Гений-хранитель
Грустный душою и сердцем больной, я на одр мой недавно Кинулся, плакать хотел — не мог и роптал на бессмертных. Все испытанья, все муки, меня повстречавшие в жизни, Снова, казалось, и вместе на душу тяжелые пали. Я утомился, и сон в меня усыпленье пролил: Вижу — лежу я на камне, покрытый весь ранами, цепи Руки мои бременят, надо мною стоит и рыдает Юноша светлый, крылатый — созданье творящего Зевса. «Бедный товарищ, терпенье!» — он молвил мне. (Сладость внезапно В грудь мою полилась, и я жадно стал дивного слушать) «Я твой гений-хранитель! вижу улыбку укора, Вижу болезненный взгляд твой, страдалец невинный, и плачу. Боги позволили мне в сновиденьи предутреннем ныне Горе с тобой разделить и их оправдать пред тобою. Любят смертных они, и уж радость по воле их ждет вас С мрачной ладьи принять и вести в обитель награды. Но доколе вы здесь, вы игралище мощного рока; Властный, законы ужастные пишет он паркам суровым. Эрмий со мною (тебя еще не было) послан был Зевсом Миг возвестить, когда им впрясть нить своей жизни. Вняли веленью они и к делу руки простерли. Я подошел к ним, каждую собственным именем н’азвал, Низко главу наклонил и молил, всех вместе и розно, Ровно нить сию прясть иль в начале ее перерезать. Нет! И просьбы и слезы были напрасны! Дико Песню запели они и в перстах вретено закружилось».
Похожие по настроению
К Дельвигу
Александр Сергеевич Пушкин
Послушай, муз невинных Лукавый духовник: Жилец полей пустынных, Поэтов грешный лик Умножил я собою, И я главой поник Пред милою мечтою; Мой дядюшка-поэт На то мне дал совет И с музами сосватал. Сначала я шалил, Шутя стихи кроил, А там их напечатал, И вот теперь я брат Бестолкову пустому, Тому, сему, другому, Да я ж и виноват! Спасибо за посланье — Но что мне пользы в том? На грешника потом Ведь станут в посмеянье Указывать перстом! Изменник! с Аполлоном Ты, видно, заодно; А мне прослыть Прадоном Отныне суждено. Везде беды застану! Увы мне, метроману, Куда сокроюсь я? Предатели-друзья Невинное творенье Украдкой в город шлют И плод уединенья Тисненью предают,— Бумагу убивают! Поэта окружают С улыбкой остряки. «Ах, сударь! мне сказали, Вы пишите стишки; Увидеть их нельзя ли? Вы в них изображали, Конечно, ручейки, Конечно, василечек, Иль тихий ветерочек, И рощи, и цветки...» О Дельвиг! начертали Мне музы мой удел; Но ты ль мои печали Умножить захотел? В объятиях Морфея Беспечный дух лелея, Еще хоть год один Позволь мне полениться И негой насладиться,— Я, право, неги сын! А там, хоть нет охоты, Но придут уж заботы Со всех ко мне сторон: И буду принужден С журналами сражаться, С газетой торговаться, С Графовым восхищаться... Помилуй, Аполлон!
