каждый день как с бою добыт. Кто из нас не рыдал в ладони? И кого не гонял следопыт В тюрьме ли, в быту, фельетоне? Но ни хищность, ни зависть, ни месть Не сумели мне петлю сплесть, Оттого что на свете есть Женщина. У мужчины рука — рычаг, Жернова, а не зубы в мужчинах, Коромысло в его плечах, Чудо-мысли в его морщинах. А у женщины плечи — женщина, А у женщины локоть — женщина, А у женщины речи — женщина, А у женщины хохот — женщина… И, томясь о венерах Буше, О пленительных ведьмах Ропса, То по звездам гадал я в душе, То под дверью бесенком скребся. На метле или в пене морей, Всех чудес на свете милей Ты — убежище муки моей, Женщина!
Во тьме
Иван Суриков
Охвачен я житейской тьмой, И нет пути из тьмы… Такая жизнь, о боже мой! Ужаснее тюрьмы.В тюрьму хоть солнца луч порой В оконце проскользнет И вольный ветер с мостовой Шум жизни донесет.Там хоть цепей услышишь звук И стон в глухих стенах, — И этот стон напомнит вдруг О лучших в жизни днях.Там хоть надежды велики, Чего-то сердце ждет, И заключенный в час тоски Хоть песню запоет.И эта песня не замрет С тюремной тишиной — Другой страдалец пропоет Ту песню за стеной.А здесь?.. Не та здесь тишина!.. Здесь все, как гроб, молчит; Здесь в холод прячется весна И песня не звучит;Здесь нет цепей, но здесь зато Есть море тяжких бед: Не верит сердце ни во что, В душе надежды нет.Здесь все темно, темно до дна, — Прозренья ум не ждет; Запой здесь песню — и она Без отзыва замрет.Здесь над понурой головой, Над волосом седым — И чары ласк, и звук живой Проносятся, как дым.И все, и все несется прочь, Как будто от чумы… И что же в силах превозмочь Давленье этой тьмы?Исхода нет передо мной… Но, сердце! лучше верь: Быть может, смерть из тьмы глухой Отворит к свету дверь.
Она
Николай Степанович Гумилев
Я знаю женщину: молчанье, Усталость горькая от слов, Живет в таинственном мерцанье Ее расширенных зрачков. Ее душа открыта жадно Лишь медной музыке стиха, Пред жизнью, дольней и отрадной Высокомерна и глуха. Неслышный и неторопливый, Так странно плавен шаг ее, Назвать нельзя ее красивой, Но в ней все счастие мое. Когда я жажду своеволий И смел и горд — я к ней иду Учиться мудрой сладкой боли В ее истоме и бреду. Она светла в часы томлений И держит молнии в руке, И четки сны ее, как тени На райском огненном песке.
Признание
Николай Алексеевич Заболоцкий
Зацелована, околдована, С ветром в поле когда-то обвенчана, Вся ты словно в оковы закована, Драгоценная моя женщина! Не веселая, не печальная, Словно с темного неба сошедшая, Ты и песнь моя обручальная, И звезда моя сумасшедшая. Я склонюсь над твоими коленями, Обниму их с неистовой силою, И слезами и стихотвореньями Обожгу тебя, горькую, милую. Отвори мне лицо полуночное, Дай войти в эти очи тяжелые, В эти черные брови восточные, В эти руки твои полуголые. Что прибавится — не убавится, Что не сбудется — позабудется… Отчего же ты плачешь, красавица? Или это мне только чудится?
За женщиной
Владимир Владимирович Маяковский
Раздвинув локтем тумана дрожжи, цедил белила из черной фляжки и, бросив в небо косые вожжи, качался в тучах, седой и тяжкий. В расплаве меди домов полуда, дрожанья улиц едва хранимы, дразнимы красным покровом блуда, рогами в небо вонзались дымы. Вулканы-бедра за льдами платий, колосья грудей для жатвы спелы. От тротуаров с ужимкой татьей ревниво взвились тупые стрелы. Вспугнув копытом молитвы высей, арканом в небе поймали бога и, ощипавши с улыбкой крысьей, глумясь, тащили сквозь щель порога. Восток заметил их в переулке, гримасу неба отбросил выше и, выдрав солнце из черной сумки, ударил с злобой по ребрам крыши.
