Купальницы (Идиллия)
«Как! ты расплакался! слушать не хочешь и старого друга! Страшное дело: Дафна тебе ни полслова не скажет, Песен с тобой не поет, не пляшет, почти лишь не плачет, Только что встретит насмешливый взор Ликорисы, и обе Мигом краснеют, краснее вечерней зари перед вихрем! Взрослый ребенок, стыдись! иль не знаешь седого сатира? Кто же младенца тебя баловал? день целый, бывало, Бедный на холме сидишь ты один и смотришь за стадом: Сердцем и сжалюсь я, старый, приду посмеяться с тобою, В кости играя поспорить, попеть на свирели. Что ж вышло? Кто же, как ты, свирелью владеет и в кости играет? Сам ты знаешь никто. Из чьих ты корзинок плоды ел? Всё из моих: я, жимолость тонкую сам выбирая, Плел из нее их узорами с легкой, цветною соломой. Пил молоко из моих же ты чаш и кувшинов: тыквы Полные, словно широкие щеки младого сатира, Я и сушил, и долбил, и на коже резал искусно Грозды, цветы и образы сильных богов и героев. Тоже никто не имел (могу похвалиться) подобных Чаш и кувшинов и легких корзинок. Часто, бывало, После оргий вакхальных другие сатиры спешили Либо в пещеры свои отдохнуть на душистых постелях, Либо к рощам пугать и преследовать юных пастушек; Я же к тебе приходил, и покой и любовь забывая; Пьяный, под песню твою плясал я с ученым козленком; Резвый, на задних ногах выступал и прыгал неловко, Тряс головой, и на роги мои и на бороду злился. Ты задыхался от смеха веселого, слезы блестели В ямках щек надутых — и все забывалось горе. Горе ж когда у тебя, у младенца, бывало? Тыкву мою разобьешь, изломаешь свирель, да и только. Нынче ль тебя я утешу? нынче оставлю? поверь мне, Слезы утри! успокойся и старого друга послушай». — Так престарелый сатир говорил молодому Микону, В грусти безмолвной лежащему в темной каштановой роще. К Дафне юной пастух разгорался в младенческом сердце Пламенем первым и чистым: любил, и любил не напрасно. Все до вчерашнего вечера счастье ему предвещало: Дафна охотно плясала и пела с ним, даже однажды Руку пожала ему и что-то такое шепнула Тихо, но сладко, когда он сказал ей: «Люби меня Дафна!» Что же два вечера Дафна не та, не прежняя Дафна? Только он к ней — она от него. Понятные взгляды, Ласково-детские речи, улыбка сих уст пурпуровых, Негой пылающих, — все, как весенней водою, уплыло! Что случилось с прекрасной пастушкой? Не знает ли, полно, Старый сатир наш об этом? не просто твердит он: «Послушай! Ночь же прекрасная: тихо, на небе ни облака! Если С каждым лучем богиня Диана шлет по лобзанью Эндимиону счастливцу, то был ли на свете кто смертный Столько, так страстно лобзаем и в пору любови! Нет и не будет! лучи так и блещут, земля утопает В их обаятельном свете; Иллис из урны прохладной Льет серебро; соловьи рассыпаются в сладостных песнях; Берег дышит томительным запахом трав ароматных; Сердце полнее живет и душа упивается негой». Бедный Микон сатира прослушался, медленно поднял Голову, сел, прислонился к каштану высокому, руки Молча сложил и взор устремил на сатира, а старый Локтем налегся на длинную ветвь и, качаясь, так начал: «Ранней зарею вчера просыпаюсь я: холодно что-то! Разве с вечера я не прикрылся? где теплая кожа? Как под себя не постлал я трав ароматных и свежих? Глядь, и зажмурился! свет ослепительный утра, не слитый, С мраком ленивым пещеры! Что это? дергнул ногами: Ноги привязаны к дереву! Руку за кружкой: о боги! Кружка разбита, разбита моя драгоценная кружка! Ах, я хотел закричать: ты усерден по-прежнему, старый, Лишь не по-прежнему силен, мой друг, на вакхических битвах! Ты не дошел до пещеры своей, на дороге ты, верно, Пал, побежденный вином, и насмешникам в руки попался! — Но плесканье воды, но веселые женские клики Мысли в уме, а слова в растворенных устах удержали. Вот, не смея дышать, чуть-чуть я привстал; предо мною Частый кустарник; легко листы раздвигаю; подвинул Голову в листья, гляжу: там синеют, там искрятся волны; Далее двинулся, вижу: в волнах Ликориса и Дафна, Обе прекрасны, как девы-хариты, и наги, как нимфы; С ними два лебедя. Знаешь, любимые лебеди: бедных Прошлой весною ты спас; их матерь клевала жестоко, — Мать отогнал ты, поймал их и в дар принес Ликорисе: Дафну тогда уж любил ты, но ей подарить побоялся. Первые чувства любви, я помню, застенчивы, робки: Любишь и милой страшишься наскучить и лаской излишней. Белые шеи двух лебедей обхватив, Ликориса Вдруг поплыла, а Дафна нырнула в кристальные воды. Дафна явилась, и смех ее встретил: «Дафна, я Леда, Новая Леда». — А я Аматузия! видишь, не так ли Я родилася теперь, как она, из пены блестящей? — «Правда; но прежняя Леда ничто перед новой! мне служат Два Зевеса. Чем же похвалишься ты пред Кипридой»? — Мужем не будет моим Ифест хромоногий и старый! — «Правда и то, моя милая Дафна, еще скажу: правда! Твой прекрасен Микон; не сыскать пастуха, его лучше! Кудри его в три ряда; глаза небесного цвета; Взгляды их к сердцу доходят; как персик, в пору созревший, Юный, он свеж и румян и пухом блестящим украшен; Что ж за уста у него? Душистые, алые розы, Полные звуков и слов, сладчайших всех песен воздушных. Дафна, мой друг, поцелуй же меня! ты скоро не будешь Часто твою целовать Ликорису охотно; ты скажешь: «Слаще в лобзаньях уста пастуха, молодого Микона!»» — Все ты смеешься, подруга лукавая! все понапрасну В краску вводишь меня! и что мне Микон твой? хорош он — Лучше ему! я к нему равнодушна. — «Зачем же краснеешь?» — Я поневоле краснею: зачем все ко мне пристаешь ты? Все говоришь про Микона! Микон, да Микон; а он что мне? — «Что ж ты трепещешься и грудью ко мне прижимаешься? что так Пламенно, что так неровно дышит она? Послушай: Если б (пошлюсь на бессмертных богов, я того не желаю), — Если б, гонясь за заблудшей овцою, Микон очутился Здесь вот, на береге, — что бы ты сделала?» — Я б? утопилась! — «Точно, и я б утопилась! Но отчего? Что за странность? Разве хуже мы так? смотри, я плыву: не прекрасны ль В золоте струй эти волны власов, эти нежные перси? Вот и ты поплыла; вот ножка в воде забелелась, Словно наш снег, украшение гор! А вся так бела ты! Шея же, руки — вглядися, скажи — из кости слоновой Мастер большой их отделал, а Зевс наполнил с избытком Сладко-пленящею жизнью. Дафна, чего ж мы стыдимся!» — Друг Лакориса, не знаю; но стыдно: стыдиться прекрасно! — «Правда; но все непонятного много тут скрыто! Подумай: Что же мужчины такое? не точно ль как мы, они люди? То же творенье прекрасное дивного Зевса-Кронида. Как же мужчин мы стыдимся, с другим же, нам чуждым созданьем, С лебедем шутим свободно: то длинную шею лаская, Клёв его клоним к устам и целуем; то с нежностью треплем Белые крылья и персями жмемся к груди пуховой. Нет ли во взоре их силы ужасной, Медузиной силы, В камень нас обращающей? что ты мне скажешь?» — Не знаю! Только Ледой и я была бы охотно! и так же Друга ласкать и лобзать не устала б я в образе скромном, В сей белизне ослепительной! Дерзкого ж, боги, (Кого бы он ни был) молю, обратите рогатым оленем, Словно ловца Актеона, жертву Дианина гнева! Ах, Ликориса, рога — «Что, рога?» — Рога за кустами! — «Дафна, Миконов сатир!» — Уплывем, уплывем! — «Всё он слышал, Всё он расскажет Микону! бедные мы!» — Мы погибли! — Так, осторожный, как юноша пылкий, я разговор их Кончил внезапно! и все был доволен: Дафна, ты видишь, Любит тебя, и невинная доли прекрасной достойна: Сердцем Микона владеть на земле и в обителях Орка! Что ж ты не плачешь по-прежнему, взрослый ребенок! сатира Старого, видно, слушать полезно? поди же в шалаш свой! Сладким веленьям Морфея покорствуй! поди же в шалаш свой! Дела прекрасного! верь мне, спокойся: он кончит, как начал».
