Гамлет
Гул затих. Я вышел на подмостки. Прислонясь к дверному косяку, Я ловлю в далеком отголоске, Что случится на моем веку.
На меня наставлен сумрак ночи Тысячью биноклей на оси. Если только можно, Aвва Oтче, Чашу эту мимо пронеси.
Я люблю твой замысел упрямый И играть согласен эту роль. Но сейчас идет другая драма, И на этот раз меня уволь.
Но продуман распорядок действий, И неотвратим конец пути. Я один, все тонет в фарисействе. Жизнь прожить — не поле перейти.
Похожие по настроению
Сонет
Александр Сергеевич Пушкин
Суровый Дант не презирал сонета; В нем жар любви Петрарка изливал; Игру его любил творец Макбета; Им скорбну мысль Камоэнс облекал. И в наши дни пленяет он поэта: Вордсворт его орудием избрал, Когда вдали от суетного света Природы он рисует идеал. Под сенью гор Тавриды отдаленной Певец Литвы в размер его стесненный Свои мечты мгновенно заключал. У нас еще его не знали девы, Как для него уж Дельвиг забывал Гекзаметра священные напевы.
В театре (Часто, наскучив игрой бесталанною)
Алексей Апухтин
Часто, наскучив игрой бесталанною, Я забываюсь в толпе, Разные мысли, несвязные, странные, Бродят тогда в голове. Тихо мне шепчет мечта неотлучная: Вот наша жизнь пред тобой, Та же комедия, длинная, скучная, Разве что автор другой. А ведь сначала, полны ожидания, Входим мы… Пламень в груди… Много порывов, и слез, и желания, Много надежд впереди. Но чуть ступили на сцену мы новую — Пламень мгновенно погас: Глупо лепечем мы роль бестолковую, Холодно слушают нас. Если ж среди болтовни утомительной В ком-нибудь вырвется стон И зазвучит обо всем, что мучительно В сердце подслушает он,- Тут-то захлопают!.. Рукоплескания, Крики… Минута пройдет… Мощное слово любви и страдания Так же бесплодно замрет. Тянутся, тянутся сцены тяжелые, Стынут, черствея, сердца, Мы пропускаем уж сцены веселые, Ждем терпеливо конца. Занавесь спущена… Лавры завидные, Может гордиться артист; Слышно порой сожаленье обидное, Чаще зевота и свист. Вот и разъехались… Толки безвредные Кончены… Говор затих, Мы-то куда ж теперь денемся, бедные, Гаеры жалкие их! В длинном гробу, как на дроги наемные, Ляжем, — и в путь без сумы Прямо домой через улицы темные Тихо потащимся мы. Выедем за город… Поле широкое… Камни, деревья, кресты… Снизу чернеет нам яма глубокая, Звезды глядят с высоты… Тут мы и станем… И связанных странников Только бы сдать поскорей — В грязный чулан нас запрут, как изгнанников С родины милой своей. Долго ли нас там продержат — не сказано, Что там — не знает никто, Да и нам знать-то того не приказано, Знает хозяин про то.
Читая «Гамлета»
Анна Андреевна Ахматова
1 У кладбища направо пылил пустырь, А за ним голубела река. Ты сказал мне: «Ну что ж, иди в монастырь Или замуж за дурака…» Принцы только такое всегда говорят, Но я эту запомнила речь, — Пусть струится она сто веков подряд Горностаевой мантией с плеч. 2 И как будто по ошибке Я сказала: «Ты…» Озарила тень улыбки Милые черты. От подобных оговорок Всякий вспыхнет взор… Я люблю тебя, как сорок Ласковых сестер.