Другие стихи этого автора
Всего: 119Охотник
Булат Шалвович Окуджава
Спасибо тебе, стрела, спасибо, сестра, что так ты кругла и остра, что оленю в горячий бок входишь, как Бог! Спасибо тебе за твое уменье, за чуткий сон в моем колчане, за оперенье, за тихое пенье… Дай тебе Бог воротиться ко мне! Чтоб мясу быть жирным на целую треть, чтоб кровь была густой и липкой, олень не должен предчувствовать смерть… Он должен умереть с улыбкой. Когда окончится день, я поклонюсь всем богам… Спасибо тебе, Олень, твоим ветвистым рогам, мясу сладкому твоему, побуревшему в огне и в дыму… О Олень, не дрогнет моя рука, твой дух торопится ко мне под крышу… Спасибо, что ты не знаешь моего языка и твоих проклятий я не расслышу! О, спасибо тебе, расстояние, что я не увидел оленьих глаз, когда он угас!..
В городском саду
Булат Шалвович Окуджава
Круглы у радости глаза и велики — у страха, и пять морщинок на челе от празднеств и обид… Но вышел тихий дирижер, но заиграли Баха, и все затихло, улеглось и обрело свой вид. Все встало на свои места, едва сыграли Баха… Когда бы не было надежд — на черта белый свет? К чему вино, кино, пшено, квитанции Госстраха и вам — ботинки первый сорт, которым сносу нет? «Не все ль равно: какой земли касаются подошвы? Не все ль равно: какой улов из волн несет рыбак? Не все ль равно: вернешься цел или в бою падешь ты, и руку кто подаст в беде — товарищ или враг?..» О, чтобы было все не так, чтоб все иначе было, наверно, именно затем, наверно, потому играет будничный оркестр привычно и вполсилы, а мы так трудно и легко все тянемся к нему. Ах, музыкант, мой музыкант! Играешь, да не знаешь, что нет печальных, и больных, и виноватых нет, когда в прокуренных руках так просто ты сжимаешь, ах, музыкант, мой музыкант, черешневый кларнет!
Письмо к маме
Булат Шалвович Окуджава
Ты сидишь на нарах посреди Москвы. Голова кружится от слепой тоски. На окне — намордник, воля — за стеной, ниточка порвалась меж тобой и мной. За железной дверью топчется солдат… Прости его, мама: он не виноват, он себе на душу греха не берет — он не за себя ведь — он за весь народ. Следователь юный машет кулаком. Ему так привычно звать тебя врагом. За свою работу рад он попотеть… Или ему тоже в камере сидеть! В голове убогой — трехэтажный мат… Прости его, мама: он не виноват, он себе на душу греха не берет — он не за себя ведь — он за весь народ. Чуть за Красноярском — твой лесоповал. Конвоир на фронте сроду не бывал. Он тебя прикладом, он тебя пинком, чтоб тебе не думать больше ни о ком. Тулуп на нем жарок, да холоден взгляд… Прости его, мама: он не виноват, он себе на душу греха не берет — он не за себя ведь — он за весь народ. Вождь укрылся в башне у Москвы-реки. У него от страха паралич руки. Он не доверяет больше никому, словно сам построил для себя тюрьму. Все ему подвластно, да опять не рад… Прости его, мама: он не виноват, он себе на душу греха не берет — он не за себя ведь — он за весь народ.
В земные страсти вовлеченный
Булат Шалвович Окуджава
В земные страсти вовлеченный, я знаю, что из тьмы на свет однажды выйдет ангел черный и крикнет, что спасенья нет. Но простодушный и несмелый, прекрасный, как благая весть, идущий следом ангел белый прошепчет, что надежда есть.