Похожие по настроению
Фавн и Пастушка (Картины)
Александр Сергеевич Пушкин
I С пятнадцатой весною, Как лилия с зарею, Красавица цветет; Все в ней очарованье: И томное дыханье, И взоров томный свет, И груди трепетанье, И розы нежный цвет — Все юность изменяет. Уж Лилу не пленяет Веселый хоровод: Одна у сонных вод, В лесах она таится, Вздыхает и томится, И с нею там Эрот. Когда же ночью темной Ее в постеле скромной Застанет тихий сон С волшебницей мечтою И тихою тоскою Исполнит сердце он — И Лила в сновиденье Вкушает наслажденье И шепчет: «О Филон!» II Кто там, в пещере темной, Вечернею порой, Окован ленью томной, Покоится с тобой? Итак, уж ты вкусила Все радости любви; Ты чувствуешь, о Лила, Волнение в крови, И с трепетом, смятеньем, С пылающим лицом Ты дышишь упоеньем Амура под крылом. О жертва страсти нежной, В безмолвии гори! Покойтесь безмятежно До пламенной зари. Для вас поток игривый Угрюмой тьмой одет И месяц молчаливый Туманный свет лиет; Здесь розы наклонились Над вами в темный кров; И ветры притаились. Где царствует любовь… III Но кто там, близ пещеры, В густой траве лежит? На жертвенник Венеры С досадой он глядит; Нагнулась меж цветами Косматая нога; Над грустными очами Нависли два рога. То фавн, угрюмый житель Лесов и гор крутых, Докучливый гонитель Пастушек молодых. Любимца Купидона — Прекрасного Филона Давно соперник он… В приюте сладострастья Он слышит вздохи счастья И неги томный стон. В безмолвии несчастный Страданья чашу пьет И в ревности напрасной Горючи слезы льет. Но вот ночей царица Скатилась за леса, И тихая денница Румянит небеса; Зефиры прошептали — И фавн в дремучий бор Бежит сокрыть печали В ущельях диких гор. IV Одна поутру Лила Нетвердною ногой Средь рощицы густой Задумчиво ходила. «О, скоро ль, мрак ночной, С прекрасною луной Ты небом овладеешь? О, скоро ль, темный лес, В туманах засинеешь На западе небес?» Но шорох за кустами Ей слышится глухой, И вдруг — сверкнул очами Пред нею бог лесной! Как вешний ветёрочек, Летит она в лесочек; Он гонится за ней, И трепетная Лила Все тайны обнажила Младой красы своей; И нежна грудь открылась Лобзаньям ветерка, И стройная нога Невольно обнажилась. Порхая над травой, Пастушка робко дышит; И Фавна за собой Все ближе, ближе слышит. Уж чувствует она Огонь его дыханья… Напрасны все старанья: Ты Фавну суждена! Но шумная волна Красавицу сокрыла: Река — ее могила… Нет! Лила спасена. V Эроты златокрылы И нежный Купидон На помощь юной Лилы Летят со всех сторон; Все бросили Цитеру, И мирных сёл Венеру По трепетным волнам Несут они в пещеру — Любви пустынный храм. Счастливец был уж там. И вот уже с Филоном Веселье пьет она, И страсти легким стоном Прервалась тишина… Спокойно дремлет Лила На розах нег и сна, И луч свой угасила За облаком луна. VI Поникнув головою, Несчастный бог лесов Один с вечерней тьмою Бродил у берегов. «Прости, любовь и радость! Со вздохом молвил он,— В печали тратить младость Я роком осужден!» Вдруг из лесу румяный, Шатаясь, перед ним Сатир явился пьяный С кувшином круговым; Он смутными глазами Пути домой искал И козьими ногами Едва переступал; Шел, шел и натолкнулся На Фавна моего, Со смехом отшатнулся, Склонился на него… «Ты ль это, брат любезный? Вскричал сатир седой,— В какой стране безвестной Я встретился с тобой?» «Ах! — молвил фавн уныло, Завяли дни мои! Все, все мне изменило, Несчастен я в любви». «Что слышу? От Амура Ты страждшь и грустишь, Малютку-бедокура И ты боготворишь? Возможно ль? Так забвенье В кувшине почерпай И чашу в утешенье Наполни через край!», И пена засверкала И на краях шипит, И с первого фиала Амур уже забыт» VII Кто ж, дерзостный, владеет Твоею красотой? Неверная, кто смеет Пылающей рукой Бродить по груди страстной, Томиться, воздыхать И с Лилою прекрасной В восторгах умирать?. Итак, ты изменила? Красавица, пленяй, Спеши любить, о Лила! И снова изменяй. VIII Прошли восторги, счастье, Как с утром легкий сон; Где тайны сладострастья? Где нежный Палемон? О Лила! Вянут розы Минутныя любви: Познай же грусть и слезы, И ныне терны рви. В губительном стремленье За годом год летит, И старость в отдаленье Красавице грозит. Амур уже с поклоном Расстался с красотой, И вслед за Купидоном Веселья скрылся рой. В лесу пастушка бродит, Печальна и одна: Кого же там находит? Вдруг Фавна зрит она. Философ козлоногий Под липою лежал И пенистый фиал, Венком украсив роги, Лениво осушал. Хоть Фавн и не находка Для Лилы прежних лет, Но вздумала красотка Любви раскинуть сеть: Подкралась, устремила На Фавна томный взор И, слышал я, клонила К развязке разговор, Но Фавн с улыбкой злою, Напеня свой фиал, Качая головою, Красавице сказал: «Нет, Лила! я в покое — Других, мой друг, лови; Есть время для любви, Для мудрости — другое. Бывало, я тобой В безумии пленялся, Бывало, восхищался Коварной красотой, И сердце, тлея страстью, К тебе меня влекло. Бывало… но, по счастью, Что было — то прошло».