Страдай, прискорбный дух
Александр Петрович Сумароков
Страдай, прискорбный дух! Терзайся, грудь моя! Несчастливее всех людей на свете я! Я счастья пышного сыскать себе не льстился И от рождения о нем не суетился; Спокойствием души одним себе ласкал: Не злата, не сребра, но муз одних искал. Без провождения я к музам пробивался И сквозь дремучий лес к Парнасу прорывался. Преодолел я труд, увидел Геликон; Как рай, моим очам вообразился он. Эдемским звал его я светлым вертоградом, А днесь тебя зову, Парнас, я мрачным адом; Ты мука фурий мне, не муз ты мне игра. О бедоносная, противная гора, Подпора моея немилосердой части, Источник и вина всея моей напасти, Плачевный вид очам и сердцу моему, Нанесший горести бесчисленны ему! Несчастен был тот день, несчастнейша минута, Когда по строгости и гневу рока люта, Польстив утехою и славою себе, Ногою в первый раз коснулся я тебе. Крылатый мне там конь был несколько упорен, Но после стал Пегас обуздан и покорен. Эрата перва мне воспламенила кровь, Я пел заразы глаз и нежную любовь; Прелестны взоры мне сей пламень умножали, Мой взор ко взорам сим, стихи ко мне бежали. Стал пети я потом потоки, берега, Стада и пастухов, и чистые луга. Ко Мельпомене я впоследок обратился И, взяв у ней кинжал, к теятру я пустился. И, музу лучшую, к несчастью, полюбя, Я сей, увы! я сей кинжал вонжу в себя, И окончаю жизнь я прежнею забавой, Довольствуясь одной предбудущею славой, Которой слышати не буду никогда. Прожив на свете век, я сетую всегда, Когда лишился я прекрасной Мельпомены И стихотворства стал искати перемены, Де-Лафонтен, Эсоп в уме мне были вид. Простите вы, Расин, Софокл и Еврипид; Пускай, Расин, твоя Монима жалко стонет, Уж нежная любовь ея меня не тронет. Орестова сестра пусть варвара клянет, Движения, Софокл, во мне нимало нет. С супругом, плача, пусть прощается Альцеста, Не сыщешь, Еврипид, в моем ты сердце места, Аристофан и Плавт, Терентий, Молиер, Любимцы Талии и комиков пример, Едва увидели меня в парнасском цвете, Но всё уж для меня кончается на свете. Не буду драм писать, не буду притчей плесть, И на Парнасе мне противно всё, что есть. Не буду я писать! Но — о несчастна доля! Во предприятии моя ли этом воля? Против хотения мя музы привлекут, И мне решение другое изрекут. Хочу оставить муз и с музами прощаюсь, Прощуся с музами и к музам возвращаюсь: Любовницею так любовник раздражен, Который многи дни был ею заражен, Который покидать навек ее печется И в самый оный час всем сердцем к ней влечется. Превредоносна мне, о музы, ваша власть! О бесполезная и пагубная страсть, Которая стихи писать меня учила! Спокойство от меня ты вечно отлучила, Но пусть мои стихи презренье мне несут, И музы кровь мою, как фурии, сосут, Пускай похвалятся надуты оды громки, А мне хвалу сплетет Европа и потомки.
Дельвигу
Евгений Абрамович Боратынский
Дай руку мне, товарищ добрый мой, Путем одним пойдем до двери гроба, И тщетно нам за грозною бедой Беду грозней пошлет судьбины злоба. Ты помнишь ли, в какой печальный срок Впервые ты узнал мой уголок? Ты помнишь ли, с какой судьбой суровой Боролся я, почти лишенный сил? Я погибал — ты дух мой оживил Надеждою возвышенной и новой. Ты ввел меня в семейство добрых муз; Деля досуг меж ими и тобою, Я ль чувствовал ее свинцовый груз И перед ней унизился душою? Ты сам порой глубокую печаль В душе носил, но что? не мне ли вверить Спешил ее? И дружба не всегда ль Хоть несколько могла ее умерить? Забытые фортуною слепой, Мы ей назло друг в друге всё имели И, дружества твердя обет святой, Бестрепетно в глаза судьбе глядели. О! верь мне в том: чем жребий ни грозит, Упорствуя в старинной неприязни, Душа моя не ведает боязни, Души моей ничто не изменит! Так, милый друг! позволят ли мне боги Ярмо забот сложить когда-нибудь И весело на светлый мир взглянуть, По-прежнему ль ко мне пребудут строги, Всегда я твой. Судьей души моей Ты должен быть и в вёдро и в ненастье, Удвоишь ты моих счастливых дней Неполное без разделенья счастье; В дни бедствия я знаю, где найти Участие в судьбе своей тяжелой; Чего ж робеть на жизненном пути? Иду вперед с надеждою веселой. Еще позволь желание одно Мне произнесть: молюся я судьбине, Чтоб для тебя я стал хотя отныне, Чем для меня ты стал уже давно.
