Подписи над домами
Каменную макулатуру трудно сдать в утиль. Мраморную одежку слишком долго донашивать. Землетрясений тоже в центре России нет. Будут стоять колонны, здания приукрашивать. Будут глаза мозолить, будут портить вид. Будущие поколения это не раз удивит. Поэтому, товарищи градостроители, тщательно продумывайте наши обители. Чтобы только по совести всем вам себя вести, надо было бы подписи под домами ввести.
Похожие по настроению
Железобетонные гири-дома
Алексей Крученых
железобетонные гири-дома тащут бросают меня ничком — объевшись в харчевне впотьмах плавно пляшу индюкомгремит разбитая машина как ослы на траве я скотинапалку приставил слоновый рог не разберу никак сколько во мне ногсобираюся попаду ль на поезд как бы успеть еще поестьчто то рот мой становится уже уже бочка никак не вмещается в пузона потолок забрался чертяка и стонет не дали ому вина хвост опустила тетка сваха и пригрозила… бревна…
Эстетик
Демьян Бедный
Ослу, каких теперь немало, Наследство с неба вдруг упало. Добро! За чем же дело стало? Схватив что было из белья Да платье модного покроя, Летит на родину Илья (Так звали нашего героя.) «Ах! Ах! — приехавши домой, Заахал радостно детина. — Какая прелесть, боже мой! Ну что за дивная картина! Обвеян славной стариной, Как ты прекрасен, дом родной! Привет, почтенная руина! В тебе живут былые дни. Священна каждою песчинкой, Стой, как стояла искони! Тебя я — боже сохрани — Чтоб изуродовал починкой!» Избравши для жилья покой Полуразрушенный, с пролетом, Лишенным кровли, наш герой Ликует, хоть его порой То куры угостят пометом, То сверху треснет кирпичом, То дождь промочит. Ровным счетом Илье все беды нипочем. Сроднясь душой и телом с грязью, Леча ушибы — пудрой, мазью, Среди развалин и гнилья, Среди припарок и косметик, Не падал духом наш Илья. Он был в восторге от «жилья», Зане — великий был эстетик!
Городской пейзаж
Евгений Долматовский
Нет, об этом невозможно в прозе. Очерк выйдет? Все равно не так. Воспеваю час, когда бульдозер Разгрызает, Рушит И крушит барак. Встал, как вздрогнул, и подходит сбоку, И срезает стебли сорных трав, Как молотобоец, вдох глубокий Первому удару предпослав. И — удар! Стена перекосилась. Из-под досок сыплется зола, Стонут балки, удержаться силясь В равновесии добра и зла. Побежден неравною борьбою, На колени падает барак, Обнажая шесть слоев обоев, Вскручивая вихрем серый прах, Разрывая старые газеты За тридцатый и сороковой, Где все чаще снимки и портреты Человека с трубкою кривой… А вокруг — Свидетели и судьи — Светлые толпятся корпуса И звучат задорной новой сутью Кровельщиков юных голоса. Если это было бы возможно: Так же, враз, бульдозером смести Все, что стыло временно и ложно На большом и правильном пути. Только память Крепче и упрямей Всех перегородок засыпных. И на стенках сердца — Шрам на шраме У меня, у сверстников моих. Не было заботы постоянней Временности нашего жилья. Славлю исполнение желаний, Светлые кварталы славлю я.