Дерзость, или Разговор перед боем
Булат Шалвович Окуджава
— Господин лейтенант, что это вы хмуры? Аль не по сердцу вам ваше ремесло?— Господин генерал, вспомнились амуры — не скажу, чтобы мне с ними не везло.— Господин лейтенант, нынче не до шашней: скоро бой предстоит, а вы все про баб!— Господин генерал, перед рукопашной золотые деньки вспомянуть хотя б.— Господин лейтенант, не к добру все это! Мы ведь здесь для того, чтобы побеждать…— Господин генерал, будет нам победа, да придется ли мне с вами пировать?— На полях, лейтенант, кровию политых, расцветет, лейтенант, славы торжество…— Господин генерал, слава для убитых, а живому нужней женщина его.— Черт возьми, лейтенант, да что это с вами! Где же воинский долг, ненависть к врагу?!— Господин генерал, посудите сами: я и рад бы приврать, да вот не могу…— Ну гляди, лейтенант, каяться придется! Пускай счеты с тобой трибунал сведет…— Видно, так, генерал: чужой промахнется, а уж свой в своего всегда попадет.
Песенка о молодом гусаре
Булат Шалвович Окуджава
Грозной битвы пылают пожары, И пора уж коней под седло… Изготовились к схватке гусары — Их счастливое время пришло. Впереди командир, на нем новый мундир, А за ним эскадрон после зимних квартир. А молодой гусар, в Наталию влюбленный, Он все стоит пред ней коленопреклоненный. Все погибли в бою. Флаг приспущен. И земные дела не для них. И летят они в райские кущи На конях на крылатых своих: Впереди — командир, на нем рваный мундир, Следом юный гусар покидает сей мир. Но чудится ему, что он опять влюбленный, Опять стоит пред ней коленопреклоненный. Вот иные столетья настали, И несчетно воды утекло. И давно уже нет той Натальи, И в музее пылится седло. Позабыт командир — дам уездных кумир. Жаждет новых потех просвещенный наш мир. А юный тот гусар, в Наталию влюбленный, опять стоит пред ней коленопреклоненный.
Нужны ли гусару сомненья
Булат Шалвович Окуджава
Нужны ли гусару сомненья, Их горький и въедливый дым, Когда он в доспехах с рожденья И слава всегда перед ним? И в самом начале сраженья, И после, в пылу, и потом, Нужны ли гусару сомненья В содеянном, в этом и в том? Покуда он легок, как птица, Пока он горяч и в седле, Врагу от него не укрыться: Нет места двоим на земле. И что ему в это мгновенье, Когда позади — ничего, Потомков хула иль прощенье? Они не застанут его. Он только пришел из похода, Но долг призывает опять. И это, наверно, природа, Которую нам не понять. …Ну, ладно. Враги перебиты, а сам он дожил до седин. И клетчатым пледом прикрытый, Рассеянно смотрит в камин. Нужны ли гусару сомненья Хотя бы в последние дни, Когда, огибая поленья, В трубе исчезают они?
Послевоенное танго
Булат Шалвович Окуджава
Восславив тяготы любви и свои слабости, Слетались девочки в тот двор, как пчелы в августе; И совершалось наших душ тогда мужание Под их загадочное жаркое жужжание. Судьба ко мне была щедра: надежд подбрасывала, Да жизнь по-своему текла — меня не спрашивала. Я пил из чашки голубой — старался дочиста… Случайно чашку обронил — вдруг август кончился. Двор закачался, загудел, как хор под выстрелами, И капельмейстер удалой кричал нам что-то… Любовь иль злоба наш удел? Падем ли, выстоим ли? Мужайтесь, девочки мои! Прощай, пехота! Примяли наши сапоги траву газонную, Все завертелось по трубе по гарнизонной. Благословили времена шинель казенную, Не вышла вечною любовь — а лишь сезонной. Мне снятся ваши имена — не помню облика: В какие ситчики вам грезилось облечься? Я слышу ваши голоса — не слышу отклика, Но друг от друга нам уже нельзя отречься. Я загадал лишь на войну — да не исполнилось. Жизнь загадала навсегда — сошлось с ответом… Поплачьте, девочки мои, о том, что вспомнилось, Не уходите со двора: нет счастья в этом!