Любителю художеств
Гавриил Романович Державин
Сойди, любезная Эрата! С горы зеленой, двухолмистой, В одежде белой, серебристой, Украшенна венцом и поясом из злата, С твоею арфой сладкогласной!Сойди, утех собор, И брось к нам нежно-страстный С улыбкою твой взор; И царствуй вечно в доме сем На берегах Невы прекрасных! Любителю наук изящных Мы песнь с тобою воспоем.«Небеса, внемлите Чистый сердца жар И с высот пошлите Песен сладкий дар. О! мольба прилежна, Как роса, взнесись: К нам ты, муза нежна, Как зефир спустись!»Как легкая серна Из дола в дол, с холма на холм Перебегает; Как белый голубок, она То вниз, то вверх под облачком Перелетает;С небесных светлых гор дорогу голубую Ко мне в минуту перешла И арфу золотую С собою принесла; Резвилась вкруг меня, ласкалася, смотрела И, будто ветерочек, села На лоне у меня. Тут вдруг, веселый вид на важный пременя Небесным жаром воспылала, На арфе заиграла. Ее бело-румяны персты По звучным бегают струнам; Взор черно-огненный, отверстый, Как молния вослед громам, Блистает, жжет и поражает Всю внутренность души моей; Томит, мертвит и оживляет Меня приятностью своей.«Боги взор свой отвращают От нелюбящего муз, Фурии ему влагают В сердце черство грубый вкус. Жажду злата и сребра. Враг он общего добра! Ни слеза вдовиц не тронет, Ни сирот несчастных стон; Пусть в крови вселенна тонет. Был бы счастлив только он; Больше б собрал серебра. Враг он общего добра! Напротив того, взирают Боги на любимца муз, Сердце нежное влагают И изящный нежный вкус; Всем душа его щедра. Друг он общего добра! Отирает токи слезны, Унимает скорбный стон; Сиротам отец любезный, Покровитель музам он; Всем душа его щедра. Друг он общего добра!» О день! о день благоприятный! Несутся ветром голоса, Курятся крины ароматны, Склонились долу небеса; Лазурны тучи, краезлаты, Блистающи рубином сквозь, Как испещренный флот богатый, Стремятся по эфиру вкось; И, плавая туда, Сюда, Спускаются пред нами. На них сидит небесных муз собор, Вкруг гениев крылатых хор, — Летят, вслед тянутся цепями, Как бы весной Разноперистых птичек рой Вьет воздух за собою Кристальною струею, И провождает к нам дев горних красный лик! Я слышу вдалеке там резкий трубный рык; Там бубнов гром, Там стон Валторн Созвучно в воздух ударяет; Там глас свирелей И звонких трелей Сквозь их изредка пробегает, Как соловьиный свист сквозь шум падущих вод. От звука разных голосов, Встречающих полубогов На землю сход, По рощам эхо как хохочет, По мрачным горным дебрям ропчет, И гул глухой в глуши гудет. Я слышу, сонм небесных дев поет: *«Науки смертных просвещают. Питают, облегчают труд; Художествы их украшают И к вечной славе их ведут. Благополучны те народы, Которы красотам природы Искусством могут подражать. Как пчелы мед с цветов сбирать. Блажен тот муж, блажен стократно, Кто покровительствует им! Вознаградят его обратно Они бессмертием своим».* Наполнил грудь восторг священный, Благоговейный обнял страх, Приятный ужас потаенный Течет во всех моих костях; В веселье сердце утопает, Как будто бога ощущает, Присутствующего со мной! Я вижу, вижу Аполлона В тот миг, как он сразил Тифона Божественной своей стрелой: Зубчата молния сверкает, Звенит в руке священный лук; Ужасная змия зияет И вмиг свой испущает дух, Чешуйчатым хвостом песок перегребая И черну кровь ручьем из раны испуская. Я зрю сие — и вмиг себе представить мог, Что так невежество сражает света бог. Полк бледных теней окружает И ужасает дух того, Кто кровью руки умывает Для властолюбья своего; И черный змей то сердце гложет, В ком зависть, злость и лесть живет И кто своим добром жить может, Но для богатства мзду берет. Порок спокоен не бывает; Нрав варварский его мятет, Наук, художеств не ласкает, И света свет ему не льет. Как зверь, он ищет места темна; Как змей, он, ползая, шипит; Душа, коварством напоенна, Глазами прямо не глядит. *«Черные мраки. Злые призраки Ужасных страстей! Бегите из града, Сокройтесь в дно ада От наших вы дней! Света перуны, Лирные струны, Минервин эгид! Сыпьте в злость стрелы, Брань за пределы От нас да бежит!»