Ко второму соседу
Гавриил Романович Державин
Не кость резная Колмогор, Не мрамор Тифды и Рифея, Не Невски зеркала, фарфор, Не шелк Баки, не глазумея Благоуханные пары Вельможей делают известность, Но некий твердый дух и честность, А паче муз дары.Почто же, мой вторый сосед, Столь зданьем пышным, столь отличным Мне солнца застеняя свет, Двором межуешь безграничным Ты дому моего забор? Ужель полей, прудов и речек Тьмы скупленных тобой местечек Твой не насытят взор? В тот миг, как с пошвы до конька И около, презренным взглядом, Мое строение слегка С своим обозревая рядом, Ты в гордости своей с высот На низменны мои мнишь кровы Навесить темный сад кедровый И шумны токи вод, — Кто весть, что рок готовит нам? Быть может, что сии чертоги, Назначенны тобой царям, Жестоки времена и строги Во стойлы конски обратят. За счастие поруки нету, И чтоб твой Феб светил век свету, Не бейся об заклад. Так, так! — но примечай, как день, Увы! ночь темна затмевает; Луну скрывает облак, тень; Она растет иль убывает: С сумой не ссорься и тюрьмой. Хоть днесь к звездам ты высишь стены, Но знай: ты прах одушевленный И скроешься землей. Надежней гроба дома нет, Богатым он отверст и бедным; И царь и раб в него придет: К чему ж с столь рвеньем ты безмерным Свой постоялый строишь двор, И ах! сокровищи Тавриды На барках свозишь в пирамиды Средь полицейских ссор? Любовь граждан и слава нам Лишь воздвигают прочны домы; Они, подобно небесам, Стоят и презирают громы. Зри, хижина Петра до днесь, Как храм, нетленна средь столицы! Свят дом, под кой народ гробницы Матвееву принес! Рабочих в шуме голосов, Машин во скрыпе, во стенаньи, Средь громких песен и пиров Трудись, сосед, и строй ты зданьи; Но мой не отнимай лишь свет. А то оставь молве правдивой Решить: чей дом скорей крапивой Иль плющем зарастет?
Номера домов, имена улиц
Илья Эренбург
Номера домов, имена улиц, Город мертвых пчел, брошенный улей. Старухи молчат, в мусоре роясь. Не придут сюда ни сон, ни поезд, Не придут сюда от живых письма, Не всхлипнет дитя, не грянет выстрел. Люди не придут. Умереть поздно. В городе живут мрамор и бронза. Нимфа слез и рек — тишина, сжалься!- Ломает в тоске мертвые пальцы, Маршалы, кляня века победу, На мертвых конях едут и едут, Мертвый голубок — что ему снится?- Как зерно, клюет глаза провидца. А город погиб. Он жил когда-то, Он бьется в груди забытых статуй.
По линейке, по правилу
Наталья Горбаневская
По линейке, по правилу целый век проживя – что тебя переправило к берегам без жилья,без того и без энтого, словом, без ничего, счастья одномоментного не щадит существо,не жалеет эссенция экзистенции зол, серый-пепельный светится под углями подзол,тянешь плуг или борону, под отвалом зола, по ту сторону и добра, брат, и зла.
Начало стройки
Николай Алексеевич Заболоцкий
Перед лицом лесов и косогоров, Там, где повсюду камень и вода, — Самой природы своевольный норов Препятствует усилиям труда. Но в день, когда построятся палатки И, сгоряча наткнувшись на ружье, Косматый зверь несется без оглядки В дремучее убежище свое; Когда в трущобах кедры вековые, Под топором треща наперебой, Вдруг накренят свои седые выи, — Я не владею в этот день собой! В какое-то короткое мгновенье Я наполняюсь тем избытком сил, Той благодатной жаждою творенья, Что поднимает мертвых из могил. Сквозь дикий мир нетронутой природы Мне чудятся над толпами людей Грядущих зданий мраморные своды И колоннады новых площадей. Я вижу бесконечные фронтоны Просторных улиц, ровных, как стрела, Сады, заводы, парки, стадионы, Верхи дворцов, театров купола. Все движется, все блещет, все бушует, Прожектора лучи косые льют, И, управляя миром, торжествует Свободный, стройный, вдохновенный труд. Быть может, перед целою вселенной Когда-нибудь на этих площадях, Изваяны из бронзы драгоценной, Предстанем мы с кирками на плечах. И будут наши маленькие внуки Играть у ног строителей земли И трогать эти бронзовые руки, Которые все знали, все могли.