Старинная солдатская песня
Булат Шалвович Окуджава
Отшумели песни нашего полка, Отзвенели звонкие копыта. Пулями пробито днище котелка, Маркитантка юная убита. Нас осталось мало: мы да наша боль. Нас немного, и врагов немного. Живы мы покуда, фронтовая голь, А погибнем — райская дорога. Руки на затворе, голова в тоске, А душа уже взлетела вроде. Для чего мы пишем кровью на песке? Наши письма не нужны природе. Спите себе, братцы, — все придет опять: Новые родятся командиры, Новые солдаты будут получать Вечные казенные квартиры. Спите себе, братцы, — все начнется вновь, Все должно в природе повториться: И слова, и пули, и любовь, и кровь… Времени не будет помириться.
Песенка о пехоте
Булат Шалвович Окуджава
Простите пехоте, что так неразумна бывает она: всегда мы уходим, когда над Землею бушует весна. И шагом неверным по лестничке шаткой спасения нет. Лишь белые вербы, как белые сестры глядят тебе вслед. Не верьте погоде, когда затяжные дожди она льет. Не верьте пехоте, когда она бравые песни поет. Не верьте, не верьте, когда по садам закричат соловьи: у жизни и смерти еще не окончены счеты свои. Нас время учило: живи по-походному, дверь отворя.. Товарищ мужчина, а все же заманчива доля твоя: весь век ты в походе, и только одно отрывает от сна: куда ж мы уходим, когда над землею бушует весна?
Одна морковь с заброшенного огорода
Булат Шалвович Окуджава
Мы сидим, пехотные ребята. Позади — разрушенная хата. Медленно война уходит вспять. Старшина нам разрешает спать. И тогда (откуда — неизвестно, Или голод мой тому виной), Словно одинокая невеста, Выросла она передо мной. Я киваю головой соседям: На сто ртов одна морковь — пустяк… Спим мы или бредим? Спим иль бредим? Веточки ли в пламени хрустят? …Кровь густая капает из свеклы, Лук срывает бренный свой наряд, Десять пальцев, словно десять свёкров, Над одной морковинкой стоят… Впрочем, ничего мы не варили, Свекла не алела, лук не пах. Мы морковь по-братски разделили, И она хрустела на зубах. Шла война, и кровь текла рекою. В грозной битве рота полегла. О природа, ты ж одной морковью Словно мать насытить нас смогла! И наверно, уцелела б рота, Если б в тот последний грозный час Ты одной любовью, о природа, Словно мать насытила бы нас!
Раскрываю страницы ладоней, молчаливых ладоней твоих
Булат Шалвович Окуджава
Раскрываю страницы ладоней, молчаливых ладоней твоих, что-то светлое и молодое, удивленное смотрит из них. Я листаю страницы. Маячит пережитое. Я как в плену. Вон какой-то испуганный мальчик сам с собою играет в войну. Вон какая-то женщина плачет — очень падают слезы в цене, и какой-то задумчивый мальчик днем и ночью идет по войне. Я листаю страницы, листаю, исступленно листаю листы: пережитого громкие стаи, как синицы, летят на кусты. И уже не найти человека, кто не понял бы вдруг на заре, что погода двадцатого века началась на арбатском дворе. О, ладони твои все умеют, все, что было, читаю по ним, и когда мои губы немеют, припадаю к ладоням твоим, припадаю к ладоням горячим, в синих жилках веселых тону… Кто там плачет?.. Никто там не плачет… Просто дети играют в войну!