Дафнисъ
Александр Петрович Сумароков
Дельфира нѣкогда подружкѣ открывала, Съ которой въ дружествѣ Дельфира пребывала, Все таинство души, и серца сильну страсть, И какову надъ ней любовь прияля власть: Ты такъ какъ я млада, въ одни со мною лѣты, Но я не отреклась принять твои совѣты, Какъ Дафнись въ сихъ лугахъ Дельфиру полюбилъ, И взоръ мой на себя подобно обратилъ. Чтобъ мнѣ, когда хочу любви супротивляться, Присутствія ево конечно удаляться. Покинь сіи мѣста, покинь твердила мнѣ, И обрати глаза къ другой отсель странѣ. Я въ тотъ же день съ тобой при вечерѣ простилась, И съ плачемъ сихъ луговъ насильно отлучилась. Во всю грустила ночь, минуты не спала, какое множество я слезь тогда лила! Предвѣстница лучей прекраснаго свѣтила, Во всей своей красѣ на небо восходила, Означились луга подъ тысячьми цвѣтовъ, И рѣки хрусталемь между своихъ бреговъ. Воспѣли нимфы пѣснь, приятняй всякой лиры, Сталъ слышенъ птичій гласъ и вѣяли зефиры; Я мѣсто таково къ убѣжищу взяла, Что кажется ево природа избрала, Чтобъ показать свои сокровищи всѣ разомъ, И можно бъ было вдругъ ихъ всѣ окинуть глазомъ. Тутъ рощи, тутъ лѣски, тутъ множество пещеръ, Тьма розь, и тьма лилей, красотъ твоихъ примѣръ: И естьли бъ ты когда то мѣсто посмотрѣла, Тобъ ты конечно быть тутъ вѣчно захотѣла. Когда бы было тамъ довольняе луговъ, Взманило бъ паство то всѣхъ нашихъ пастуховъ. Пастушкибъ тамъ убранствъ довольняе сыскали, И прелестибъ еще пригожствамь придавали. Но всѣ тѣ ахъ! Мѣста, и всѣ ихь красоты, Сіи древа, сіи струи, сіи цвѣты, Источники, ключи, и все, что тутъ ни было, Безъ Дафниса, мой свѣтъ, казалося не мило, И вмѣсто чтобъ привесть къ покою смутный духь, Твердило ахъ! Когдабъ былъ здѣсь, былъ твой пастухъ. Въ какомъ бы щастіи ты дни препровождала, Въ сихъ рощахъ, ты бы съ нимъ по вечерамъ гуляла. Тамъ, ходябъ вмѣстѣ съ нимъ цвѣты себѣ рвала, И изъ своихъ бы рукъ пучокь ему дала. Въ пещерахъ бы сихъ съ нимъ въ полудни отдыхала, И ягодъ бы набравъ ему ихъ ѣсть давала, Нѣть тутъ отрады мнѣ, пошла со стадомъ въ лѣсъ. И погнала овецъ подь тѣнь густыхъ древесъ. Уже свѣтило дня на высотѣ стояло, И раскаленный лучъ уже распространяло, Увы! Но и туда безъ пользы я пришла, Такую же я мысль и тамь себѣ нашла: Мнѣ Дафниса лѣса подобно вспоминали, И зракъ ево, очамъ повсюду представляли. Я видѣла ево имуща лукъ въ рукахъ, Какъ часто видѣла я здѣсь ево въ лѣсахъ. Отъ Дафниса летятъ отъ древа къ древу птицы. За Дафнисомъ бѣгутъ три красныя дѣвицы: Казалося, что онъ Аминту цаловалъ, Флоризу дудочкой своей увеселялъ, Съ Ирисою отъ нихъ между кустовь скрывался. А мой смятенный духъ отъ ревности терзался. Отъ страсти я къ нему въ младенчествѣ была И баснь изъ ничего въ умѣ себѣ сплела. Ихъ только красота была тому причиной, Хоть не былъ онъ прельщенъ изъ нихъ и ни единой, Мнѣ сей единый день такъ дологъ быль какъ годъ, Какъ низкой брегъ морской валы шумящихъ водъ, По низліяніи безводенъ оставляютъ, И на него потомъ съ стремленіемъ взливаютъ: Въ премѣнѣ таковой былъ мой смятенный умъ, То гналъ, то возвращалъ любовныхъ муку думъ: Я и въ самую легчайшу мнѣ минуту, Въ котору побѣждать казалось мнѣ мысль люту. Когда я чаяла свободу получать, Была принуждена о Дафнисѣ вздыхать. Ни на единый мигъ любовь не отлучалась, И только тѣнь одна свободы мнѣ казалась. Въ послѣдокь страсть со всѣмь мой умь превозмогла: Природа надо мной власть полную взяла. Что жъ было учинить съ собою надлежало? Необходимо то, что сердце предприяло. Противиться ему разсудокь мой былъ слабъ, Сталъ немощенъ со всѣмъ, сталъ страстну серцу рабъ, И возвратилъ меня страдающу оттолѣ. Узрѣвши Дафниса пришедъ на наше поле, Когда онъ въ сихъ водахъ овецъ своихъ поилъ, И жалостную пѣснь въ свирѣль свою гласилъ, Я съ стадомъ при брегахъ рѣки остановилась, Поила скотъ, сама въ рѣчныхъ потокахъ мылась. Не жажда на умѣ скота въ тотъ часъ была Не пыль меня лицо омыти завела; Я шла туда, хотя должна была ни дѣться, Чтобъ тутъ на пастуха довольно наглядѣться: Гдѣ, спрашиваль пастухъ, была Дельфира ты, Ахъ! Гдѣ ты цѣлый день скрывала красоты. Всѣ наши безъ тебя луга осиротѣли, И птички рощей сихъ уже печально пѣли, А мнѣ казалося, когда Дельфиры нѣтъ, Что солнце отъ очей моихъ скрываетъ свѣтъ. Что было отвѣчать? Я слыша то молчала, И кроя жаръ любви ему не отвѣчала. Онъ мнѣ расказывалъ какъ любитъ онъ меня, И что несклонность зря онъ сѣтуетъ стеня: Что въ сердце я ему страсть люту положила И что въ терпѣніи ево преходитъ сила. Не отвѣчала я и на сіи слова, Меня пересмѣетъ, мнѣ мнилось и трава, Струи источниковь, деревья и кусточки, Пушистыя цвѣты и маленьки цвѣточки, Когда я Дафнису отвѣтъ желанный дамъ: Я взоры отвративъ смотрѣла все къ овцамъ: Стыдъ образъ мой багрилъ: что дѣлать я не знала, Молчала; только страсть мой пламень показала, Познавъ мою любовь, пастухъ смѣляе сталь, И руки въ руки взявъ Дельфиру цаловалъ. Изъ Дафнисовыхъ рукъ, я руки вырывала; Но губъ своихъ, отъ губъ ево, не отвращала. Когдажъ поступокъ мой со всѣмъ любовь открылъ; Такъ то мой жаръ по томъ и словомъ утвердилъ.