Я строил из себя пожившего…
Роберт Иванович Рождественский
Я строил из себя пожившего. Пожившего. Поднаторевшего. Усталого и отспешившего. Уверенного. В меру грешного. И понял вдруг, что вот по улице, как существо необычайное, пронёс себя известный умница, весь выстроенный из молчания! А этот застарелый путаник – в берете, с палкой не по росту, - он выстроил себя из пуговиц, из брюк и пиджака в полоску... А этот – в анекдотах пустеньких. А тот – в загадочном загаре. А этот – приложенье к усикам и скромный постамент к сигаре... А вот, цедя слова задавленно, руками бледными колыша, шагают юные фундаменты. Без стен (не говоря о крышах!). Считают: надо торопиться. Прислушиваются к разговорам... Так по крупице, по крупице мы строим из себя кого-то. Как будто время опустело. И не окликнет. И не спросит... Тут думать надо. Делать дело. Оно тебя само построит.
Быль-небылица
Самуил Яковлевич Маршак
Разговор в парадном подъезде Шли пионеры вчетвером В одно из воскресений, Как вдруг вдали ударил гром И хлынул дождь весенний. От градин, падавших с небес, От молнии и грома Ушли ребята под навес — В подъезд чужого дома. Они сидели у дверей В прохладе и смотрели, Как два потока все быстрей Бежали по панели. Как забурлила в желобах Вода, сбегая с крыши, Как потемнели на столбах Вчерашние афиши… Вошли в подъезд два маляра, Встряхнувшись, точно утки,— Как будто кто-то из ведра Их окатил для шутки. Вошел старик, очки протёр, Запасся папиросой И начал долгий разговор С короткого вопроса: — Вы, верно, жители Москвы? — Да, здешние — с Арбата. — Ну, так не скажете ли вы, Чей этот дом, ребята? — Чей это дом? Который дом? — А тот, где надпись «Гастроном» И на стене газета. — Ничей,— ответил пионер. Другой сказал: — СССР. А третий: — Моссовета. Старик подумал, покурил И не спеша заговорил: — Была владелицей его До вашего рожденья Аделаида Хитрово.— Спросили мальчики: — Чего? Что это значит «Хитрово»? Какое учрежденье? — Не учрежденье, а лицо!— Сказал невозмутимо Старик и выпустил кольцо Махорочного дыма. — Дочь камергера Хитрово Была хозяйкой дома, Его не знал я самого, А дочка мне знакома. К подъезду не пускали нас, Но, озорные дети, С домовладелицей не раз Катались мы в карете. Не на подушках рядом с ней, А сзади — на запятках. Гонял оттуда нас лакей В цилиндре и в перчатках. — Что значит, дедушка, «лакей»? Спросил один из малышей. — А что такое «камергер»?— Спросил постарше пионер. — Лакей господским был слугой, А камергер — вельможей, Но тот, ребята, и другой — Почти одно и то же. У них различье только в том, Что первый был в ливрее, Второй — в мундире золотом, При шпаге, с анненским крестом, С Владимиром на шее. — Зачем он, дедушка, носил, Владимира на шее?..— Один из мальчиков спросил, Смущаясь и краснея. — Не понимаешь? Вот чудак! «Владимир» был отличья знак. «Андрей», «Владимир», «Анна» — Так назывались ордена В России в эти времена…— Сказали дети: — Странно! — А были, дедушка, у вас Медали с орденами? — Нет, я гусей в то время пас В деревне под Ромнами. Мой дед привез меня в Москву И здесь пристроил к мастерству. За это не медали, А тумаки давали!.. Тут грозный громовой удар Сорвался с небосвода. — Ну и гремит!— сказал маляр. Другой сказал: — Природа!.. Казалось, вечер вдруг настал, И стало холоднее, И дождь сильнее захлестал, Прохожих не жалея. Старик подумал, покурил И, помолчав, заговорил: — Итак, опять же про него, Про господина Хитрово. Он был первейшим богачом И дочери в наследство Оставил свой московский дом, Имения и средства. — Да неужель жила она До революции одна В семиэтажном доме — В авторемонтной мастерской, И в парикмахерской мужской, И даже в «Гастрономе»? — Нет, наша барыня жила Не здесь, а за границей. Она полвека провела В Париже или в Ницце, А свой семиэтажный дом Сдавать изволила