Цыганская венгерка
Две гитары, зазвенев, Жалобно заныли… С детства памятный напев, Старый друг мой — ты ли?
Как тебя мне не узнать? На тебе лежит печать Буйного похмелья, Горького веселья!
Это ты, загул лихой, Ты — слиянье грусти злой С сладострастьем баядерки — Ты, мотив венгерки!
Квинты резко дребезжат, Сыплют дробью звуки… Звуки ноют и визжат, Словно стоны муки.
Что за горе? Плюнь, да пей! Ты завей его, завей Веревочкой горе! Топи тоску в море!
Вот проходка по баскам С удалью небрежной, А за нею — звон и гам Буйный и мятежный.
Перебор… и квинта вновь Ноет-завывает; Приливает к сердцу кровь, Голова пылает.
Чибиряк, чибиряк, чибиряшечка, С голубыми ты глазами, моя душечка!
Замолчи, не занывай, Лопни, квинта злая! Ты про них не поминай… Без тебя их знаю! В них хоть раз бы поглядеть Прямо, ясно, смело… А потом и умереть — Плевое уж дело. Как и вправду не любить? Это не годится! Но, что сил хватает жить, Надо подивиться! Соберись и умирать, Не придет проститься! Станут люди толковать: Это не годится! Отчего б не годилось, Говоря примерно? Значит, просто все хоть брось… Оченно уж скверно! Доля ж, доля ты моя, Ты лихая доля! Уж тебя сломил бы я, Кабы только воля! Уж была б она моя, Крепко бы любила… Да лютая та змея, Доля, — жизнь сгубила. По рукам и по ногам Спутала-связала, По бессонныим ночам Сердце иссосала! Как болит, то ли болит, Болит сердце — ноет… Вот что квинта говорит, Что басок так воет.
Шумно скачут сверху вниз Звуки врассыпную, Зазвенели, заплелись В пляску круговую. Словно табор целый здесь, С визгом, свистом, криком Заходил с восторгом весь В упоеньи диком. Звуки шепотом журчат Сладострастной речи… Обнаженные дрожат Груди, руки, плечи. Звуки все напоены Негою лобзаний. Звуки воплями полны Страстных содроганий… Басан, басан, басана, Басаната, басаната, Ты другому отдана Без возврата, без возврата… Что за дело? ты моя! Разве любит он, как я? Нет — уж это дудки! Доля злая ты моя, Глупы эти шутки! Нам с тобой, моя душа, Жизнью жить одною, Жизнь вдвоем так хороша, Порознь — горе злое! Эх ты, жизнь, моя жизнь… К сердцу сердцем прижмись! На тебе греха не будет, А меня пусть люди судят, Меня бог простит…
Что же ноешь ты, мое Ретиво сердечко? Я увидел у нее На руке колечко!.. Басан, басан, басана, Басаната, басаната! Ты другому отдана Без возврата, без возврата! Эх-ма, ты завей Веревочкой горе… Загуляй да запей, Топи тоску в море! Вновь унылый перебор, Звуки плачут снова… Для чего немой укор? Вымолви хоть слово! Я у ног твоих — смотри — С смертною тоскою, Говори же, говори, Сжалься надо мною! Неужель я виноват Тем, что из-за взгляда Твоего я был бы рад Вынесть муки ада? Что тебя сгубил бы я, И себя с тобою… Лишь бы ты была моя, Навсегда со мною. Лишь не знать бы только нам Никогда, ни здесь, ни там Расставанья муки… Слышишь… вновь бесовский гам, Вновь стремятся звуки… В безобразнейший хаос Вопля и стенанья Все мучительно слилось. Это — миг прощанья. Уходи же, уходи, Светлое виденье!.. У меня огонь в груди И в крови волненье. Милый друг, прости-прощай, Прощай — будь здорова! Занывай же, занывай, Злая квинта, снова! Как от муки завизжи, Как дитя от боли, Всею скорбью дребезжи Распроклятой доли! Пусть больнее и больней Занывают звуки, Чтобы сердце поскорей Лопнуло от муки!