Быть или не быть (Монолог Гамлета)
Борис Леонидович Пастернак
*Отрывок из пьесы «Гамлет» У. Шекспира в переводе Б. Пастернака* Быть или не быть, вот в чем вопрос. Достойно ль Смиряться под ударами судьбы, Иль надо оказать сопротивленье И в смертной схватке с целым морем бед Покончить с ними? Умереть. Забыться. И знать, что этим обрываешь цепь Сердечных мук и тысячи лишений, Присущих телу. Это ли не цель Желанная? Скончаться. Сном забыться. Уснуть… и видеть сны? Вот и ответ. Какие сны в том смертном сне приснятся, Когда покров земного чувства снят? Вот в чем разгадка. Вот что удлиняет Несчастьям нашим жизнь на столько лет. А то кто снес бы униженья века, Неправду угнетателей, вельмож Заносчивость, отринутое чувство, Нескорый суд и более всего Насмешки недостойных над достойным, Когда так просто сводит все концы Удар кинжала! Кто бы согласился, Кряхтя, под ношей жизненной плестись, Когда бы неизвестность после смерти, Боязнь страны, откуда ни один Не возвращался, не склоняла воли Мириться лучше со знакомым злом, Чем бегством к незнакомому стремиться! Так всех нас в трусов превращает мысль, И вянет, как цветок, решимость наша В бесплодье умственного тупика, Так погибают замыслы с размахом, В начале обещавшие успех, От долгих отлагательств. Но довольно! Офелия! О радость! Помяни Мои грехи в своих молитвах, нимфа.
Сонет XXX (Петрарка, и Шекспир, и Бутурлин)
Игорь Северянин
Петрарка, и Шекспир, и Бутурлин (Пусть мне простят, что с гениями рядом Поставил имя скромное парадом…) Сонет воздвигли на престол вершин. Портной для измеренья взял аршин. Поэт, окинув нео-форму взглядом И напитав ее утопий ядом, Сплел сеть стихов для солнечных глубин. И вот, сонета выяснив секрет, Себе поэты выбрали сонет Для выраженья чувств, картин, утопий. И от Петрарки вплоть до наших дней Сонет писали тысячи людей — Оригинал, ты потускнел от копий!..
Кукольный театр
Константин Бальмонт
Я в кукольном театре. Предо мной, Как тени от качающихся веток, Исполненные прелестью двойной, Меняются толпы марионеток. Их каждый взгляд рассчитанно-правдив, Их каждый шаг правдоподобно-меток. Чувствительность проворством заменив, Они полны немого обаянья, Их modus operandi прозорлив. Понявши всё изящество молчанья, Они играют в жизнь, в мечту, в любовь, Без воплей, без стихов, и без вещанья, Убитые, встают немедля вновь, Так веселы и вместе с тем бездушны, За родину не проливают кровь. Художественным замыслам послушны, Осуществляют формулы страстей, К добру и злу, как боги, равнодушны. Перед толпой зевающих людей, Исполненных звериного веселья, Смеётся в каждой кукле Чародей. Любовь людей — отравленное зелье, Стремленья их — верченье колеса, Их мудрость — тошнотворное похмелье. Их мненья — лай рассерженного пса, Заразная их дружба истерична, Узка земля их, низки небеса. А здесь — как всё удобно и прилично, Какая в смене смыслов быстрота, Как жизнь и смерть мелькают гармонично! Но что всего важнее, как черта, Достойная быть правилом навеки, Вся цель их действий — только красота. Свободные от тягостной опеки Того, чему мы все подчинены, Безмолвные они «сверхчеловеки». В волшебном царстве мёртвой тишины Один лишь голос высшего решенья Бесстрастно истолковывает сны. Всё зримое — игра воображенья, Различность многогранности одной, В несчётный раз — повторность отраженья. Смущённое жестокой тишиной, Которой нет начала, нет предела, Сознанье сны роняет пеленой. Обман души, прикрытый тканью тела, Картинный переменчивый туман, Свободный жить — до грани передела. Святой Антоний, Гамлет, Дон Жуан, Макбет, Ромео, Фауст — привиденья, Которым всем удел единый дан: Путями страсти, мысли, заблужденья, Изображать бесчисленность идей, Калейдоскоп цветистого хотенья. Святой, мудрец, безумец, и злодей, Равно должны играть в пределах клетки, И представлять животных и людей. Для кукол — куклы, все — марионетки, Театр в театре, сложный сон во сне, Мы с Дьяволом и Роком — однолетки. И что же? Он, глядящий в тишине, На то, что создал он в усладу зренья, Он счастлив? Он блаженствует вполне? Он полон блеска, смеха, и презренья?
