Стирка белья
Марина стирает белье. В гордыне шипучую пену Рабочие руки ее Швыряют на голую стену.
Белье выжимает. Окно — На улицу настежь, и платье Развешивает. Все равно, Пусть видят и это распятье.
Гудит самолет за окном, По тазу расходится пена, Впервой надрывается днем Воздушной тревоги сирена.
От серого платья в окне Темнеют четыре ~ аршина До двери. Как в речке на дне — В зеленых потемках Марина.
Два месяца ровно со лба Отбрасывать пряди упрямо, А дальше хозяйка-судьба, И переупрямит над Камой...
Похожие по настроению
Работа
Андрей Белый
П.И. АстровуНа дворе с недавних пор В услуженье ты у прачки. День-деньской свожу на двор Кирпичи для стройки в тачке. День-деньской колю дрова, Отогнав тревогу. Все мудреные слова Позабыл, ей-богу! От зари до поздних рос Труд мой легок и налажен. Вот согнулся я, и тес Под рубанком срезан, сглажен. Вдоль бревна скользит рубанок, Завивая стружки. Там в окне я из-за банок Вижу взгляд подружки. Там глядишь ты из угла На зеленые березки… С легким присвистом пила, Накалясь, вопьется в доски. Растяжелым утюгом Обжигаешься и гладишь. Жарким, летним вечерком Песенку наладишь: — Подхвачу… Так четко бьет Молоток мой по стамеске: То взлетит, то упадет, Проблистав в вечернем блеске.
Искала прачка клад
Булат Шалвович Окуджава
На дне глубокого корыта так много лет подряд не погребенный, не зарытый искала прачка клад. Корыто от прикосновенья звенело под струну, и плыли пальцы, розовея, и шарили по дну. Корыта стенки как откосы, омытые волной. Ей снился сын беловолосый над этой глубиной и что-то очень золотое, как в осень листопад... И билась пена о ладони — искала прачка клад.
Песня о рубашке
Эдуард Багрицкий
*Автор Томас Гуд Перевод Эдуарда Багрицкого* От песен, от скользкого пота В глазах растекается мгла; Работай, работай, работай, Пчелой, заполняющей соты, Покуда из пальцев, с налета, Не выпрыгнет рыбкой игла. Швея! Этой ниткой суровой Прошито твое бытие… У лампы твоей бестолковой Поет вдохновенье твое, И в щели проклятого крова Невидимый месяц течет. Швея! Отвечай мне, что может Сравниться с дорогой твоей?.. И хлеб ежедневно дороже, И голод постылый тревожит, Гниет одинокое ложе Под влагой осенних дождей. Над белой рубашкой склоняясь, Ты легкою водишь иглой, Стежков разлетается стая Под бледной, как месяц, рукой, Меж тем как, стекло потрясая, Норд-ост заливается злой. Опять воротник и манжеты, Манжеты и вновь воротник… От капли чадящего света Глаза твои влагой одеты… Опять воротник и манжеты, Манжеты и вновь воротник… О вы, не узнавшие страха Бездомных осенних ночей! На ваших плечах — не рубаха, А голод и пение швей, Дни, полные ветра и праха, Да темень осенних дождей. Швея! Ты не помнишь свободы, Склонясь над убогим столом, Не помнишь, как громкие воды За солнцем идут напролом, Как в пламени ясной погоды Касатка играет крылом. Стежки за стежками без счета, Где нитка тропой залегла, Работай, работай, работай, Поет, пролетая, игла, Чтоб капля последнего пота На бледные щеки легла. Швея! Ты не знаешь дороги, Не знаешь любви наяву, Как топчут веселые ноги Весеннюю эту траву… … Над кровлею месяц убогий, За ставнями ветры ревут… Швея! За твоею спиною Лишь сумрак шумит дождевой, Ты медленно бледной рукою Сшиваешь себе для покоя, Холстину, что сложена вдвое, Рубашку для тьмы гробовой. Работай, работай, работай, Покуда погода светла, Покуда стежками без счета Играет, летая, игла, Работай, работай, работай, Покуда не умерла.