Похожие по настроению
Уехала
Алексей Крученых
Как молоток влетело в голову отточенное слово, вколочено напропалую! — Задержите! Караул! Не попрощался. В Кодж оры! — Бегу по шпалам, Кричу и падаю под ветер. Все поезда проносятся над онемелым переносьем... Ты отделилась от вокзала, покорно сникли семафоры. Гудел трепыхался поезд, горлом прорезывая стальной воздух. В ознобе не попадали зуб-на-зуб шпалы. Петлей угарной — ветер замахал. А я глядел нарядно-катафальный в галстуке... И вдруг - вдогонку: — Стой! Схватите! Она совсем уехала? — Над лесом рвутся силуэты, а я - в колодезь, к швабрам, барахтаться в холодной одиночке, где сырость с ночью спят в обнимку, Ты на Кавказец профуфирила в экспрессе и скоро выйдешь замуж, меня ж — к мокрицам, где костоломный осьмизуб настежь прощелкнет... Умчался... Уездный гвоздь — в селезенку! И все ж — живу! Уж третью пятидневку в слякоть и в стужу — ничего, привыкаю — хожу на службу и даже ежедневно что-то дряблое обедаю с кислой капусткой. Имени ее не произношу. Живу молчальником. Стиснув виски, стараюсь выполнить предотъездное обещание. Да... так спокойнее — анемильником... Занафталиненный медикамен- тами доктор двенадцатью щипцами сделал мне аборт памяти... Меня зажало в люк. Я кувыркаюсь без памяти, Стучу о камень, Знаю - не вынырну! На мокрые доски молчалкою — плюх!..
На разлуку
Анна Бунина
Разлука — смерти образ лютой, Когда, лия по телу мраз, С последней бытия минутой Она скрывает свет от глаз. Где мир с сокровищми земными? Где ближние — души магнит? Стремится мысль к ним — и не о ними Блуждает взор в них — и не зрит. Дух всуе напрягает силы; Язык слагает речь, — и ах! Уста безмолвствуют остылы: Ни в духе сил нет, ни в устах. Со смертию сходна разлука, Когда, по жилам пробежав, Смертельна в грудь вступает мука, И бренный рушится состав. То сердце жмет, то рвет на части, То жжет его, то холодит, То болью заглушает страсти, То муку жалостью глушит. Трепещет сердце — и престало! Трепещет вновь еще сильней! Вновь смерти ощущая жало, Страданьем новым спорит с ней. Разлука — смерти образ лютой! Нет! смерть не столь еще страшна! С последней бытия минутой Престанет нас терзать она. У ней усопшие не в воле: Блюдет покой их вечный хлад; Разлука нас терзает боле: Разлука есть душевный ад! Когда… минута роковая! Язык твой произнес «прости», Смерть, в сердце мне тогда вступая, Сто мук велела вдруг снести. И мраз и огнь я ощутила, — Томленье, нежность, скорбь и страх, — И жизненна исчезла сила, И слов не стало на устах. Вдруг сердца сильны трепетанья; Вдруг сердца нет, — померкнул свет; То тяжкий вздох, — то нет дыханья: Души, движенья, гласа нет! Где час разлуки многоценной? Ты в думе, в сердце, не в очах! Ищу… всё вкруг уединенно; Зову… всё мёртво, как в гробах! Вотще я чувства обольщаю И лживых призраков полна: Обресть тебя с собою чаю — Увы! тоска при мне одна! Вотще возврат твой вижу скорый; Окружном топотом будясь, Робея и потупя взоры, Незапно познаю твой глас! Вотще рассудка исступленье, — Смятенна радость сердца вновь! Обман, обман! одно томленье… Разлука не щадит любовь! Разлука — образ смерти лютой, Но смерти злее во сто раз! Ты с каждой бытия минутой Стократно умерщвляешь нас!
Кинжал
Дмитрий Веневитинов
Оставь меня, забудь меня! Тебя одну любил я в мире, Но я любил тебя как друг, Как любят звездочку в эфире, Как любят светлый идеал Иль ясный сон воображенья. Я много в жизни распознал, В одной любви не знал мученья, И я хочу сойти во гроб, Как очарованный невежда. Оставь меня, забудь меня! Взгляни — вот где моя надежда; Взгляни — но что вздрогнула ты? Нет, не дрожи: смерть не ужасна; Ах, не шепчи ты мне про ад: Верь, ад на свете, друг прекрасный! Где жизни нет, там муки нет. Дай поцелуй в залог прощанья… Зачем дрожат твои лобзанья? Зачем в слезах горит твой взор? Оставь меня, люби другого! Забудь меня, я скоро сам Забуду скорбь житья земного.