Милые трагедии Шекспира
Маргарита Алигер
Милые трагедии Шекспира! Хроники английских королей! Звон доспехов, ликованье пира, мрак, и солнце, и разгул страстей. Спорят благородство и коварство, вероломство, мудрость и расчет. И злодей захватывает царство. И герой в сражение идет. Эти окровавленные руки, кубки с ядом, ржавые мечи, это человеческие муки, крик души и жалоба в ночи. Заклинанья и тоска о чуде, спор с судьбой и беспощадный рок. это только люди, только люди, их существования урок. Неужели и мои тревоги, груз ошибок и душевных мук могут обратиться в монологи, обрести высокий вечный звук? Неужели и моя забота, взлеты и падения в пути могут люто взволновать кого-то, чью-то душу потрясти? То, что смутной музыкой звучало, издали слышнее и видней. Может, наши участи — начало для грядущих хроник наших дней. Солона вода, и хлеб твой горек, труден путь твой в толщу прошлых лет, нашего величия историк, нашего страдания поэт. Только б ты не допустил ошибки, полуправды или лжи, не смешал с гримасами улыбки и с действительностью миражи. Человек, живой своей судьбою ты ему сегодня помоги, не лукавь и будь самим собою, не обманывайся и не лги. Не тверди без толку: ах как просто! Ах какая тишь да гладь! А уж если ты такого роста, что тебе далеко не видать, не мешай в событьях разобраться сильным душам, пламенным сердцам. Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось вашим мудрецам.
Офелия — Гамлету
Марина Ивановна Цветаева
Гамлетом — перетянутым — натуго, В нимбе разуверенья и знания, Бледный — до последнего атома… (Год тысяча который — издания?) Наглостью и пустотой — не тронете! (Отроческие чердачные залежи!) Некоей тяжеловесной хроникой Вы на этой груди — лежали уже! Девственник! Женоненавистник! Вздорную Нежить предпочедший!.. Думали ль Раз хотя бы о том — чтó сорвано В маленьком цветнике безумия… Розы?.. Но ведь это же — тссс! — Будущность! Рвём — и новые растут! Предали ль Розы хотя бы раз? Любящих — Розы хотя бы раз? — Убыли ль? Выполнив (проблагоухав!) тонете… — Не было! — Но встанем в памяти В час, когда над ручьёвой хроникой Гамлетом — перетянутым — встанете...
Когда трагический актер
Сергей Дуров
Когда трагический актер. Увлекшись гением поэта, Выходит дерзко на позор В мишурной мантии Гамлета, —Толпа, любя обман пустой, Гордяся мнимым состраданьем. Готова ложь почтить слезой И даровым рукоплесканьем. Но если, выйдя за порог, Нас со слезами встретит нищий И, прах целуя наших ног, Попросит крова или пищи, —Глухие к бедствиям чужим, Чужой нужды не понимая, Мы на несчастного глядим, Как на лжеца иль негодяя! И речь правдивая его, Неподслащенная искусством, Не вырвет слёз ни у кого И не взволнует сердца чувством… О род людский, как жалок ты! Кичась своим поддельным жаром, Ты глух на голос нищеты, И слезы льёшь — перед фигляром!