Сумерки
Анна Бунина
Блеснул на западе румяный царь природы, Скатился в океан, и загорелись воды. Почий от подвигов! усни, сокрывшись в понт! Усни и не мешай мечтам ко мне спуститься, Пусть юная Аврора веселится, Рисуя перстом горизонт, И к утру свежие готовит розы; Пусть ночь, сей добрый чародей, Рассыпав мак, отрет несчастных слезы, Тогда отдамся я мечте своей. Облекши истину призраком ложным, На рок вериги наложу; Со счастием союз свяжу, Блаженством упиясь возможным. Иль вырвавшись из стен пустынных, В беседы преселюсь великих, мудрых, сильных. Усни, царь дня! тот путь, который описал, Велик и многотруден.Откуда яркий луч с высот ко мне сверкнул, Как молния, по облакам скользнул? Померк земной огонь… о! сколь он слаб и скуден! Средь сумраков блестит, При свете угасает! Чьих лир согласный звук во слух мой ударяет? Бессмертных ли харит Отверзлись мне селенья? Сколь дивные явленья! Там ночь в окрестностях, а здесь восток Лучом весення утра Златит Кастальский ток. Вдали, из перламутра, Сквозь пальмовы древа я вижу храм, А там, Средь миртовых кустов, склоненных над водою, Почтенный муж с открытой головою На мягких лилиях сидит, В очах его небесный огнь горит; Чело, как утро ясно, С устами и с душей согласно, На коем возложен из лавр венец; У ног стоит златая лира; Коснулся и воспел причину мира; Воспел, и заблистал в творениях Творец. Как свет во все концы вселенной проникает, В пещерах мраки разгоняет, Так глас его, во всех промчавшися местах, Мгновенно облетел пространно царство! Согнулось злобное коварство, Молчит неверие безбожника в устах, И суемудрие не зрит опоры; Предстала истина невежеству пред взоры: Велик, — гласит она, — велик в твореньях бог! Умолк певец… души его восторг Прервал согласно песнопенье; Но в сердце у меня осталось впечатленье, Которого ничто изгладить не могло. Как образ, проходя сквозь чистое стекло, Единой на пути черты не потеряет, — Так верно истина себя являет, Исшед устами мудреца: Всегда равно ясна, всегда умильна, Всегда доводами обильна, Всегда равно влечет сердца. Певец отер слезу, коснулся вновь перстами, Ударил в струны, загремел, И сладкозвучными словами Земных богов воспел! Он пел великую из смертных на престоле, Ее победы в бранном поле, Союз с премудростью, любовь к благим делам, Награду ревностным трудам, И, лиру окропя слезою благодарной, Во мзду щедроте излиянной, Вдруг вновь умолк, восторгом упоен, Но глас его в цепи времен Бессмертную делами Блюдет бессмертными стихами. Спустились грации, переменили строй, Смягчился гром под гибкою рукой, И сельские послышались напевы, На звуки их стеклися девы. Как легкий ветерок, Порхая чрез поля с цветочка на цветок, Кружится, резвится, до облак извиваясь, — Так девы юные, сомкнувшись в хоровод, Порхали по холмам у тока чистых вод, Стопами легкими едва земле касаясь, То в горы скачучи, то с гор. Певец веселый бросил взор. (И мудрым нравится невинная забава.) Стройна, приятна, величава, В одежде тонкой изо льна, Без перл, без пурпура, без злата, Красою собственной богата Явилася жена; В очах певца под пальмой стала, Умильный взгляд к нему кидала, Вия из мирт венок. Звук лиры под рукой вдруг начал изменяться, То медлить, то сливаться; Певец стал тише петь и наконец умолк. Пришелица простерла руки, И миртовый венок за сельских песней звуки Едва свила, Ему с улыбкой подала; Все девы в тот же миг во длани заплескали. «Где я?..» — От изумления к восторгу преходя, Спросила я у тех, которы тут стояли. «На Званке ты!» — ответы раздались. Постой, мечта! продлись!.. Хоть час один!.. но ах! сокрылося виденье, Оставя в скуку мне одно уединенье.
Влюбленные фавны
Аполлон Коринфский
Каждый день румяным утром За белеющею виллой Появлялась дочь архонта, Словно призрак легкокрылый. Чуть с востока выплывала Розоперстая Аврора, Ключевой водой поспешно Наполнялася амфора; И на мраморных ступенях, За плющом темно-зеленым, Заглушался шум потока Страстным шепотом влюбленным. Стороною пробирался Вслед затем пастух кудрявый; Выбегал за ним неслышно Из засады фавн лукавый. И — счастливцу подражая — Обращался к деве страстно, О любви своей кипучей Говорил ей, но — напрасно… Утром — новое свиданье… Но соперника однажды Сговорились фавны злые Отучить навек от жажды, — Сговорились втихомолку И красавца усыпили Сонным зельем так, что спит он В преждевременной могиле. С той поры не видно больше У источника свиданий, С той поры не слышно фавнам Упоительных лобзаний… Всё прошло, хотя, как прежде, В час, когда спешит Аврора На восток, водою снова Наполняется амфора, И в тени плюща заметен, За белеющею виллой, Над источником холодным Тот же призрак легкокрылый. Взор у дочери архонта Полон жгучей, страстной муки, И сидит она, на мрамор Опустив бессильно руки. «Изменил тебе коварный!» — Шепчет фавн с усмешкой едкой, Приютись у водоема За зеленой зыбкой сеткой. Но напрасно козлоногий Ей твердит любви признанья — Не глядит она на фавна, Вся в истоме ожиданья. Лепет струй воды прозрачной — Мелодично-музыкальный — Для нее звучит мотивом Милой сердцу песни дальной; И сидит она — безмолвна, Словно призрак легкокрылый, — Над источником певучим, За белеющею виллой…
Душенька
Денис Васильевич Давыдов
Бывали ль вы в стране чудес, Где жертвой грозного веленья, В глуши земного заточенья Живет изгнанница небес? Я был, я видел божество; Я пел ей песнь с восторгом новым И осенил венком лавровым Ее высокое чело. Я, как младенец, трепетал У ног ее в уничиженье И омрачить богослуженье Преступной мыслью не дерзал. Ах! мне ль божественной к стопам Несть обольщения искусство? Я весь был гимн, я весь был чувство, Я весь был чистый фимиам! И что ей наш земной восторг, Слова любви?- Пустые звуки! Она чужда сердечной муки, Чужда томительных тревог. Из-под ресниц ее густых Горит и гаснет взор стыдливый… Но от чего души порывы И вздохи персей молодых? Был миг: пролетная мечта Скользнула по челу прекрасной, И вспыхнули ланиты страстно, И загорелися уста. Но это миг — игра одна Каких-то дум… воспоминанье О том, небесном обитанье, Откуда изгнана она. Иль, скучась без нее, с небес Воздушный гость, незримый мною, Амур с повинной головою Предстал, немеющий от слез. И очи он возвел к очам, И пробудил в груди волненья От жарких уст прикосновенья К ее трепещущим устам.