* Как солнце гонит нощи мрак И от его червлена злата Румянится природы зрак, Весело-резвая Эрата! Ты ходишь по лугам зеленым И рвешь тогда себе цветы, Свободным духом, восхищенным. Поёшь свои утехи ты; Вослед тебе забав собор, Певиц приятных хор, Наяды пляшут и фауны; Составь же ты, прелестно божество! И нам теперя торжество, Да сладкогласной лиры струны, Твоею движимы рукой, Манят нас к пляскам пред тобой. *«Радостно, весело в день сей Вместе сбирайтеся, други! Бросьте свои недосуги. Скачите, пляшите смелей: Бейте в ладоши руками, Щелкайте громко перстами, Черны глаза поводите, Станом вы всем говорите; Фертиком руки вы в боки, Делайте легкие скоки; Чобот о чобот стучите, С наступъю смелой свищите, Молвьте спасибо душею Мужу тому, что снисходит Лаской, любовью своею, Всем нам веселье находит. Здравствуй же, муз днесь любитель! Здравствуй, их всех покровитель!»*
Байрон в Колизее
Иван Козлов
О время, мертвых украшатель, Целитель страждущих сердец, Развалинам красот податель, — Прямой, единственный мудрец! Решает суд твой неизбежный Неправый толк судей мирских. Лишь ты порукою надежной Всех тайных чувств сердец людских, Любви и верности, тобою Я свету истину явлю, Тебя и взором и душою, О время-мститель! я молю.В развалинах, где ты священный Для жертв себе воздвигло храм, Младой, но горем сокрушенный, Твоею жертвою — я сам. Не внемли, если, быв счастливым, Надменность знал; но если я Лишь против злобы горделивым, И ей не погубить меня, — Тогда в судьбе моей ужасной, Не дай, не дай свинцу лежать На сердце у меня напрасно! Иль также им не горевать?..О Немезида! чьи скрижали Хранят злодейства, в чьих весах Века измены не видали, Чье царство здесь внушало страх; О ты, которая с змеями Из ада фурий созвала И, строго суд творя над нами, Ореста мукам предала! Восстань опять из бездны вечной! Явись, правдива и грозна! Явись! услышь мой вопль сердечный! Восстать ты можешь — и должна.Быть может, что моей виною Удар мне данный заслужен; И если б он другой рукою, Мечом был праведным свершен, — То пусть бы кровь моя хлестала!.. Теперь я гибнуть ей не дам. Молю, чтоб на злодеев пала Та месть, которую я сам Оставил из любви!.. Ни слова О том теперь, — но ты отмстишь! Я сплю, но ты уже готова, Уж ты восстала — ты не спишь!И вопль летит не от стесненья, — И я не ужасаюсь бед; Где тот, кто зрел мои волненья Иль на челе тревоги след? Но я хочу, и стих мой смеет — Нести потомству правды глас; Умру, но ветер не развеет Мои слова. Настанет час!.. Стихов пророческих он скажет Весь тайный смысл, — и от него На голове виновных ляжет Гора проклятья моего!Тому проклятью — быть прощеньем! Внимай мне, родина моя! О небо! ведай, как мученьем Душа истерзана моя! Неправды омрачен туманом, Лишен надежд, убит тоской; И жизни жизнь была обманом Разлучена, увы, со мной! И только тем от злой судьбины Не вовсе сокрушился я, Что не из той презренной глины, Как те, кто в думе у меня.Обиду, низкие измены, Злословья громкий; дерзкий вой, И яд его шумящей лены, И лютость подлости немой Изведал я; я слышал ропот Невежд, и ложный толк людей, Змеиный лицемерия шепот, Лукавство ябедных речей; Я видел, как уловка злая Готова вздохом очернить И как, плечами пожимая, Молчаньем хочет уязвить.Но что ж? я жил, и жил недаром! От горя может дух страдать, И кровь кипеть не прежним жаром, И разум силу потерять, — Но овладею я страданьем! Настанет время! надо мной, С последним сердца трепетаньем, Возникнет голос неземной, И томный звук осиротелый Разбитой лиры тихо вновь В труди, теперь -окаменелой, Пробудит совесть и любовь!
Смерть
Михаил Юрьевич Лермонтов
Оборвана цепь жизни молодой, Окончен путь, бил час, пора домой, Пора туда, где будущего нет, Ни прошлого, ни вечности, ни лет; Где нет ни ожиданий, ни страстей, Ни горьких слёз, ни славы, ни честей; Где вспоминанье спит глубоким сном И сердце в тесном доме гробовом Не чувствует, что червь его грызёт. Пора. Устал я от земных забот. Ужель бездушных удовольствий шум, Ужели пытки бесполезных дум, Ужель самолюбивая толпа, Которая от мудрости глупа, Ужели дев коварная любовь Прельстят меня перед кончиной вновь? Ужели захочу я жить опять, Чтобы душой по-прежнему страдать И столько же любить? Всесильный бог, Ты знал: я долее терпеть не мог. Пускай меня обхватит целый ад, Пусть буду мучиться, я рад, я рад, Хотя бы вдвое против прошлых дней, Но только дальше, дальше от людей.