Мой Гамлет
Владимир Семенович Высоцкий
Я только малость объясню в стихе — На все я не имею полномочий… Я был зачат, как нужно, во грехе — В поту и в нервах первой брачной ночи. Я знал, что, отрываясь от земли, Чем выше мы, тем жестче и суровей; Я шел спокойно — прямо в короли И вел себя наследным принцем крови. Я знал — все будет так, как я хочу. Я не бывал внакладе и в уроне. Мои друзья по школе и мечу Служили мне, как их отцы — короне. Не думал я над тем, что говорю, И с легкостью слова бросал на ветер. Мне верили и так, как главарю, Все высокопоставленные дети. Пугались нас ночные сторожа, Как оспою, болело время нами. Я спал на кожах, мясо ел с ножа И злую лошадь мучил стременами. Я знал — мне будет сказано: «Царуй!» — Клеймо на лбу мне рок с рожденья выжег. И я пьянел среди чеканных сбруй, Был терпелив к насилью слов и книжек. Я улыбаться мог одним лишь ртом, А тайный взгляд, когда он зол и горек, Умел скрывать, воспитанный шутом. Шут мертв теперь: «Аминь!» Бедняга Йорик!.. Но отказался я от дележа Наград, добычи, славы, привилегий: Вдруг стало жаль мне мертвого пажа, Я объезжал зеленые побеги… Я позабыл охотничий азарт, Возненавидел и борзых и гончих, Я от подранка гнал коня назад И плетью бил загонщиков и ловчих. Я видел — наши игры с каждым днем Все больше походили на бесчинства. В проточных водах по ночам, тайком Я отмывался от дневного свинства. Я прозревал, глупея с каждым днем, Я прозевал домашние интриги. Не нравился мне век и люди в нем Не нравились. И я зарылся в книги. Мой мозг, до знаний жадный как паук, Все постигал: недвижность и движенье, — Но толка нет от мыслей и наук, Когда повсюду — им опроверженье. С друзьями детства перетерлась нить. Нить Ариадны оказалась схемой. Я бился над словами — «быть, не быть», Как над неразрешимою дилеммой. Но вечно, вечно плещет море бед, В него мы стрелы мечем — в сито просо, Отсеивая призрачный ответ От вычурного этого вопроса. Зов предков слыша сквозь затихший гул, Пошел на зов, — сомненья крались с тылу, Груз тяжких дум наверх меня тянул, А крылья плоти вниз влекли, в могилу. В непрочный сплав меня спаяли дни — Едва застыв, он начал расползаться. Я пролил кровь, как все. И, как они, Я не сумел от мести отказаться. А мой подъем пред смертью есть провал. Офелия! Я тленья не приемлю. Но я себя убийством уравнял С тем, с кем я лег в одну и ту же землю. Я Гамлет, я насилье презирал, Я наплевал на Датскую корону,— Но в их глазах — за трон я глотку рвал И убивал соперника по трону. А гениальный всплеск похож на бред, В рожденье смерть проглядывает косо. А мы все ставим каверзный ответ И не находим нужного вопроса.
Другие стихи этого автора
Всего: 162Нобелевская премия
Борис Леонидович Пастернак
Я пропал, как зверь в загоне. Где-то люди, воля, свет, А за мною шум погони, Мне наружу ходу нет. Темный лес и берег пруда, Ели сваленной бревно. Путь отрезан отовсюду. Будь что будет, все равно. Что же сделал я за пакость, Я убийца и злодей? Я весь мир заставил плакать Над красой земли моей. Но и так, почти у гроба, Верю я, придет пора — Силу подлости и злобы Одолеет дух добра.
Июль
Борис Леонидович Пастернак
По дому бродит привиденье. Весь день шаги над головой. На чердаке мелькают тени. По дому бродит домовой. Везде болтается некстати, Мешается во все дела, В халате крадется к кровати, Срывает скатерть со стола. Ног у порога не обтерши, Вбегает в вихре сквозняка И с занавеской, как с танцоршей, Взвивается до потолка. Кто этот баловник-невежа И этот призрак и двойник? Да это наш жилец приезжий, Наш летний дачник-отпускник. На весь его недолгий роздых Мы целый дом ему сдаем. Июль с грозой, июльский воздух Снял комнаты у нас внаем. Июль, таскающий в одёже Пух одуванчиков, лопух, Июль, домой сквозь окна вхожий, Всё громко говорящий вслух. Степной нечесаный растрепа, Пропахший липой и травой, Ботвой и запахом укропа, Июльский воздух луговой.