Цыганская
Илья Сельвинский
Эх вы, кони-звери, Звери-кони, эх! Черные да Серый, Да медвежий мех…Там, за белой пылью, В замети скользя, Небылицей-былью Жаркие глаза…Былью-небылицей Очи предо мной… Так быстрей же, птицы! Шибче, коренной!Эх вы, кони-звери, Звери-кони, эх! Черные да Серый, Да медвежий мех.А глаза сияют, Ласкою маня. Не меня встречают. Ищут не меня,Только жгут без меры Из-под темных дуг… Гей, чубарь мой серый, Задушевный друг!Эх вы, кони-звери, Звери-кони, эх! Черные да Серый, Да медвежий мех.Я рыдать не стану, В дурь не закучу — Я тебя достану, Я тебя умчу!Припадешь устами, Одуришь, как дым… В полынью с конями К черту угодим!Эх вы, кони-звери, Звери-кони, эх! Вороны да Серый, Да медвежий мех…
Колдунья
Константин Бальмонт
— Колдунья, мне странно так видеть тебя. Мне люди твердили, что ты Живешь — беспощадно живое губя, Что старые страшны черты: Ты смотришь так нежно, ты манишь, любя, И вся ты полна красоты. — «Кто так говорил, может, был он и прав: Жила я не годы, — всегда. И много безумцев, свой ум потеряв, Узнали все пытки, — о, да! Но я как цветок расцветаю меж трав, И я навсегда — молода». — Колдунья, Колдунья, твой взор так глубок, Я вижу столетья в зрачках. Но ты мне желанна. Твой зыбкий намек В душе пробуждает не страх. Дай счастье с тобой хоть на малый мне срок, А там — пусть терзаюсь в веках. — «Вот это откроет блаженство для нас, Такие слова я люблю. И если ты будешь бессмертным в наш час, Я счастие наше продлю. Но, если увижу, что взор твой погас, Я тотчас тебя утоплю». Я слился с Колдуньей, всегда молодой, С ней счастлив был счастьем богов. Часы ли, века ли прошли чередой? Не знаю, я в бездне был снов. Но как рассказать мне о сладости той? Не в силах. Нет власти. Нет слов. — Колдунья, Колдунья, ты ярко-светла, Но видишь, я светел, как ты. Мне ведомы таинства Блага и Зла, Не знаю лишь тайн Красоты. Скажи мне, как ткани свои ты сплела, И как ты зажгла в них цветы? — Колдунья взглянула так страшно-светло. «Гляди в этот полный стакан». И что-то, как будто, пред нами прошло, Прозрачный и быстрый туман. Вино золотое картины зажгло, Правдивый возник в нем обман. Как в зеркале мертвом, в стакане вина Возник упоительный зал. Колдунья была в нем так четко видна, На ткани весь мир оживал. Сидела она за станком у окна, Узор за узором вставал. Не знаю, что было мне страшного в том, Но только я вдруг побледнел. И страшно хотелось войти мне в тот дом, Где зал этот пышный блестел. И быть как Колдунья, за странным станком, И тот же изведать удел. Узор за узором живой Красоты Менялся все снова и вновь. Слагались, горели, качались цветы, Был страх в них, была в них любовь. И между мгновеньями в ткань с высоты Пурпурная падала кровь. И вдруг я увидел в том светлом вине, Что в зале ковры по стенам. Они изменялись, почудилось мне, Подобно причудливым снам. И жизнь всем владела на левой стене, Мир справа был дан мертвецам. Но что это, что там за сон бытия? Войною захваченный стан. Я думал, и мысль задрожала моя, Рой смертных был Гибели дан. Там были и звери, и люди, и я! — И я опрокинул стакан. Что сделал потом я? Что думал тогда? Что было, что стало со мной? Об этом не знать никому никогда Во всей этой жизни земной. Колдунья, как прежде, всегда — молода, И разум мой — вечно с весной. Колдунья, Колдунья, раскрыл твой обман Мне страшную тайну твою. И красные ткани средь призрачных стран Сплетая, узоры я вью. И весело полный шипящий стакан За жизнь, за Колдунью я пью!