Белье на речке полощу…
Марина Ивановна Цветаева
Белье на речке полощу, Два цветика своих ращу. Ударит колокол — крещусь, Посадят голодом — пощусь. Душа и волосы — как шелк. Дороже жизни — добрый толк. Я свято соблюдаю долг. — Но я люблю вас — вор и волк!
На швейной фабрике в Тирасполе
Наум Коржавин
Не на каторге. Не на плахе. Просто цех и станки стучат. Просто девушки шьют рубахи Для абстрактных чужих ребят.Механически. Всё на память: Взлёт руки — а потом опять. Руки! Руки! Ловить губами Вас в полёте. И целовать!Кожа тонкая… Шеи гнутся… Косы спрятаны — так у всех. Столько нежности! Задохнуться! Только некому — женский цех…Знаю: вам этих слов — не надо. Знаю: жалость — не тот мотив. Вы — не девушки. Вы — бригада! Вы прославленный коллектив!Но хочу, чтоб случилось чудо: Пусть придут моряки сюда И вас всех разберут отсюда, С этой фабрики Комтруда!
Уборщица рабочего общежития
Николай Михайлович Рубцов
Пришла, прошлась по туалету Стара, болезненно-бледна. Нигде глазам отрады нету, Как будто здесь была война! Опять какая-то зараза Сходила мимо унитаза! Окурки, пробки, грязь… О, боже, За что казнишь, меня, за что же! В ребятах тоже нет веселья! Улыбки сонно ей даря, Еще качаются с похмелья, Отметив праздник Октября!
Постирушка
Сергей Владимирович Михалков
Таня с Маней — две подружки Любят в «классики» играть, А у Нади постирушки: Ей бы только постирать! Чуть платочек замарает — Уж она его стирает. Все на речку загорать, А она туда — стирать. Лента под руки попала — Намочила, постирала. И стирает, и стирает, Полоскает, оттирает, Отжимает двадцать раз. Мокрых тряпок полон таз! На передничках от стирки Появились даже дырки. Новый бабушкин платок Целый день в корыте мок. Почему бабуся плачет, Порошок стиральный прячет? Стоит мыло не убрать — Внучка примется стирать. Если спросите у Нади: — Что купить тебе, дружок?— То она, в глаза не глядя, Вам ответит: — Утюжок! Я еще таких девчушек В мыльной пене до локтей, Хлопотушек-«постирушек», Не встречал среди детей!
Прачка
Валентин Петрович Катаев
В досках забора – синие щелки. В пене и пенье мокрая площадь. Прачка, сверкая в синьке п щелоке, Пенье, и пену, и птиц полощет.С мыла по жилам лезут пузырики, Тюль закипает, и клочья летают. В небе, как в тюле, круглые дырки И синева, слезой налитая.Курка клюет под забором крупку И черепки пасхальных скорлупок, Турок на вывеске курит трубку, Строится мыло кубик на кубик.Даже веселый, сусальный, гибкий – Тонкой веревкой голос петуший – Перед забором, взяв на защипки, Треплет рубахи и тучи сушит.Турку – табак. Ребятишкам – игры. Ветру – веселье. А прачке – мыло. Этой весной, заголившей икры, Каждому дело задано было!
Красная Армия раздета, — помоги ей… (РОСТА №734)
Владимир Владимирович Маяковский
Красная Армия раздета, — помоги ей. Заштопай! Вымой! Обшей! [I]РАБОТНИЦА, ПОМНИ, ЧТО ТЕБЕ НАДО СДЕЛАТЬ![/I]
Был полон воздух вспышек искровых
Всеволод Рождественский
Был полон воздух вспышек искровых, Бежали дни — товарные вагоны, Летели дни. В неистовстве боев, В изодранной шинели и обмотках Мужала Родина — и песней-вьюгой Кружила по истоптанным полям.Бежали дни… Январская заря, Как теплый дым, бродила по избушке, И, валенками уходя в сугроб, Мы умывались придорожным снегом, Пока огонь завертывал бересту На вылизанном гарью очаге. Стучат часы. Шуршит газетой мышь. «Ну что ж! Пора!» - мне говорит товарищ, Хороший, беспокойный человек С веселым ртом, с квадратным подбородком, С ладонями шершавее каната, С висками, обожженными войной. Опять с бумагой шепчется перо, Бегут неостывающие строки Волнений, дум. А та, с которой жизнь Как звездный ветер, умными руками, Склонясь к огню, перебирает пряжу — Прекрасный шелк обыкновенных дней.