Вакханалия
Борис Леонидович Пастернак
Город. Зимнее небо. Тьма. Пролеты ворот. У Бориса и Глеба Свет, и служба идет. Лбы молящихся, ризы И старух шушуны Свечек пламенем снизу Слабо озарены. А на улице вьюга Все смешала в одно, И пробиться друг к другу Никому не дано. В завываньи бурана Потонули: тюрьма, Экскаваторы, краны, Новостройки, дома, Клочья репертуара На афишном столбе И деревья бульвара В серебристой резьбе. И великой эпохи След на каждом шагу B толчее, в суматохе, В метках шин на снегу, B ломке взглядов, симптомах Вековых перемен, B наших добрых знакомых, В тучах мачт и антенн, На фасадах, в костюмах, В простоте без прикрас, B разговорах и думах, Умиляющих нас. И в значеньи двояком Жизни, бедной на взгляд, Но великой под знаком Понесенных утрат. «Зимы», «Зисы» и «Татры», Сдвинув полосы фар, Подъезжают к театру И слепят тротуар. Затерявшись в метели, Перекупщики мест Осаждают без цели Театральный подъезд. Все идут вереницей, Как сквозь строй алебард, Торопясь протесниться На «Марию Стюарт». Молодежь по записке Добывает билет И великой артистке Шлет горячий привет. За дверьми еще драка, А уж средь темноты Вырастают из мрака Декораций холсты. Словно выбежав с танцев И покинув их круг, Королева шотландцев Появляется вдруг. Все в ней жизнь, все свобода, И в груди колотье, И тюремные своды Не сломили ее. Стрекозою такою Родила ее мать Ранить сердце мужское, Женской лаской пленять. И за это быть, может, Как огонь горяча, Дочка голову сложит Под рукой палача. В юбке пепельно-сизой Села с краю за стол. Рампа яркая снизу Льет ей свет на подол. Нипочем вертихвостке Похождений угар, И стихи, и подмостки, И Париж, и Ронсар. К смерти приговоренной, Что ей пища и кров, Рвы, форты, бастионы, Пламя рефлекторов? Но конец героини До скончанья времен Будет славой отныне И молвой окружен. То же бешенство риска, Та же радость и боль Слили роль и артистку, И артистку и роль. Словно буйство премьерши Через столько веков Помогает умершей Убежать из оков. Сколько надо отваги, Чтоб играть на века, Как играют овраги, Как играет река, Как играют алмазы, Как играет вино, Как играть без отказа Иногда суждено, Как игралось подростку На народе простом В белом платье в полоску И с косою жгутом. И опять мы в метели, А она все метет, И в церковном приделе Свет, и служба идет. Где-то зимнее небо, Проходные дворы, И окно ширпотреба Под горой мишуры. Где-то пир. Где-то пьянка. Именинный кутеж. Мехом вверх, наизнанку Свален ворох одеж. Двери с лестницы в сени, Смех и мнений обмен. Три корзины сирени. Ледяной цикламен. По соседству в столовой Зелень, горы икры, В сервировке лиловой Семга, сельди, сыры, И хрустенье салфеток, И приправ острота, И вино всех расцветок, И всех водок сорта. И под говор стоустый Люстра топит в лучах Плечи, спины и бюсты, И сережки в ушах. И смертельней картечи Эти линии рта, Этих рук бессердечье, Этих губ доброта. И на эти-то дива Глядя, как маниак, Кто-то пьет молчаливо До рассвета коньяк. Уж над ним межеумки Проливают слезу. На шестнадцатой рюмке Ни в одном он глазу. За собою упрочив Право зваться немым, Он средь женщин находчив, Средь мужчин нелюдим. В третий раз разведенец И дожив до седин, Жизнь своих современниц Оправдал он один. Дар подруг и товарок Он пустил в оборот И вернул им в подарок Целый мир в свой черед. Но для первой же юбки Он порвет повода, И какие поступки Совершит он тогда! Средь гостей танцовщица Помирает с тоски. Он с ней рядом садится, Это ведь двойники. Эта тоже открыто Может лечь на ура Королевой без свиты Под удар топора. И свою королеву Он на лестничный ход От печей перегрева Освежиться ведет. Хорошо хризантеме Стыть на стуже в цвету. Но назад уже время B духоту, в тесноту. С табаком в чайных чашках Весь в окурках буфет. Стол в конфетных бумажках. Наступает рассвет. И своей балерине, Перетянутой так, Точно стан на пружине, Он шнурует башмак. Между ними особый Распорядок с утра, И теперь они оба Точно брат и сестра. Перед нею в гостиной Не встает он с колен. На дела их картины Смотрят строго со стен. Впрочем, что им, бесстыжим, Жалость, совесть и страх Пред живым чернокнижьем B их горячих руках? Море им по колено, И в безумьи своем Им дороже вселенной Миг короткий вдвоем. Цветы ночные утром спят, Не прошибает их поливка, Хоть выкати на них ушат. В ушах у них два-три обрывка Того, что тридцать раз подряд Пел телефонный аппарат. Так спят цветы садовых гряд В плену своих ночных фантазий. Они не помнят безобразья, Творившегося час назад. Состав земли не знает грязи. Все очищает аромат, Который льет без всякой связи Десяток роз в стеклянной вазе. Прошло ночное торжество. Забыты шутки и проделки. На кухне вымыты тарелки. Никто не помнит ничего.