Прощальная
Михаил Исаковский
Далекий мой! Пора моя настала. В последний раз я карандаш возьму.. Кому б моя записка ни попала, Она тебе писалась одному.Прости-прощай! Любимую веснянку Нам не певать в веселый месяц май. Споем теперь, как девушку-смолянку Берут в неволю в чужедальний край;Споем теперь, как завтра утром рано Пошлют ее по скорбному пути… Прощай, родной! Забудь свою Татьяну. Не жди ее. Но только отомсти!Прости-прощай!.. Что может дать рабыне Чугунная немецкая земля? Наверно, на какой-нибудь осине Уже готова для меня петля.А может, мне валяться под откосом С пробитой грудью у чужих дорог, И по моим по шелковистым косам Пройдет немецкий кованый сапог…Прощай, родной! Забудь про эти косы. Они мертвы. Им больше не расти. Забудь калину, на калине росы, Про всё забудь. Но только отомсти!Ты звал меня своею нареченной, Веселой свадьбы ожидала я. Теперь меня назвали обреченной, Лихое лихо дали мне в мужья.Пусть не убьют меня, не искалечат, Пусть доживу до праздничного дня, Но и тогда не выходи навстречу — Ты не узнаешь всё равно меня.Всё, что цвело, затоптано, завяло, И я сама себя не узнаю. Забудь и ты, что так любил, бывало, Но отомсти за молодость мою!Услышь меня за темными лесами, Убей врага, мучителя убей!.. Письмо тебе писала я слезами, Печалью запечатала своей…Прости-прощай!..
Ах ты, жизнь моя
Наум Коржавин
Ах ты, жизнь моя — морок и месиво. След кровавый — круги по воде. Как мы жили! Как прыгали весело — Карасями на сковороде.Из огня — в небеса ледовитые… Нас прожгло. А иных и сожгло. Дураки, кто теперь нам завидует, Что при нас посторонним тепло.
Курсантская венгерка
Владимир Луговской
Сегодня не будет поверки, Горнист не играет поход. Курсанты танцуют венгерку,— Идет девятнадцатый год. В большом беломраморном зале Коптилки на сцене горят, Валторны о дальнем привале, О первой любви говорят. На хорах просторно и пусто, Лишь тени качают крылом, Столетние царские люстры Холодным звенят хрусталем. Комроты спускается сверху, Белесые гладит виски, Гремит курсовая венгерка, Роскошно стучат каблуки. Летают и кружатся пары — Ребята в скрипучих ремнях И девушки в кофточках старых, В чиненых тупых башмаках. Оркестр духовой раздувает Огромные медные рты. Полгода не ходят трамваи, На улице склад темноты. И холодно в зале суровом, И над бы танец менять, Большим перемолвиться словом, Покрепче подругу обнять. Ты что впереди увидала? Заснеженный черный перрон, Тревожные своды вокзала, Курсантский ночной эшелон? Заветная ляжет дорога На юг и на север — вперед. Тревога, тревога, тревога! Россия курсантов зовет! Навек улыбаются губы Навстречу любви и зиме, Поют беспечальные трубы, Литавры гудят в полутьме. На хорах — декабрьское небо, Портретный и рамочный хлам; Четверку колючего хлеба Поделим с тобой пополам. И шелест потертого банта Навеки уносится прочь. Курсанты, курсанты, курсанты, Встречайте прощальную ночь! Пока не качнулась манерка, Пока не сыграли поход, Гремит курсовая венгерка… Идет девятнадцатый год.