В садах Элизия, у вод счастливой Леты
Евгений Абрамович Боратынский
В садах Элизия, у вод счастливой Леты, Где благоденствуют отжившие поэты, О Душенькин поэт, прими мои стихи! Никак в писатели попал я за грехи И, надоев живым посланьями своими, Несчастным мертвецам скучать решаюсь ими. Нет нужды до того! Хочу в досужный час С тобой поговорить про русский наш Парнас, С тобой, поэт живой, затейливый и нежный, Всегда пленительный, хоть несколько небрежный, Чертам заметнейшим лукавой остроты Дающий милый вид сердечной простоты И часто, наготу рисуя нам бесчинно, Почти бесстыдным быть умеющий невинно. Не хладной шалостью, но сердцем внушена, Веселость ясная в стихах твоих видна; Мечты игривые тобою были петы. В печаль влюбились мы. Новейшие поэты Не улыбаются в творениях своих, И на лице земли всё как-то не по них. Ну что ж? Поклон, да вон! Увы, не в этом дело: Ни жить им, ни писать еще не надоело, И правду без затей сказать тебе пора: Пристала к музам их немецких муз хандра. Жуковский виноват: он первый между нами Вошел в содружество с германскими певцами И стал передавать, забывши божий страх, Жизнехуленья их в пленительных стихах. Прости ему господь! Но что же! все мараки Ударились потом в задумчивые враки, У всех унынием оделося чело, Душа увянула и сердце отцвело. «Как терпит публика безумие такое?» — Ты спросишь? Публике наскучило простое, Мудреное теперь любезно для нее: У века дряхлого испортилось чутье. Ты в лучшем веке жил. Не столько просвещенный, Являл он бодрый ум и вкус неразвращенный, Венцы свои дарил, без вычур толковит, Он только истинным любимцам Аонид. Но нет явления без творческой причины: Сей благодатный век был век Екатерины! Она любила муз, и ты ли позабыл, Кто «Душеньку» твою всех прежде оценил? Я думаю, в садах, где свет бессмертья блещет, Поныне тень твоя от радости трепещет, Воспоминая день, сей день, когда певца, Еще за милый труд не ждавшего венца, Она, друзья ее достойно наградили И, скромного, его так лестно изумили, Страницы «Душеньки» читая наизусть. Сердца завистников стеснила злая грусть, И на другой же день расспросы о поэте И похвалы ему жужжали в модном свете. Кто вкуса божеством служил теперь бы нам? Кто в наши времена, и прозе и стихам Провозглашая суд разборчивый и правый, Заведовать бы мог парнасскою управой? О, добрый наш народ имеет для того Особенных судей, которые его В листах условленных и в цену приведенных Снабжают мнением о книгах современных! Дарует между нас и славу и позор Торговой логики смышленый приговор. О наших судиях не смею молвить слова, Но слушай, как честят они один другого: Товарищ каждого — глупец, невежда, враль; Поверить надо им, хотя поверить жаль. Как быть писателю? В пустыне благодатной, Забывши модный свет, забывши свет печатный, Как ты, философ мой, таиться без греха, Избрать в советники кота и петуха И, в тишине трудясь для собственного чувства, В искусстве находить возмездие искусства! Так, веку вопреки, в сей самый век у нас Сладко поющих лир порою слышен глас, Благоуханный дым от жертвы бескорыстной! Так нежный Батюшков, Жуковский живописный, Неподражаемый, и целую орду Злых подражателей родивший на беду, Так Пушкин молодой, сей ветреник блестящий, Всё под пером своим шутя животворящий (Тебе, я думаю, знаком довольно он: Недавно от него товарищ твой Назон Посланье получил), любимцы вдохновенья, Не могут поделить сердечного влеченья И между нас поют, как некогда Орфей Между мохнатых пел, по вере старых дней. Бессмертие в веках им будет воздаяньем! А я, владеющий убогим дарованьем, Но рвением горя полезным быть и им, Я правды красоту даю стихам моим, Желаю доказать людских сует ничтожность И хладной мудрости высокую возможность. Что мыслю, то пишу. Когда-то веселей Я славил на заре своих цветущих дней Законы сладкие любви и наслажденья. Другие времена, другие вдохновенья; Теперь важней мой ум, зрелее мысль моя. Опять, когда умру, повеселею я; Тогда беспечных муз беспечного питомца Прими, философ мой, как старого знакомца.
Тоска
Кондратий Рылеев
К нам возвратился май веселый, Природа оживилась вновь: Зазеленели холмы, долы И распестрились от цветов. Всё сладкой всюду негой дышит, Ручей с приятностью журчит, Едва листы зефир колышет, И Филомелы глас звучит.В полях и рощах слышно пенье — 10 Все радостью оживлены; И все как будто в восхищеньи От возвращения весны! Один лишь я брожу унылый, Во мне одном веселья нет, И ах! не будет до могилы, Пока сей не покину свет…Увы! всё то, в чем я, несчастный, Свое блаженство находил, — Всё то, всё то, что я столь страстно 20 И с восхищением любил, Уже не существует боле!.. О Делия! тебя уж нет! Навек увяла ты, как в поле Безвременно вдруг вянет цвет!В летах, когда лишь начинают Всю цену жизни познавать; Когда с весельем засыпают, С весельем день встают встречать; Когда беспечность отдаляет 30 Заботы мрачные с тоской, Когда всё душу восхищает И сердце веселит мечтой, — Узнал я Делию впервые! О, незабвенные лета! О, дни, любовию святые, И вы, прелестные места, — Где я, любовью упоенный,Взирал на Делию мою, Где я, любовью восхищенный, 40 Промолвил в первый раз — люблю; И где она взаимно то же Сказала, очи потупив! О, как, о, как тогда — о боже! — Ничтожный смертный был счастлив! Какое в сердце восхищенье, Какой восторг я ощущал! Клянусь! в то самое мгновенье И в рай бы я не пожелал!«Весной, мой друг, когда раздастся 50 Здесь Филомелы первый глас, Пред алтарем тебе отдастся Моя рука в тот самый час», — Уже мне Делия сказала. Весны я с нетерпеньем ждал, Как вдруг она приметно стала Всё вянуть, вянуть… час настал — И наконец — «о друг сердечный! Прости, — сказала мне она, — Прости, но верь, что не навечно: 60 Другая есть еще страна, — Где ни страданья нет, ни муки, Где мы соединимся вновь И где не будет уж разлуки, Где вечно царствует любовь». . . . . . . . . . . . . . . .Уж возвратился май веселый, И в роще раздается глас Весну поющей Филомелы — Увы, настал урочный час, 70 В котором Делия мечтала Меня блаженством подарить, Тот час, в который завещала Себя со мной соединить!О боги! милой прорицанье Спешите совершить скорей! Мне без нее сей мир — изгнанье, Мне только жизнь мила при ней. . . . . . . . . . . . . . . . .Всё восхищается весною, 80 Природа всё животворит! Один, один лишь я с тоскою! Один лишь я от всех забыт!.. Увы! когда ж я перестану Крушиться так, как я крушусь? Ах! скоро ль, скоро ль я увяну И с Делией соединюсь? Когда в тот край, о боги хладны! Меня переселите к ней, Где обретет приют отрадный 90 Усталый странник жизни сей?!