Рождественская звезда
Борис Леонидович Пастернак
Стояла зима. Дул ветер из степи. И холодно было младенцу в вертепе На склоне холма. Его согревало дыханье вола. Домашние звери Стояли в пещере, Над яслями теплая дымка плыла. Доху отряхнув от постельной трухи И зернышек проса, Смотрели с утеса Спросонья в полночную даль пастухи. Вдали было поле в снегу и погост, Ограды, надгробья, Оглобля в сугробе, И небо над кладбищем, полное звезд. А рядом, неведомая перед тем, Застенчивей плошки В оконце сторожки Мерцала звезда по пути в Вифлеем. Она пламенела, как стог, в стороне От неба и Бога, Как отблеск поджога, Как хутор в огне и пожар на гумне. Она возвышалась горящей скирдой Соломы и сена Средь целой вселенной, Встревоженной этою новой звездой. Растущее зарево рдело над ней И значило что-то, И три звездочета Спешили на зов небывалых огней. За ними везли на верблюдах дары. И ослики в сбруе, один малорослей Другого, шажками спускались с горы. И странным виденьем грядущей поры Вставало вдали все пришедшее после. Все мысли веков, все мечты, все миры, Все будущее галерей и музеев, Все шалости фей, все дела чародеев, Все елки на свете, все сны детворы. Весь трепет затепленных свечек, все цепи, Все великолепье цветной мишуры… …Все злей и свирепей дул ветер из степи… …Все яблоки, все золотые шары. Часть пруда скрывали верхушки ольхи, Но часть было видно отлично отсюда Сквозь гнезда грачей и деревьев верхи. Как шли вдоль запруды ослы и верблюды, Могли хорошо разглядеть пастухи. — Пойдемте со всеми, поклонимся чуду,- Сказали они, запахнув кожухи. От шарканья по снегу сделалось жарко. По яркой поляне листами слюды Вели за хибарку босые следы. На эти следы, как на пламя огарка, Ворчали овчарки при свете звезды. Морозная ночь походила на сказку, И кто-то с навьюженной снежной гряды Все время незримо входил в их ряды. Собаки брели, озираясь с опаской, И жались к подпаску, и ждали беды. По той же дороге, чрез эту же местность Шло несколько ангелов в гуще толпы. Незримыми делала их бестелесность, Но шаг оставлял отпечаток стопы. У камня толпилась орава народу. Светало. Означились кедров стволы. — А кто вы такие? — спросила Мария. — Мы племя пастушье и неба послы, Пришли вознести вам обоим хвалы. — Всем вместе нельзя. Подождите у входа. Средь серой, как пепел, предутренней мглы Топтались погонщики и овцеводы, Ругались со всадниками пешеходы, У выдолбленной водопойной колоды Ревели верблюды, лягались ослы. Светало. Рассвет, как пылинки золы, Последние звезды сметал с небосвода. И только волхвов из несметного сброда Впустила Мария в отверстье скалы. Он спал, весь сияющий, в яслях из дуба, Как месяца луч в углубленье дупла. Ему заменяли овчинную шубу Ослиные губы и ноздри вола. Стояли в тени, словно в сумраке хлева, Шептались, едва подбирая слова. Вдруг кто-то в потемках, немного налево От яслей рукой отодвинул волхва, И тот оглянулся: с порога на деву, Как гостья, смотрела звезда Рождества.