Моя цыганская
Владимир Семенович Высоцкий
В сон мне — желтые огни, И хриплю во сне я: — Повремени, повремени,- Утро мудренее! Но и утром всё не так, Нет того веселья: Или куришь натощак, Или пьешь с похмелья. В кабаках — зеленый штоф, Белые салфетки. Рай для нищих и шутов, Мне ж — как птице в клетке! В церкви смрад и полумрак, Дьяки курят ладан. Нет! И в церкви все не так, Все не так, как надо. Я — на гору впопыхах, Чтоб чего не вышло. А на горе стоит ольха, А под горою вишня. Хоть бы склон увить плющом, Мне б и то отрада, Хоть бы что-нибудь еще... Все не так, как надо! Я тогда по полю, вдоль реки. Света — тьма, нет бога! А в чистом поле васильки, Дальняя дорога. Вдоль дороги — лес густой С Бабами-Ягами, А в конце дороги той — Плаха с топорами. Где-то кони пляшут в такт, Нехотя и плавно. Вдоль дороги все не так, А в конце — подавно. И ни церковь, ни кабак — Ничего не свято! Нет, ребята, все не так, Все не так, ребята!
Протяжная песня
Зинаида Николаевна Гиппиус
Звени, звени, кольцо кандальное, завейтесь в цепи, злые дни…Тянись, мой путь, в изгнанье дальное, где вихри бледные сплелись.В полнoчь, когда уснут вожатые, бесшумно отползу я прочь.Собью, собью кольцо проклятое, переломлю судьбу мою.Прими, прими, тайга жестокая, меня, гонимого людьми.Сокрой, укрой ледяноокая, морозной ризой, колкой мглой.Бегут пути, никем не сложены, куда бегут? куда ведут?Иди, иди тайгой оснеженной, и будь что будет впереди.Звезда, звезда горит — та самая, которую любил всегда.Гори, гори, меж туч, звезда моя, о вольной воле говори.Поёт мне ветер песню смелую, вперёд свободного зовёт.Метель, метель свивает белую, свивает вечную постель —Любви, любви тоску незримую, о Смерть, о Мать, благослови.Прильну, склонюсь на грудь любимую и, вольный, — вольно я усну.
Другие стихи этого автора
Всего: 125Хоть тихим блеском глаз, улыбкой, тоном речи
Аполлон Григорьев
Хоть тихим блеском глаз, улыбкой, тоном речи Вы мне напомнили одно из милых лиц Из самых близких мне в гнуснейшей из столиц… Но сходство не было так ярко с первой встречи… Нет — я к вам бросился, заслыша первый звук На языке родном раздавшийся нежданно… Увы! речь женская доселе постоянно, Как электричество, меня пробудит вдруг… Мог ошибиться я… нередко так со мною Бывало — и могло в сей раз законно быть… Что я не облит был холодною водою, Кого за то: судьбу иль вас благодарить?
Тополю
Аполлон Григорьев
Серебряный тополь, мы ровни с тобой, Но ты беззаботно-кудрявой главой Поднялся высоко; раскинул широкую тень И весело шелестом листьев приветствуешь день. Ровесник мой тополь, мы молоды оба равно И поровну сил нам, быть может, с тобою дано — Но всякое утро поит тебя божья роса, Ночные приветно глядят на тебя небеса. Кудрявый мой тополь, с тобой нам равно тяжело Склонить и погнуть перед силою ветра чело… Но свеж и здоров ты, и строен и прям, Молись же, товарищ, ночным небесам!
Тайна скуки
Аполлон Григорьев
Скучаю я, — но, ради Бога, Не придавайте слишком много Значенья, смысла скуке той. Скучаю я, как все скучают… О чем?.. Один, кто это знает, — И тот давно махнул рукой. Скучать, бывало, было в моде, Пожалуй, даже о погоде Иль о былом — что все равно… А ныне, право, до того ли? Мы все живем с умом без воли, Нам даже помнить не дано. И даже… Да, хотите — верьте, Хотите — нет, но к самой смерти Охоты смертной в сердце нет. Хоть жить уж вовсе не забавно, Но для чего ж не православно, А самовольно кинуть свет? Ведь ни добра, ни даже худа Без непосредственного чуда Нам жизнью нашей не нажить В наш век пристойный… Часом ране Иль позже — дьявол не в изъяне, — Не в барышах ли, может быть? Оставьте ж мысль — в зевоте скуки Душевных ран, душевной муки Искать неведомых следов… Что вам до тайны тех страданий, Тех фосфорических сияний От гнили, тленья и гробов?..