Ночною темнотою…
Михаил Васильевич Ломоносов
Ночною темнотою Покрылись небеса, Все люди для покою Сомкнули уж глаза. Внезапно постучался У двери Купидон, Приятный перервался В начале самом сон. «Кто так стучится смело?» — Со гневом я вскричал. «Согрей обмерзло тело, — Сквозь дверь он отвечал. — Чего ты устрашился? Я мальчик, чуть дышу, Я ночью заблудился, Обмок и весь дрожу». Тогда мне жалко стало, Я свечку засветил, Не медливши нимало, К себе его пустил. Увидел, что крилами Он машет за спиной, Колчан набит стрелами, Лук стянут тетивой. Жалея о несчастье, Огонь я разложил И при таком ненастье К камину посадил. Я теплыми руками Холодны руки мял, Я крылья и с кудрями Досуха выжимал. Он чуть лишь ободрился, «Каков-то, — молвил, — лук, В дожже, чать, повредился». И с словом стрелил вдруг. Тут грудь мою пронзила Преострая стрела И сильно уязвила, Как злобная пчела. Он громко засмеялся И тотчас заплясал. «Чего ты испугался? — С насмешкою сказал. — Мой лук еще годится, И цел и с тетивой; Ты будешь век крушиться Отнынь, хозяин мой».
Послание к Дмитриеву в ответ на его стихи
Николай Михайлович Карамзин
I]Послание к Дмитриеву в ответ на его стихи, в которых он жалуется на скоротечность счастливой молодости[/I] Конечно так, — ты прав, мой друг! Цвет счастья скоро увядает, И юность наша есть тот луг, Где сей красавец расцветает. Тогда в эфире мы живем И нектар сладостный пием Из полной олимпийской чаши; Но жизни алая весна Есть миг — увы! пройдет она, И с нею мысли, чувства наши Лишатся свежести своей. Что прежде душу веселило, К себе с улыбкою манило, Немило, скучно будет ей. Надежды и мечты златые, Как птички, быстро улетят, И тени хладные, густые Над нами солнце затемнят, — Тогда, подобно Иксиону, Не милую свою Юнону, Но дым увидим пред собой!* И я, о друг мой, наслаждался Своею красною весной; И я мечтами обольщался — Любил с горячностью людей, Как нежных братий и друзей; Желал добра им всей душею; Готов был кровию моею Пожертвовать для счастья их И в самых горестях своих Надеждой сладкой веселился Небесполезно жить для них — Мой дух сей мыслию гордился! Источник радостей и благ Открыть в чувствительных душах; Пленить их истиной святою, Ее нетленной красотою; Орудием небесным быть И в памяти потомства жить Казалось мне всего славнее, Всего прекраснее, милее! Я жребий свой благословлял, Любуясь прелестью награды, — И тихий свет моей лампады С звездою утра угасал. Златое дневное светило Примером, образцом мне было… Почто, почто, мой друг, не век Обманом счастлив человек? Но время, опыт разрушают Воздушный замок юных лет; Красы волшебства исчезают… Теперь иной я вижу свет, — И вижу ясно, что с Платоном Республик нам не учредить, С Питтаком, Фалесом, Зеноном Сердец жестоких не смягчить. Ах! зло под солнцем бесконечно, И люди будут — люди вечно. Когда несчастных Данаид* Сосуд наполнится водою, Тогда, чудесною судьбою, Наш шар приимет лучший вид: Сатурн на землю возвратится И тигра с агнцем помирит; Богатый с бедным подружится И слабый сильного простит. Дотоле истина опасна, Одним скучна, другим ужасна; Никто не хочет ей внимать, И часто яд тому есть плата, Кто гласом мудрого Сократа Дерзает буйству угрожать. Гордец не любит наставленья, Глупец не терпит просвещенья — Итак, лампаду угасим, Желая доброй ночи им. Но что же нам, о друг любезный, Осталось делать в жизни сей, Когда не можем быть полезны, Не можем пременить людей? Оплакать бедных смертных долю И мрачный свет предать на волю Судьбы и рока: пусть они, Сим миром правя искони, И впредь творят что им угодно! А мы, любя дышать свободно, Себе построим тихий кров За мрачной сению лесов, Куда бы злые и невежды Вовек дороги не нашли И где б, без страха и надежды, Мы в мире жить с собой могли, Гнушаться издали пороком И ясным, терпеливым оком Взирать на тучи, вихрь сует, От грома, бури укрываясь И в чистом сердце наслаждаясь Мерцанием вечерних лет, Остатком теплых дней осенних. Хотя уж нет цветов весенних У нас на лицах, на устах И юный огнь погас в глазах; Хотя красавицы престали Меня любезным называть (Зефиры с нами отыграли!), Но мы не должны унывать: Живем по общему закону!.. Отелло в старости своей Пленил младую Дездемону* И вкрался тихо в сердце к ней Любезных муз прелестным даром. Он с нежным, трогательным жаром В картинах ей изображал, Как случай в жизни им играл; Как он за дальними морями, Необозримыми степями, Между ревущих, пенных рек, Среди лесов густых, дремучих, Песков горящих и сыпучих, Где люди не бывали ввек, Бесстрашно в юности скитался, Со львами, тиграми сражался, Терпел жестокий зной и хлад, Терпел усталость, жажду, глад. Она внимала, удивлялась; Брала участие во всем; В опасность вместе с ним вдавалась И в нежном пламени своем, С блестящею в очах слезою, Сказала: я люблю тебя! И мы, любезный друг, с тобою Найдем подругу для себя, Подругу с милою душею, Она приятностью своею Украсит запад наших дней. Беседа опытных людей, Их басни, повести и были (Нас лета сказкам научили!) Ее внимание займут, Ее любовь приобретут. Любовь и дружба — вот чем можно Себя под солнцем утешать! Искать блаженства нам не должно, Но должно — менее страдать; И кто любил, кто был любимым, Был другом нежным, другом чтимым, Тот в мире сем недаром жил, Недаром землю бременил. Пусть громы небо потрясают, Злодеи слабых угнетают, Безумцы хвалят разум свой! Мой друг! не мы тому виной. Мы слабых здесь не угнетали И всем ума, добра желали: У нас не черные сердца! И так без трепета и страха Нам можно ожидать конца И лечь во гроб, жилище праха. Завеса вечности страшна Убийцам, кровью обагренным, Слезами бедных орошенным. В ком дух и совесть без пятна, Тот с тихим чувствием встречает Златую Фебову стрелу,* И ангел мира освещает Пред ним густую смерти мглу. Там, там, за синим океаном, Вдали, в мерцании багряном, Он зрит… но мы еще не зрим. [ЛИНИЯ* Известно из мифологии, что Иксион, желая обнять Юнону, обнял облако и дым. Они в подземном мире льют беспрестанно воду в худой сосуд. Смотри Шекспирову трагедию «Отелло».[/I]
В музеуме скульптурных произведений
Владимир Бенедиктов