внаем. Этаж сенатор занимал, Этаж — путейский генерал, Два этажа — княгиня. Еще повыше — мировой, Полковник с матушкой-вдовой, А у него над головой — Фотограф в мезонине. Для нас, людей, был черный ход, А ход парадный — для господ. Хоть нашу братию подчас Людьми не признавали, Но почему-то только нас Людьми и называли. Мой дед арендовал Подвал. Служил он у хозяев. А в «Гастрономе» торговал Тит Титыч Разуваев. Он приезжал на рысаке К семи часам — не позже, И сам держал в одной руке Натянутые вожжи. Имел он знатный капитал И дом на Маросейке. Но сам за кассою считал Потертые копейки. — А чаем торговал Перлов, Фамильным и цветочным!— Сказал один из маляров. Другой ответил: — Точно! — Конфеты были Ландрина, А спички были Лапшина, А банею торговой Владели Сандуновы. Купец Багров имел затон И рыбные заводы. Гонял до Астрахани он По Волге пароходы. Он не ходил, старик Багров, На этих пароходах, И не ловил он осетров В привольных волжских водах. Его плоты сплавлял народ, Его баржи тянул народ, А он подсчитывал доход От всей своей флотилии И самый крупный пароход Назвал своей фамилией. На белых ведрах вдоль бортов, На каждой их семерке, Была фамилия «Багров» — По букве на ведерке. — Тут что-то дедушка, не так: Нет буквы для седьмого! — А вы забыли твердый знак!— Сказал старик сурово. — Два знака в вашем букваре. Теперь не в моде твердый, А был в ходу он при царе, И у Багрова на ведре Он красовался гордо. Была когда-то буква «ять»… Но это — только к слову. Вернуться надо нам опять К покойному Багрову. Скончался он в холерный год, Хоть крепкой был породы, А дети продали завод, Затон и пароходы… — Да что вы, дедушка! Завод Нельзя продать на рынке. Завод — не кресло, не комод, Не шляпа, не ботинки! — Владелец волен был продать Завод кому угодно, И даже в карты проиграть Он мог его свободно. Всё продавали господа: Дома, леса, усадьбы, Дороги, рельсы, поезда,— Лишь выгодно продать бы! Принадлежал иной завод Какой-нибудь компании: На Каме трудится народ, А весь доход — в Германии. Не знали мы, рабочий люд, Кому копили средства. Мы знали с детства только труд И не видали детства. Нам в этот сад закрыт был вход. Цвели в нем розы, лилии. Он был усадьбою господ — Не помню по фамилии… Сад охраняли сторожа. И редко — только летом — В саду гуляла госпожа С племянником-кадетом. Румяный маленький кадет, Как офицерик, был одет. И хвастал перед нами Мундиром с галунами. Мне нынче вспомнился барчук, Хорошенький кадетик, Когда суворовец — мой внук — Прислал мне свой портретик. Ну, мой скромнее не в пример, Растет не по-кадетски. Он тоже будет офицер, Но офицер советский. — А может, выйдет генерал, Коль учится примерно,— Один из маляров сказал. Другой сказал: — Наверно! — А сами, дедушка, в какой Вы обучались школе? — В какой? В сапожной мастерской Сучил я дратву день-деньской И натирал мозоли. Я проходил свой первый класс, Когда гусей в деревне пас. Второй в столице я кончал, Когда кроил я стельки И дочь хозяйскую качал В скрипучей колыбельке. Потом на фабрику пошел, А кончил забастовкой, И уж последнюю из школ Прошел я под винтовкой. Так я учился при царе, Как большинство народа, И сдал экзамен в Октябре Семнадцатого года! Нет среди вас ни одного, Кто знал во время оно Дом камергера Хитрово Или завод Гужона… Да, изменился белый свет За столько зим и столько лет! Мы прожили недаром. Хоть нелегко бывало нам, Идем мы к новым временам И не вернемся к старым! Я не учен. Зато мой внук Проходит полный курс наук. Не забывает он меня И вот что пишет деду: «Пред лагерями на три дня Гостить к тебе приеду. С тобой ловить мы будем щук, Вдвоем поедем в Химки…» Вот он, суворовец — мой внук,— С товарищем на снимке! Прошибла старика слеза, И словно каплей этой Внезапно кончилась гроза. И солнце хлынуло в глаза Струей горячей света.