Страданий, страсти и сомнений
Аполлон Григорьев
Страданий, страсти и сомнений Мне суждено печальный след Оставить там, где добрый гений Доселе вписывал привет…Стихия бурная, слепая, Повиноваться я привык Всему, что, грудь мою сжимая, Невольно лезет на язык…Язык мой — враг мой, враг издавна… Но, к сожаленью, я готов, Как христианин православный, Всегда прощать моих врагов. И смолкнет он по сей причине, Всегда как колокол звуча, Уж разве в «метеорском чине» Иль под секирой палача…Паду ли я в грозящей битве Или с «запоя» кончу век, Я вспомнить в девственной молитве Молю, что был де человек, Который прямо, беззаветно Порывам душу отдавал, Боролся честно, долго, тщетно И сгиб или усталый пал.
С тайною тоскою
Аполлон Григорьев
С тайною тоскою, Смертною тоской, Я перед тобою, Светлый ангел мой.Пусть сияет счастье Мне в очах твоих, Полных сладострастья, Томно-голубых.Пусть душой тону я В этой влаге глаз, Все же я тоскую За обоих нас.Пусть журчит струею Детский лепет твой, В грудь мою тоскою Льется он одной.Не тоской стремленья, Не святой слезой, Не слезой моленья — Грешною хулой.Тщетно па распятье Обращен мой взор — На устах проклятье, На душе укор.
Расстались мы, и встретимся ли снова
Аполлон Григорьев
Расстались мы — и встретимся ли снова, И где и как мы встретимся опять, То знает бог, а я отвык уж знать, Да и мечтать мне стало нездорово… Знать и не знать — ужель не всё равно? Грядущее — неумолимо строго, Как водится… Расстались мы давно, И, зная то, я знаю слишком много… Поверье то, что знание беда, — Сбывается. Стареем мы прескоро В наш скорый век. Так в ночь, от приговора, Седеет осужденный иногда.
Прощай, прощай
Аполлон Григорьев
Прощай, прощай! О, если б знала ты, Как тяжело, как страшно это слово… От муки разорваться грудь готова, А в голове больной бунтуют снова Одна другой безумнее мечты. Я гнал их прочь, обуздывая властью Моей любви глубокой и святой; В борьбу и в долг я верил, веря счастью; Из тьмы греха исторгнут чистой страстью, Я был царем над ней и над собой. Я, мучася, ревнуя и пылая, С тобою был спокоен, чист и тих, Я был с тобою свят, моя святая! Я не роптал — главу во прах склоняя, Я горько плакал о грехах своих. Прощай! прощай!.. Вновь осужден узнать я На тяжкой жизни тяжкую печать Не смытого раскаяньем проклятья… Но, испытавший сердцем благодать, я Теперь иду безропотно страдать.
Вечер душен, ветер воет
Аполлон Григорьев
Вечер душен, ветер воет, Воет пес дворной; Сердце ноет, ноет, ноет, Словно зуб больной. Небосклон туманно-серый, Воздух так сгущён… Весь дыханием холеры, Смертью дышит он. Все одна другой страшнее Грёзы предо мной; Все слышнее и слышнее Похоронный вой. Или нервами больными Сон играет злой? Но запели: «Со святыми, — Слышу, — упокой!» Все сильнее ветер воет, В окна дождь стучит… Сердце ломит, сердце ноет, Голова горит! Вот с постели поднимают, Вот кладут на стол… Руки бледные сжимают На груди крестом. Ноги лентою обвили, А под головой Две подушки положили С длинной бахромой. Тёмно, тёмно… Ветер воет… Воет где-то пес… Сердце ноет, ноет, ноет… Хоть бы капля слёз! Вот теперь одни мы снова, Не услышат нас… От тебя дождусь ли слова По душе хоть раз? Нет! навек сомкнула вежды, Навсегда нема… Навсегда! и нет надежды Мне сойти с ума! Говори, тебя молю я, Говори теперь… Тайну свято сохраню я До могилы, верь. Я любил тебя такою Страстию немой, Что хоть раз ответа стою… Сжалься надо мной. Не сули мне счастье встречи В лучшей стороне… Здесь — хоть звук бывалой речи Дай услышать мне. Взгляд один, одно лишь слово… Холоднее льда! Боязлива и сурова Так же, как всегда! Ночь темна и ветер воет, Глухо воет пес… Сердце ломит, сердце ноет!.. Хоть бы капля слёз!..