Много в жизни моей я трудов испытал
Николай Степанович Гумилев
Много в жизни моей я трудов испытал, Много вынес и тяжких мучений, Но меня от отчаянья часто спасал Благодатный, таинственный гений. Я не раз в упоеньи великой борьбы Побеждаем был вражеской силой, И не раз под напором жестокой судьбы Находился у края могилы. Но отчаянья не было в сердце моем И надежда мне силы давала. И я бодро стремился на битву с врагом, На борьбу против злого начала. А теперь я измучен тяжелой борьбой, Безмятежно свой век доживаю, Но меня тяготит мой позорный покой, И по битве я часто вздыхаю. Чудный гений надежды давно отлетел, Отлетели и светлые грезы, И осталися трусости жалкой в удел Малодушно-холодные слезы.
К добродетели
Николай Михайлович Карамзин
О ты, которая была В глазах моих всегда прелестна, Душе моей всегда мила И сердцу с юности известна! Вхожу в святилище твое; Объемлю, чувством вдохновенный, Твой жертвенник уединенный! Одно усердие мое Дает мне право не чуждаться Твоих священных алтарей И в пламенной душе моей Твоим блаженством наслаждаться! Нет дел моих перед тобой! Не сыпал злата я на бедных: Мне злата не дано судьбой; Но глаз заплаканных, лиц бледных Не мог без грусти замечать; Дружился в сердце с угнетенным И жалобам его священным Любил с прискорбием внимать; Любил суды правдивы рока, Невинных, добрых торжество. «Есть гроб, бессмертье, божество!» — Я мыслил, видя троп порока. Нет, нет! я не был ослеплен Сим блеском, сколь он ни прекрасен! Дракон на время усыплен, Но самый сон его ужасен. Злодей на Этне строит дом, И пепел под его ногами; Там лава устлана цветами И в тишине таится гром. Пусть он не знает угрызенья! Он недостоин знать его. Бесчувственность есть ад того, Кто зло творит без сожаленья. Нет, в мыслях я не унижал Твоих страдальцев, Добродетель: Жалеть об них я не дерзал! В оковах раб, в венце владетель Равно здесь счастливы тобой. Твоею силой укрепленный, На место казни возведенный, Достоин зависти герой: У ног его лежит вселенна! Он нам оставит тленный прах, Но дух его на небесах — Душа сама собой блаженна. Когда мир целый трепетал, Волнуемый страстями злыми, — Мой взор знамен твоих искал: Я сердцем следовал за ними! Творил обеты… слезы лил От радости и скорби тайной… Кто в век чудесный, чрезвычайный Призраком не обманут был? Когда ж людей невинных кровью Земля дымиться начала, Мне свет казался адом зла… Свободу я считал любовью!.. Во время революции. Я был игралищем страстей, Родясь с чувствительной душою: Их огнь пылал в груди моей; Но сердце с милою мечтою Всегда сливало образ твой. Прости!.. Ах! лета заблуждений Текут стезею огорчений; Нам страшен в младости покой И тернием любезны розы!.. Я жертвой, не тираном был И в нежных горестях любил Свои, а не чужие слезы! Не совестью, одной тоской Я в жизни более терзался; Виновный только пред собой, Сквозь слезы часто улыбался! Когда же, сердцем увлечен, Не помнил я, в восторгах страсти, Твоей, о Добродетель! власти И, блеском счастья ослеплен, Спешил за ним на путь неправый, — Я был загадкой для себя: Как можно столь любить тебя И нарушать твои уставы! Преплыв обширный океан Чрез многие пучины, мели, Собрав богатства дальних стран, Пловец стремится к верной дели, К своим отеческим брегам, И взор его нетерпеливый Уже открыл сей край счастливый; Он мыслит радостно: «Я там!..» Вдруг буря в ужас всё приводит — Корабль скрывается в волнах! Пловец не гибнет — но в слезах Он нищим на берег выходит! Вот жребий мой!.. Ах! я мечтал О тихой пристани, покое; Но буря и свирепый вал Сокрыли счастие златое! Пристанища в сем мире нет, И нас с последнею волною, В земле под гробовой доскою, К себе червь кровоглавый ждет!.. Блажен, кто не был здесь свидетель Погибели своих друзей, Или в несчастьях жизни сей Тобой утешен, Добродетель!.. Смотрю на небо: там цветы В прелестных радугах играют; Златые, яркие черты Одна другую пресекают И вдруг, в пространствах высоты, Сливаются с ночным мерцаньем… Не можно ль с северным сияньем Сравнять сей жизни красоты?.. Оно угасло — но блистает Еще Полярная звезда, Так Добродетель никогда Во мраке нас не оставляет!.. Остаток радостей земных, Дочь милую, кропя слезами, В восторге нежных чувств моих К тебе дрожащими руками Подъемлю и молю: будь ей И горем здесь и утешеньем, Без счастья верным наслажденьем! В последний час судьбы моей Ее ко груди прижимая, Да обниму я в ней тебя! Да гасну, вас равно любя, И милой милую вручая!