Другие стихи этого автора
Всего: 158Эвридика
Арсений Александрович Тарковский
У человека тело Одно, как одиночка. Душе осточертела Сплошная оболочка С ушами и глазами Величиной в пятак И кожей — шрам на шраме, Надетой на костяк. Летит сквозь роговицу В небесную криницу, На ледяную спицу, На птичью колесницу И слышит сквозь решетку Живой тюрьмы своей Лесов и нив трещотку, Трубу семи морей. Душе грешно без тела, Как телу без сорочки, — Ни помысла, ни дела, Ни замысла, ни строчки. Загадка без разгадки: Кто возвратится вспять, Сплясав на той площадке, Где некому плясать? И снится мне другая Душа, в другой одежде: Горит, перебегая От робости к надежде, Огнем, как спирт, без тени Уходит по земле, На память гроздь сирени Оставив на столе. Дитя, беги, не сетуй Над Эвридикой бедной И палочкой по свету Гони свой обруч медный, Пока хоть в четверть слуха В ответ на каждый шаг И весело и сухо Земля шумит в ушах.
Вечерний, сизокрылый
Арсений Александрович Тарковский
Вечерний, сизокрылый, Благословенный свет! Я словно из могилы Смотрю тебе вослед. Благодарю за каждый Глоток воды живой, В часы последней жажды Подаренный тобой, За каждое движенье Твоих прохладных рук, За то, что утешенья Не нахожу вокруг, За то, что ты надежды Уводишь, уходя, И ткань твоей одежды Из ветра и дождя.
Ода
Арсений Александрович Тарковский
Подложи мне под голову руку И восставь меня, как до зари Подымала на счастье и муку, И опять к высоте привари, Чтобы пламя твое ледяное Синей солью стекало со лба И внизу, как с горы, предо мною Шевелились леса и хлеба, Чтобы кровь из-под стоп, как с предгорий, Жарким деревом вниз головой, Каждой веткой ударилась в море И несла корабли по кривой. Чтобы вызов твой ранний сначала Прозвучал и в горах не затих. Ты в созвездья других превращала. Я и сам из преданий твоих.
Стань самим собой
Арсений Александрович Тарковский
Когда тебе придется туго, Найдешь и сто рублей и друга. Себя найти куда трудней, Чем друга или сто рублей. Ты вывернешься наизнанку, Себя обшаришь спозаранку, В одно смешаешь явь и сны, Увидишь мир со стороны. И все и всех найдешь в порядке. А ты — как ряженый на святки — Играешь в прятки сам с собой, С твоим искусством и судьбой. В чужом костюме ходит Гамлет И кое-что про что-то мямлит, — Он хочет Моиси играть, А не врагов отца карать. Из миллиона вероятий Тебе одно придется кстати, Но не дается, как назло Твое заветное число. Загородил полнеба гений, Не по тебе его ступени, Но даже под его стопой Ты должен стать самим собой. Найдешь и у пророка слово, Но слово лучше у немого, И ярче краска у слепца, Когда отыскан угол зренья И ты при вспышке озаренья Собой угадан до конца.
Соберемся понемногу
Арсений Александрович Тарковский
Соберемся понемногу, Поцелуем мертвый лоб, Вместе выйдем на дорогу, Понесем сосновый гроб.Есть обычай: вдоль заборов И затворов на пути Без кадил, молитв и хоров Гроб по улицам нести.Я креста тебе не ставлю, Древних песен не пою, Не прославлю, не ославлю Душу бедную твою.Для чего мне теплить свечи, Петь у гроба твоего? Ты не слышишь нашей речи И не помнишь ничего.Только слышишь — легче дыма И безмолвней трав земных В холоде земли родимой Тяжесть нежных век своих.
Сны
Арсений Александрович Тарковский
Садится ночь на подоконник, Очки волшебные надев, И длинный вавилонский сонник, Как жрец, читает нараспев. Уходят вверх ее ступени, Но нет перил над пустотой, Где судят тени, как на сцене, Иноязычный разум твой. Ни смысла, ни числа, ни меры. А судьи кто? И в чем твой грех? Мы вышли из одной пещеры, И клинопись одна на всех. Явь от потопа до Эвклида Мы досмотреть обречены. Отдай — что взял; что видел — выдай! Тебя зовут твои сыны. И ты на чьем-нибудь пороге Найдешь когда-нибудь приют, Пока быки бредут, как боги, Боками трутся на дороге И жвачку времени жуют.