Добро бы жить, как надо
Сергей Дуров
Добро бы жить, как надо, — человеком! И радостно глядеть на свой народ, Как, в уровень с наукою и веком, Он, полный сил, что день, идет вперед. Как крепко в нем свободное начало, Как на призыв любви в нем чуток слух, Как десяти столетий было мало, Чтоб в нем убить его гражданский дух… Добро б так жить! да, знать, еще не время… Знать, не пришла для почвы та пора, Чтоб та нее ростки пустило семя Народности, свободы и добра. Но всё же мы уляжемся в могилы С надеждою на будущность земли, С сознанием, что есть в народе силы Создать всё то, чего мы не могли. Что пали мы, как жертвы очищенья, Взойдя на ту высокую ступень, О которой видели начатки обновленья И чуяли давно желанный день!..
Другие стихи этого автора
Всего: 57Уже не любят слушать про войну
Борис Слуцкий
Уже не любят слушать про войну прошедшую, и как я ни взгляну с эстрады в зал, томятся в зале: мол, что-нибудь бы новое сказали. Еще боятся слушать про войну грядущую, ее голубизну небесную, с грибами убивающего цвета. Она еще не родила поэта. Она не закусила удила. Ее пришествия еще неясны сроки. Она писателей не родила, а ныне не рождаются пророки.
Теплолюбивый, но морозостойкий
Борис Слуцкий
Теплолюбивый, но морозостойкий, проверенный войною мировой, проверенный потом трактирной стойкой но до сих пор веселый и живой. Морозостойкий, но теплолюбивый, настолько, до того честолюбивый, что не способен слушать похвалу, равно счастливый в небе и в углу. Тепла любитель и не враг морозов, каким крылом его ни чиркали, вот он стоит и благостен и розов. От ветра ли? От чарки ли? Уверенный в себе, в своей натуре что благо — будет и что зло падет, и в том, что при любой температуре — не пропадет.
Прогресс в средствах массовой информации
Борис Слуцкий
Тарелка сменилась коробкой. Тоскливый радиовой сменился беседой неробкой, толковой беседой живой.О чем нам толкуют толково те, видящие далеко, какие интриги и ковы изобличают легко,о чем, положив на колени ладонь с обручальным кольцом, они рассуждают без лени, зачин согласуя с концом?Они и умны и речисты. Толкуют они от души. Сменившие их хоккеисты не менее их хороши.Пожалуй, еще интересней футбол, но изящней — балет и с новой пришедшие песней певица и музыковед.Тарелка того не умела. Бесхитростна или проста, ревела она и шумела: близ пункта взята высота.Ее очарованный громом, стоять перед ней был готов, внимая названьям знакомым отбитых вчера городов.Вы раньше звучали угрюмо, когда вас сдавали врагу, а нынче ни хрипа, ни шума заметить никак не могу.Одни лишь названья рокочут. Поют городов имена. Отечественная война вернуть все отечество хочет.
Последнее поколение
Борис Слуцкий
Т. Дашковской Выходит на сцену последнее из поколений войны — зачатые второпях и доношенные в отчаянии, Незнамовы и Непомнящие, невесть чьи сыны, Безродные и Беспрозванные, Непрошеные и Случайные. Их одинокие матери, их матери-одиночки сполна оплатили свои счастливые ночки, недополучили счастья, переполучили беду, а нынче их взрослые дети уже у всех на виду. Выходят на сцену не те, кто стрелял и гранаты бросал, не те, кого в школах изгрызла бескормица гробовая, а те, кто в ожесточении пустые груди сосал, молекулы молока оттуда не добывая. Войны у них в памяти нету, война у них только в крови, в глубинах гемоглобинных, в составе костей нетвердых. Их вытолкнули на свет божий, скомандовали: «Живи!» — в сорок втором, в сорок третьем и даже в сорок четвертом. Они собираются ныне дополучить сполна все то, что им при рождении недодала война. Они ничего не помнят, но чувствуют недодачу. Они ничего не знают, но чувствуют недобор. Поэтому все им нужно: знание, правда, удача. Поэтому жесток и краток отрывистый разговор.