Ага! — Вы здесь, мои возлюбленные боги! Здорово, старики — сатиры козлогноги И нимфы юные! Виновник нежных мук — Амур — мальчишка, здесь, прищурясь, держит лук И верною стрелой мне прямо в сердце метит, Да нет, брат, опоздал: грудь каменную встретит Стрела твоя; шалишь!.. над сердцем старика Бессильна власть твоя. Смеюсь исподтишка Коварным замыслам. — А, это ты Венера! Какая стройность форм, гармония и мера! Из рук божественных одною грудь прикрыв, Другую наискось в полтела опустив, Стоишь, богиня, ты — светла, лунообразна; И дышишь в мраморе всей роскошью соблазна; А там — в углу, в тени — полуземной урод Любуется тобой, скривив беззубый рот, А позади тебя, с подглядкой плутоватой, Присел на корточки — повеса — фавн мохнатый. А тут крылатые, в гирлянду сплетены Малютки, мальчики, плутишки, шалуны: Побочные сынки! прелюбодейства крошки! Ручонки пухлые и скрюченные ножки, Заброшенные вверх. — Задумчиво поник Здесь целомудрия богини важный лик; Смотрю и думаю, — и все сомненья боле: Не зависть ли уж тут! Не девство поневоле! Вот нимфы разные от пиндовых вершин: Та выгнутой рукой склоняет свой кувшин И льет незримою, божественную влагу; Та силится бежать — и замерла — ни шагу! Страсть догнала ее… Противиться нельзя! Покровы падают с плеча ее скользя, И разъясняются последние загадки, — И мягки, нежны так одежд упавших складки, Что ощупью рукой проверить я хочу, Не горный ли виссон перстами захвачу; Касаюсь: камень, — да!.. Нет все еще немножко Сомнительно. — А как прелестна эта ножка! Коснулся до нее, да страх меня берет… Вот — вижу — Геркулес! Надулись мышцы, жилы; Подъята палица… Я трус; громадной силы Боюсь: я тощ и слаб — итак, прощай, силач, Рази немейских львов! А я вприпрыжку, вскачь Спешу к другим. Прощай! — А! Вот где, вот Приманка!.. Сладчайшим, крепким сном покоится вакханка; Под тяжесть головы, сронившей вязь венка, В упругой полноте закинута рука; В разбросе волосы объемлют выгиб шеи И падают на грудь, как вьющиеся змеи; Как в чувственности здесь ваятель стал высок! Мне в мраморе сквозит и кровь, и гроздий сок. А вот стоят в кусках, но и в кусках велики, Священной пылью лет подернуты антики: Привет вам, ветхие! — Кто ж это, кто такой Стоит без головы, с отшибленной рукой? У тех чуть держатся отшибленный ноги; Там — только торс один. Изломанные боги! Мы сходны участью: я тоже изможден, Расшиблен страстию и в членах поврежден; Но есть и разница великая меж нами: Все восхищаются и в переломке вами, Тогда как мне, — Увы! — сужден другой удел: Не любовались мной, когда я был и цел. И ты, Юпитер, здесь. Проказник! Шут потешник! Здорово, старый бог! Здорово, старый грешник! Здорово, старый чорт! — Ишь как еще могуч Старинный двигатель молниеносных туч! Охотник лакомый, до этих нимф прелестных! Любил земное ты и в существах небесных. Досель еще на них ты мечешь жадный взгляд. Я знаю: ты во всех был превращаться рад Для милых — в лебедя, что верно, помнит Леда, Где надо — в юношу, в орла — для Ганимеда, И высунув рога и утучнив бока, Влюбленный ты мычал и в образе быка; Бесстыдник! Посмотри: один сатир нескрытно Смеется над тобой так сладко, аппетитно (Забыто, что в руках властителя — гроза), Смеется он; его прищурились глаза, И расплылись черты так влажно, шаловливо, В морщинке каждой смех гнездится так игриво, Что каждый раз, к нему едва оборочусь, — Я громко, от души, невольно засмеюсь. Но — мне пора домой; устал я ноют ноги… Как с вами весело, о мраморные боги!
Другие стихи этого автора
Всего: 178Друзьям
Антон Антонович Дельвиг
Вечер осенний сходил на Аркадию. — Юноши, старцы, Резвые дети и девы прекрасные, с раннего утра Жавшие сок виноградный из гроздий златых, благовонных, Все собралися вокруг двух старцев, друзей знаменитых. Славны вы были, друзья Палемон и Дамет! счастливцы! Знали про вас и в Сицилии дальней, средь моря цветущей; Там, на пастушьих боях хорошо искусившийся в песнях, Часто противников дерзких сражал неответным вопросом: Кто Палемона с Даметом славнее по дружбе примерной? Кто их славнее по чудному дару испытывать вина? Так и теперь перед ними, под тенью ветвистых платанов, В чашах резных и глубоких вино молодое стояло, Брали они по порядку каждую чашу — и молча К свету смотрели на цвет, обоняли и думали долго, Пили, и суд непреложный вместе вину изрекали: Это пить молодое, а это на долгие годы Впрок положить, чтобы внуки, когда соизволит Кронион Век их счастливо продлить, под старость, за трапезой шумной Пивши, хвалилися им, рассказам пришельца внимая. Только ж над винами суд два старца, два друга скончали, Вакх, языков разрешитель, сидел уж близ них и, незримый, К дружеской тихой беседе настроил седого Дамета: «Друг Палемон,- с улыбкою старец промолвил,- дай руку! Вспомни, старик, еще я говаривал, юношей бывши: Здесь проходчиво всё, одна не проходчива дружба! Что же, слово мое не сбылось ли? как думаешь, милый? Что, кроме дружбы, в душе сохранил ты? — но я не жалею, Вот Геркулес! не жалею о том, что прошло; твоей дружбой Сердце довольно вполне, и веду я не к этому слово. Нет, но хочу я — кто знает?- мы стары! хочу я, быть может Ныне впоследнее, всё рассказать, что от самого детства В сердце ношу, о чем много говаривал, небо за что я Рано и поздно молил, Палемон, о чем буду с тобою Часто беседовать даже за Стиксом и Летой туманной. Как мне счастливым не быть, Палемона другом имея? Матери наши, как мы, друг друга с детства любили, Вместе познали любовь к двум юношам милым и дружным, Вместе плоды понесли Гименея; друг другу, младые, Новые тайны вверяя, священный обет положили: Если боги мольбы их услышат, пошлют одной дочерь, Сына другой, то сердца их, невинных, невинной любовью Крепко связать и молить Гименея и бога Эрота, Да уподобят их жизнь двум источникам, вместе текущим, Иль виноградной лозе и сошке прямой и высокой. Верной опорою служит одна, украшеньем другая; Если ж две дочери или два сына родятся, весь пламень Дружбы своей перелить в их младые, невинные души. Мы родилися: нами матери часто менялись, Каждая сына другой сладкомлечною грудью питала; Впили мы дружбу, и первое, что лишь запомнил я,- ты был; С первым чувством во мне развилася любовь к Палемону. Выросли мы — и в жизни много опытов тяжких Боги на нас посылали, мы дружбою всё усладили. Скор и пылок я смолоду был, меня всё поражало, Всё увлекало; ты кроток, тих и с терпеньем чудесным, Свойственным только богам, милосердым к Япетовым детям. Часто тебя оскорблял я,- смиренно сносил ты, мне даже, Мне не давая заметить, что я поразил твое сердце. Помню, как ныне, прощенья просил я и плакал, ты ж, друг мой, Вдвое рыдал моего, и, крепко меня обнимая, Ты виноватым казался, не я.- Вот каков ты душою! Ежели все меня любят, любят меня по тебе же: Ты сокрывал мои слабости; малое доброе дело Ты выставлял и хвалил; ты был всё для меня, и с тобою Долгая жизнь пролетела, как вечер веселый в рассказах. Счастлив я был! не боюсь умереть! предчувствует сердце — Мы ненадолго расстанемся: скоро мы будем, обнявшись, Вместе гулять по садам Елисейским, и, с новою тенью Встретясь, мы спросим: «Что на земле? всё так ли, как прежде? Други так ли там любят, как в старые годы любили?» Что же услышим в ответ: по-старому родина наша С новой весною цветет и под осень плодами пестреет, Но друзей уже нет, подобных бывалым; нередко Слушал я, старцы, за полною чашей веселые речи: «Это вино дорогое!- Его молодое хвалили Славные други, Дамет с Палемоном; прошли, пролетели Те времена! хоть ищи, не найдешь здесь людей, им подобных, Славных и дружбой, и даром чудесным испытывать вина».