Снова я на чужом языке
Арсений Александрович Тарковский
Снова я на чужом языке Пересуды какие-то слышу,- То ли это плоты на реке, То ли падают листья на крышу.Осень, видно, и впрямь хороша. То ли это она колобродит, То ли злая живая душа Разговоры с собою заводит,То ли сам я к себе не привык… Плыть бы мне до чужих понизовий, Петь бы мне, как поет плотовщик,- Побольней, потемней, победовей,На плоту натянуть дождевик, Петь бы, шапку надвинув на брови, Как поет на реке плотовщик О своей невозвратной любови.
Снежная ночь в Вене
Арсений Александрович Тарковский
Ты безумна, Изора, безумна и зла, Ты кому подарила свой перстень с отравой И за дверью трактирной тихонько ждала: Моцарт, пей, не тужи, смерть в союзе со славой. Ах, Изора, глаза у тебя хороши И черней твоей черной и горькой души. Смерть позорна, как страсть. Подожди, уже скоро, Ничего, он сейчас задохнется, Изора. Так лети же, снегов не касаясь стопой: Есть кому еще уши залить глухотой И глаза слепотой, есть еще голодуха, Госпитальный фонарь и сиделка-старуха.
Словарь
Арсений Александрович Тарковский
Я ветвь меньшая от ствола России, Я плоть ее, и до листвы моей Доходят жилы влажные, стальные, Льняные, кровяные, костяные, Прямые продолжения корней. Есть высоты властительная тяга, И потому бессмертен я, пока Течет по жилам — боль моя и благо — Ключей подземных ледяная влага, Все эр и эль святого языка. Я призван к жизни кровью всех рождений И всех смертей, я жил во времена, Когда народа безымянный гений Немую плоть предметов и явлений Одушевлял, даруя имена. Его словарь открыт во всю страницу, От облаков до глубины земной. — Разумной речи научить синицу И лист единый заронить в криницу, Зеленый, рдяный, ржавый, золотой…
Синицы
Арсений Александрович Тарковский
В снегу, под небом синим, а меж ветвей — зеленым, Стояли мы и ждали подарка на дорожке. Синицы полетели с неизъяснимым звоном, Как в греческой кофейне серебряные ложки.Могло бы показаться, что там невесть откуда Идет морская синька на белый камень мола, И вдруг из рук служанки под стол летит посуда, И ложки подбирает, бранясь, хозяин с пола.
Сверчок
Арсений Александрович Тарковский
Если правду сказать, я по крови — домашний сверчок, Заповедную песню пою над печною золой, И один для меня приготовит крутой кипяток, А другой для меня приготовит шесток Золотой. Путешественник вспомнит мой голос в далеком краю, Даже если меня променяет на знойных цикад. Сам не знаю, кто выстругал бедную скрипку мою, Знаю только, что песнями я, как цикада, богат. Сколько русских согласных в полночном моем языке, Сколько я поговорок сложил в коробок лубяной, Чтобы шарили дети в моем лубяном коробке, В старой скрипке запечной с единственной медной струной. Ты не слышишь меня, голос мой — как часы за стеной, А прислушайся только — и я поведу за собой, Я весь дом подыму: просыпайтесь, я сторож ночной! И заречье твое отзовется сигнальной трубой.
Был домик в три оконца
Арсений Александрович Тарковский
Был домик в три оконца В такой окрашен цвет, Что даже в спектре солнца Такого цвета нет.Он был еще спектральней, Зеленый до того, Что я в окошко спальни Молился на него.Я верил, что из рая, Как самый лучший сон, Оттенка не меняя, Переместился он.Поныне домик чудный, Чудесный и чудной, Зеленый, изумрудный, Стоит передо мной.И ставни затворяли, Но иногда и днем На чем-то в нем играли, И что-то пели в нем,А ночью на крылечке Прощались и впотьмах Затепливали свечки В бумажных фонарях.