Понятны голоса воды
Борис Слуцкий
1Понятны голоса воды от океана до капели, но разобраться не успели ни в тонком теноре звезды, ни в звонком голосе Луны, ни почему на Солнце пятна, хоть языки воды — понятны, наречия воды — ясны. Почти домашняя стихия, не то что воздух и огонь, и человек с ней конь о конь мчит, и бегут валы лихие бок о бок с бортом, кораблем, бегут, как псовая охота! То маршируют, как пехота, то пролетают журавлем. 2Какие уроки дает океан человеку! Что можно услышать, внимательно выслушав реку! Что роду людскому расскажут высокие горы, когда заведут разговоры? Гора горожанам невнятна. Огромные красные пятна в степи расцветающих маков их души оставят пустыми. Любой ураган одинаков. Любая пустыня — пустыня. Но море, которое ноги нам лижет и души нам движет, а волны морские не только покоят, качают — на наши вопросы они отвечают. Когда километры воды подо мною и рядом ревет штормовая погода, я чувствую то, что солдат, овладевший войною, бывалый солдат сорок третьего года!
Памяти товарища
Борис Слуцкий
Перед войной я написал подвал про книжицу поэта-ленинградца и доказал, что, если разобраться, певец довольно скучно напевал. Я сдал статью и позабыл об этом, за новую статью был взяться рад. Но через день бомбили Ленинград и автор книжки сделался поэтом. Все то, что он в балладах обещал, чему в стихах своих трескучих клялся, он «выполнил — боролся, и сражался, и смертью храбрых, как предвидел, пал. Как хорошо, что был редактор зол и мой подвал крестами переметил и что товарищ, павший, перед смертью его, скрипя зубами, не прочел.
Определю, едва взгляну
Борис Слуцкий
Определю, едва взгляну: Росли и выросли в войну.А если так, чего с них взять? Конечно, взять с них нечего. Средь грохота войны кузнечного Девичьих криков не слыхать.Былинки на стальном лугу Растут особенно, по-своему. Я рассказать еще могу, Как походя их топчут воины:За белой булки полкило, За то, что любит крепко, За просто так, за понесло, Как половодьем щепку.Я в черные глаза смотрел, И в серые, и в карие, А может, просто руки грел На этой жалкой гари?Нет, я не грел холодных рук. Они у меня горячие. Я в самом деле верный друг, И этого не прячу я.Вам, горьким — всем, горючим — всем, Вам, робким, кротким, тихим всем Я друг надолго, насовсем.
Объявленье войны
Борис Слуцкий
Вручая войны объявленье, посол понимал: ракета в полете, накроют его и министра и город и мир уничтожат надежно и быстро, но формулы ноты твердил, как глухой пономарь.Министр, генералом уведомленный за полчаса: ракета в полете,— внимал с независимым видом, но знал: он — трава и уже заблестела коса, хотя и словечком своих размышлений не выдал.Но не был закончен размен громыхающих слов, и небо в окне засияло, зажглось, заблистало, и сразу не стало министров, а также послов и всех и всего, даже время идти перестало.Разрыв отношений повлек за собою разрыв молекул на атомы, атомов на электроны, и все обратилось в ничто, разложив и разрыв пространство и время, и бунты, и троны.
Обучение ночью
Борис Слуцкий
Учила линия передовая, идеология передовая, а также случай, и судьба, и рок. И жизнь и смерть давали мне урок.Рубеж для перехода выбираю. В поход антифашиста собираю. Надеюсь, в этот раз антифашист присяге верен и душою — чист.Надеюсь, что проверены вполне анкета, связи с партией, подпольем, что с ним вдвоем мы дела не подпортим… А впрочем, на войне как на войнеи у меня воображенья хватит представить, как меня он камнем хватит, булыгой громыхнет по голове и бросит остывать в ночной траве.На этот раз приятна чем-то мне его повадка, твердая, прямая, и то, как он идет, слегка хромая. А впрочем, на войне как на войне.Я выбираю лучшую дыру в дырявой полужесткой обороне и слово на прощание беру, что встретимся после войны в Берлине.Ползу назад, а он ползет вперед. Оглядываюсь. Он рукою машет. Прислушиваюсь. Вдруг он что-то скажет. Молчит. И что-то за душу берет.Мы оба сделаем все, что должны. до встречи в шесть часов после войны!