Дифирамб
Антон Антонович Дельвиг
Други, пусть года несутся, О годах не нам тужить! Не всегда и грозди вьются! Так скорей и пить, и жить! Громкий смех над докторами! При плесканьи полных чаш Верьте мне, Игея с нами, Сам Лиэй целитель наш! Светлый Мозель восхищенье Изливает в нашу кровь! Пейте ж с ним вы мук забвенье И болтливую любовь. Выпили? Еще! Веселье Пышет розой по щекам, И беспечное похмелье Уж манит Эрота к нам.
Эпилог (Любви моей напевы)
Антон Антонович Дельвиг
Так певал без принужденья, Как на ветке соловей, Я живые впечатленья Полной юности моей. Счастлив другом, милой девы Всё искал душою я. И любви моей напевы Долго кликали тебя.
Вдохновение
Антон Антонович Дельвиг
Не часто к нам слетает вдохновенье, И краткий миг в душе оно горит; Но этот миг любимец муз ценит, Как мученик с землею разлученье. В друзьях обман, в любви разуверенье И яд во всем, чем сердце дорожит, Забыты им: восторженный пиит Уж прочитал свое предназначенье. И презренный, гонимый от людей, Блуждающий один под небесами, Он говорит с грядущими веками; Он ставит честь превыше всех частей, Он клевете мстит славою своей И делится бессмертием с богами.
Элегия
Антон Антонович Дельвиг
Когда, душа, просилась ты Погибнуть иль любить, Когда желанья и мечты К тебе теснились жить, Когда еще я не пил слёз Из чаши бытия, — Зачем тогда, в венке из роз, К теням не отбыл я! Зачем вы начертались так На памяти моей, Единый молодости знак, Вы, песни прошлых дней! Я горько долы и леса И милый взгляд забыл, — Зачем же ваши голоса Мне слух мой сохранил! Не возвратите счастья мне, Хоть дышит в вас оно! С ним в промелькнувшей старине Простился я давно. Не нарушайте ж, я молю, Вы сна души моей И слова страшного «люблю» Не повторяйте ей!
Четыре возраста фантазии
Антон Антонович Дельвиг
Вместе с няней фантазия тешит игрушкой младенцев, Даже во сне их уста сладкой улыбкой живит; Вместе с любовницей юношу мучит, маня непрестанно В лучший и лучший мир, новой и новой красой; Мужа степенного лавром иль веткой дубовой прельщает, Бедному ж старцу она тщетным ничем не блестит! Нет! на земле опустевшей кажет печальную урну С прахом потерянных благ, с надписью: в небе найдёшь.
Тихая жизнь
Антон Антонович Дельвиг
Блажен, кто за рубеж наследственных полей Ногою не шагнет, мечтой не унесется; Кто с доброй совестью и с милою своей Как весело заснет, так весело проснется; Кто молоко от стад, хлеб с нивы золотой И мягкую волну с своих овец сбирает, И для кого свой дуб в огне горит зимой, И сон прохладою в день летний навевает. Спокойно целый век проводит он в трудах, Полета быстрого часов не примечая, И смерть к нему придет с улыбкой на устах, Как лучших, новых дней пророчица благая. Так жизнь и Дельвигу тихонько провести. Умру — и скоро все забудут о поэте! Что нужды? Я блажен, я мог себе найти В безвестности покой и счастие в Лилете!
Фани
Антон Антонович Дельвиг
Мне ль под оковами Гимена Все видеть то же и одно? Мое блаженство — перемена, Я дев меняю, как вино. Темира, Дафна и Лилета Давно, как сон, забыты мной, И их для памяти поэта Хранит лишь стих удачный мой. Чем с девой робкой и стыдливой Случайно быть наедине, Дрожать и миг любви счастливой Ловить в ее притворном сне — Не слаще ли прелестной Фани Послушным быть учеником, Платить любви беспечно дани И оживлять восторги сном?
В альбом Б
Антон Антонович Дельвиг
У нас, у небольших певцов, Рука и сердце в вечной ссоре: Одно тебе, без лишних слов, Давно бы несколько стихов Сердечных молвило, на горе Моих воинственных врагов; Другая ж лето всё чертила В стихах тяжелых вялый вздор, А между тем и воды с гор И из чернильницы чернила Рок увлекал с толпой часов. О, твой альбом-очарователь! С ним замечтаться я готов. В теченьи стольких вечеров Он, как старинный мой приятель, Мне о былом воспоминал! С ним о тебе я толковал, Его любезный обладатель! И на листках его встречал Черты людей, тобой любимых И у меня в душе хранимых По доброте, по ласкам их И образованному чувству К свободно-сладкому искусству Сестёр бессмертно-молодых.
Твой друг ушел
Антон Антонович Дельвиг
Твой друг ушел, презрев земные дни, Но ты его, он молит, вспомяни. С одним тобой он сердцем говорил, И ты один его не отравил. Он не познал науки чудной жить: Всех обнимать, всех тешить и хвалить, Чтоб каждого удобней подстеречь И в грудь ловчей воткнуть холодный меч. Но он не мог людей и пренебречь: Меж ними ты, старик отец и мать.
Слёзы любви
Антон Антонович Дельвиг
Сладкие слёзы первой любви, как росы, вы иссохли! — Нет! на бессмертных цветах в светлом раю мы блестим!
Сонет о любви
Антон Антонович Дельвиг
Я плыл один с прекрасною в гондоле, Я не сводил с нее моих очей; Я говорил в раздумье сладком с ней Лишь о любви, лишь о моей неволе. Брега цвели, пестрело жатвой поле, С лугов бежал лепечущий ручей, Все нежилось.- Почто ж в душе моей Не радости, унынья было боле? Что мне шептал ревнивый сердца глас? Чего еще душе моей страшиться? Иль всем моим надеждам не свершиться? Иль и любовь польстила мне на час? И мой удел, не осушая глаз, Как сей поток, с роптанием сокрыться?