Смелость
Борис Леонидович Пастернак
Безыменные герои Осажденных городов, Я вас в сердце сердца скрою, Ваша доблесть выше слов. В круглосуточном обстреле, Слыша смерти перекат, Вы векам в глаза смотрели С пригородных баррикад. Вы ложились на дороге И у взрытой колеи Спрашивали о подмоге И не слышно ль, где свои. А потом, жуя краюху, По истерзанным полям Шли вы, не теряя духа, К обгорелым флигелям. Вы брались рукой умелой — Не для лести и хвалы, А с холодным знаньем дела — За ружейные стволы. И не только жажда мщенья, Но спокойный глаз стрелка, Как картонные мишени, Пробивал врагу бока. Между тем слепое что-то, Опьяняя и кружа, Увлекало вас к пролету Из глухого блиндажа. Там в неистовстве наитья Пела буря с двух сторон. Ветер вам свистел в прикрытье: Ты от пуль заворожен. И тогда, чужие миру, Не причислены к живым, Вы являлись к командиру С предложеньем боевым. Вам казалось — все пустое! Лучше, выиграв, уйти, Чем бесславно сгнить в застое Или скиснуть взаперти. Так рождался победитель: Вас над пропастью голов Подвиг уносил в обитель Громовержцев и орлов.
Преследование
Борис Леонидович Пастернак
Мы настигали неприятеля. Он отходил. И в те же числа, Что мы бегущих колошматили, Шли ливни и земля раскисла. Когда нежданно в коноплянике Показывались мы ватагой, Их танки скатывались в панике На дно размокшего оврага. Bезде встречали нас известия, Как, все растаптывая в мире, Командовали эти бестии, Насилуя и дебоширя. От боли каждый, как ужаленный, За ними устремлялся в гневе Через горящие развалины И падающие деревья. Деревья падали, и в хворосте Лесное пламя бесновалось. От этой сумасшедшей скорости Все в памяти перемешалось. Своих грехов им прятать не во что. И мы всегда припоминали Подобранную в поле девочку, Которой тешились канальи. За след руки на мертвом личике С кольцом на пальце безымянном Должны нам заплатить обидчики Сторицею и чистоганом. В неистовстве как бы молитвенном От трупа бедного ребенка Летели мы по рвам и рытвинам За душегубами вдогонку. Тянулись тучи с промежутками, И сами, грозные, как туча, Мы с чертовней и прибаутками Давили гнезда их гадючьи.
Победитель
Борис Леонидович Пастернак
Вы помните еще ту сухость в горле, Когда, бряцая голой силой зла, Навстречу нам горланили и перли И осень шагом испытаний шла? Но правота была такой оградой, Которой уступал любой доспех. Все воплотила участь Ленинграда. Стеной стоял он на глазах у всех. И вот пришло заветное мгновенье: Он разорвал осадное кольцо. И целый мир, столпившись в отдаленьи, B восторге смотрит на его лицо. Как он велик! Какой бессмертный жребий! Как входит в цепь легенд его звено! Все, что возможно на земле и небе, Им вынесено и совершено.
Застава
Борис Леонидович Пастернак
Садясь, как куры на насест, Зарей заглядывают тени Под вечереющий подъезд, На кухню, в коридор и сени. Приезжий видит у крыльца Велосипед и две винтовки И поправляет деревца В пучке воздушной маскировки. Он знает: этот мирный вид — В обман вводящий пережиток. Его попутчиц ослепит Огонь восьми ночных зениток. Деревья окружат блиндаж. Войдут две женщины, робея, И спросят, наш или не наш, Ловя ворчанье из траншеи. Украдкой, ежась, как в мороз, Вернутся горожанки к дому И позабудут бомбовоз При зареве с аэродрома. Они увидят, как патруль, Меж тем как пламя кровель светит, Крестом трассирующих пуль Ночную нечисть в небе метит. И вдруг взорвется небосвод, И, догорая над поселком, Чадящей плашкой упадет Налетчик, сшибленный осколком.