Прощай и ты, последняя зорька
Аполлон Григорьев
Прощай и ты, последняя зорька, Цветок моей родины милой, Кого так сладко, кого так горько Любил я последнею силой…Прости-прощай ты и лихом не вспомни Ни снов тех безумных, ни сказок, Ни этих слез, что было дано мне Порой исторгнуть из глазок.Прости-прощай ты — в краю изгнанья Я буду, как сладким ядом, Питаться словом последним прощанья, Унылым и долгим взглядом.Прости-прощай ты, стемнели воды… Сердце разбито глубоко… За странным словом, за сном свободы Плыву я далёко, далёко…
Прости
Аполлон Григорьев
Прости!.. Покорен воле рока, Без глупых жалоб и упрека, Я говорю тебе: прости! К чему упрек? Я верю твердо, Что в нас равно страданье гордо, Что нам одним путем идти. Мы не пойдем рука с рукою, Но память прошлого с собою Нести равно осуждены. Мы в жизнь, обоим нам пустую, Уносим веру роковую В одни несбыточные сны. И пусть душа твоя нимало В былые дни не понимала Души моей, любви моей… Ее блаженства и мученья Прошли навек, без разделенья И без возврата… Что мне в ней? Пускай за то, что мы свободны, Что горды мы, что странно сходны, Не суждено сойтиться нам; Но все, что мучит и тревожит, Что грудь сосет и сердце гложет, Мы разделили пополам. И нам обоим нет спасенья!.. Тебя не выкупят моленья, Тебе молитва не дана: В ней небо слышит без участья Томленье скуки, жажду счастья, Мечты несбыточного сна…
Подражания
Аполлон Григорьев
1Песня в пустынеПускай не нам почить от дел В день вожделенного покоя — Еговы меч нам дан в удел, Предуготованным для боя.И бой, кровавый, смертный бой Не утомит сынов избранья; Во брани падших ждет покой В святом краю обетованья.Мы по пескам пустым идем, Палимы знойными лучами, Но указующим столпом Егова сам идет пред нами.Егова с нами — он живет, И крепче каменной твердыни, Несокрушим его оплот В сердцах носителей святыни.Мы ту святыню пронесли Из края рабства и плененья — Мы с нею долгий путь прошли В смиренном чаяньи спасенья.И в бой, кровавый, смертный бой Вступить с врагами мы готовы: Святыню мы несем с собой — И поднимаем меч Еговы. 2ПроклятиеДа будет проклят тот, кто сам Чужим поклонится богам И — раб греха — послужит им, Кумирам бренным и земным, Кто осквернит Еговы храм Служеньем идолам своим, Или войдет, подобный псам, С нечистым помыслом одним… Господь отмщений, предков бог, Ревнив, и яростен, и строг.Да будет проклят тот вдвойне, Кто с равнодушием узрит Чужих богов в родной стране И за Егову не отметит, Не препояшется мечом На Велиаровых рабов, Иль укоснит изгнать бичом Из храма торжников и псов. Господь отмщений, предков бог, Ревнив, и яростен, и строг.Да будет трижды проклят тот, Да будет проклят в род и в род, Кто слезы лить о псах готов, Жалеть о гибели сынов: Ему не свят святой Сион, Не дорог Саваофа храм, Не знает, малодушный, он, Что нет в святыни части псам, Что Адонаи, предков бог, Ревнив, и яростен, и строг.
Нет, не рожден я биться лбом
Аполлон Григорьев
Нет, не рожден я биться лбом, Ни терпеливо ждать в передней, Ни есть за княжеским столом, Ни с умиленьем слушать бредни. Нет, не рожден я быть рабом, Мне даже в церкви за обедней Бывает скверно, каюсь в том, Прослушать августейший дом. И то, что чувствовал Марат, Порой способен понимать я, И будь сам Бог аристократ, Ему б я гордо пел проклятья… Но на кресте распятый Бог Был сын толпы и демагог.