История над нами пролилась
Борис Слуцкий
История над нами пролилась. Я под ее ревущим ливнем вымок. Я перенес размах ее и вымах. Я ощутил торжественную власть. Эпоха разражалась надо мной, как ливень над притихшею долиной, то справедливой длительной войной, а то несправедливостью недлинной. Хотел наш возраст или не хотел, наш век учел, учил, и мчал, и мучил громаду наших душ и тел, да, наших душ, не просто косных чучел. В какую ткань вплеталась наша нить, в каких громах звучала наша нота, теперь все это просто объяснить: судьба — ее порывы и длинноты. Клеймом судьбы помечены столбцы анкет, что мы поспешно заполняли. Судьба вцепилась, словно дуб, корнями в начала, середины и концы.
Длинные разговоры
Борис Слуцкий
Ночной вагон задымленный, Где спать не удавалось, И год, войною вздыбленный, И голос: «Эй, товарищ! Хотите покурить? Давайте говорить!» (С большими орденами, С гвардейскими усами.) — Я сам отсюда родом, А вы откуда сами? Я третий год женатый. А дети у вас есть?- И капитан усатый Желает рядом сесть. — Усы-то у вас длинные, А лет, наверно, мало.- И вот пошли былинные Рассказы и обманы. Мы не корысти ради При случае приврем. Мы просто очень рады Поговорить про фронт. — А что нам врать, товарищ, Зачем нам прибавлять? Что мы на фронте не были, Что раны не болят? Болят они и ноют, Мешают спать и жить. И нынче беспокоят. Давайте говорить.- Вагон совсем холодный И век совсем железный, Табачный воздух плотный, А говорят — полезный. Мы едем и беседуем — Спать не даем соседям. Товарищ мой негордый, Обычный, рядовой. Зато четыре года Служил на передовой. Ни разу он, бедняга, В Москве не побывал, Зато четыре года На фронте воевал. Вот так мы говорили До самого утра, Пока не объявили, Что выходить пора.
Госпиталь
Борис Слуцкий
Еще скребут по сердцу «мессера», еще вот здесь безумствуют стрелки, еще в ушах работает «ура», русское «ура-рарара-рарара!» — на двадцать слогов строки. Здесь ставший клубом бывший сельский храм, лежим под диаграммами труда, но прелым богом пахнет по углам — попа бы деревенского сюда! Крепка анафема, хоть вера не тверда. Попишку бы лядащего сюда! Какие фрески светятся в углу! Здесь рай поет! Здесь ад ревмя ревет! На глиняном нетопленом полу лежит диавол, раненный в живот. Под фресками в нетопленом углу Лежит подбитый унтер на полу. Напротив, на приземистом топчане, кончается молоденький комбат. На гимнастерке ордена горят. Он. Нарушает. Молчанье. Кричит! (Шепотом — как мертвые кричат. ) Он требует как офицер, как русский, как человек, чтоб в этот крайний час зеленый, рыжий, ржавый унтер прусский не помирал меж нас! Он гладит, гладит, гладит ордена, оглаживает, гладит гимнастерку и плачет, плачет, плачет горько, что эта просьба не соблюдена. А в двух шагах, в нетопленом углу, лежит подбитый унтер на полу. И санитар его, покорного, уносит прочь, в какой-то дальний зал, чтобы он своею смертью черной нашей светлой смерти не смущал. И снова ниспадает тишина. И новобранца наставляют воины: — Так вот оно, какая здесь война! Тебе, видать, не нравится она — попробуй перевоевать по-своему!