Не плачь, не морщь опухших губ
Борис Леонидович Пастернак
Не плачь, не морщь опухших губ. Не собирай их в складки. Разбередишь присохший струп Весенней лихорадки. Сними ладонь с моей груди, Мы провода под током. Друг к другу вновь, того гляди, Нас бросит ненароком. Пройдут года, ты вступишь в брак, Забудешь неустройства. Быть женщиной — великий шаг, Сводить с ума — геройство. А я пред чудом женских рук, Спины, и плеч, и шеи И так с привязанностью слуг Весь век благоговею. Но как ни сковывает ночь Меня кольцом тоскливым, Сильней на свете тяга прочь И манит страсть к разрывам.
Снежок
Борис Леонидович Пастернак
Ты в меня запустила снежком. Я давно человек уже зрелый. Как при возрасте этом моем Шутишь ты так развязно и смело. Снег забился мне за воротник, И вода затекает за шею. Снег мне, кажется, в душу проник, И от холода я молодею. Что мы смотрим на снежную гладь? Мы ее, чего доброго, сглазим. Не могу своих мыслей собрать. Ты снежком сбила их наземь. Седины моей белой кудель Ты засыпала белой порошей. Ты попала без промаха в цель И в восторге забила в ладоши. Ты хороший стрелок. Ты метка. Но какой мне лечиться микстурой, Если ты меня вместо снежка Поразила стрелою амура? Что мне возраст и вид пожилой? Он мне только страданье усилит. Я дрожащей любовной стрелой Ранен в бедное сердце навылет. Ты добилась опять своего, Лишний раз доказав свою силу, В миг, когда ни с того ни с сего Снежным комом в меня угодила.
Уральские стихи (Рудник)
Борис Леонидович Пастернак
Косую тень зари роднит С косою тенью спин Продольный Великокняжеский Рудник И лес теней у входа в штольню. Закат особенно свиреп, Когда, с задов облив китайцев, Он обдает тенями склеп, Куда они упасть боятся. Когда, цепляясь за края Камнями выложенной арки, Они волнуются, снуя, Как знаки заклинанья, жарки. На волосок от смерти всяк Идущий дальше. Эти группы Последний отделяет шаг От царства угля — царства трупа. Прощаясь, смотрит рудокоп На солнце, как огнепоклонник. В ближайший миг на этот скоп Пахнет руда, дохнет покойник. И ночь обступит. Этот лед Ее тоски неописуем! Так страшен, может быть, отлет Души с последним поцелуем. Как на разведке, чуден звук Любой. Ночами звуки редки. И дико вскрикивает крюк На промелькнувшей вагонетке. Огарки, — а светлей костров. Вблизи, — а чудится, верст за пять. Росою черных катастроф На волоса со сводов капит. Слепая, вещая рука Впотьмах выщупывает стенку, Здорово дышит ли штрека, И нет ли хриплого оттенка. Ведь так легко пропасть, застряв, Когда, лизнув пистон патрона, Прольется, грянувши, затрав По недрам гулко, похоронно. А знаете ль, каков на цвет, Как выйдешь, день с порога копи? Слепит, землистый, — слова нет, — Расплавленные капли, хлопья. В глазах бурлят луга, как медь В отеках белого каленья. И шутка ль! — Надобно уметь Не разрыдаться в исступленьи. Как будто ты воскрес, как те — Из допотопных зверских капищ, И руки поднял, и с ногтей Текучим сердцем наземь капишь.
Первый снег
Борис Леонидович Пастернак
Снаружи вьюга мечется И все заносит в лоск. Засыпана газетчица И заметен киоск. На нашей долгой бытности Казалось нам не раз, Что снег идет из скрытности И для отвода глаз. Утайщик нераскаянный, Под белой бахромой Как часто вас с окраины Он разводил домой! Все в белых хлопьях скроется, Залепит снегом взор, На ощупь, как пропоица, Проходит тень во двор. Движения поспешные: Наверное, опять Кому-то что-то грешное Приходится скрывать.