Как каторжник влачит оковы за собой
Семен Надсон
Как каторжник влачит оковы за собой, Так всюду я влачу среди моих скитаний Весь ад моей души, весь мрак пережитой, И страх грядущего, и боль воспоминаний… Бывают дни, когда я жалок сам себе: Так я беспомощен, так робок я, страдая, Так мало сил во мне в лицо моей судьбе Взглянуть без ужаса, очей не опуская… Не за себя скорблю под жизненной грозой: Не я один погиб, не находя исхода; Скорблю, что я не мог всей страстью, всей душой Служить тебе, печаль родимого народа! Скорблю, что слабых сил беречь я не умел, Что, полон святостью заветного стремленья, Я не раздумывал, я не жил,- а горел, Богатствами души соря без сожаленья; И в дни, когда моя родная сторона Полна уныния, смятенья и испуга,— Чтоб в песне вылиться, душа моя должна Красть редкие часы у жадного недуга. И больно мне, что жизнь бесцельно догорит, Что посреди бойцов — я не боец суровый, А только стонущий, усталый инвалид, Смотрящий с завистью на их венец терновый…
Прометей
Владимир Бенедиктов
Стянут цепию железной, Кто с бессмертьем на челе Над разинутою бездной Пригвожден к крутой скале? То Юпитером казнимый С похитительного дня — Прометей неукротимый, Тать небесного огня! Цепь из кузницы Вулкана В члены мощного титана Вгрызлась, резкое кольцо Сводит выгнутые руки, С выраженьем гордой муки Опрокинуто лицо; Тело сдавленное ноет Под железной полосой, Горный ветер дерзко роет Кудри, взмытые росой; И страдальца вид ужасен, Он в томленье изнемог, Но и в муке он прекрасен, И в оковах — всё он бог! Всё он твердо к небу взводит Силу взора своего, И стенанья не исходит Из поблеклых уст его. Вдруг — откуда так приветно Что-то веет? — Чуть заметно Крыл движенье, легкий шум, Уст незримых легкий шепот Прерывает тайный ропот Прометея мрачных дум. Это — группа нимф воздушных, Сердца голосу послушных Дев лазурной стороны, Из пределов жизни сладкой В область дольних мук украдкой — Низлетела с вышины, — И страдалец легче дышит, Взор отрадою горит. ‘Успокойся! — вдруг он слышит, Точно воздух говорит. — Успокойся — и смиреньем Гнев Юпитера смири! Бедный узник! Говори, Поделись твоим мученьем С нами, вольными, — за что Ты наказан, как никто Из бессмертных не наказан? Ты узлом железным связан И прикован на земле К этой сумрачной скале’. ‘Вам доступно состраданье, — Начал он, — внимайте ж мне И мое повествованье Скройте сердца в глубине! Меж богами, в их совете, Раз Юпитер объявил, Что весь род людской на свете Истребить он рассудил. ‘Род, подобный насекомым! Люди! — рек он. — Жалкий род! Я вас молнией и громом Разражу с моих высот. Недостойные творенья! Не заметно в вас стремленья К светлой области небес, Нет в вас выспреннего чувства, Вас не двигают искусства, Весь ваш мир — дремучий лес’. Молча сонм богов безгласных, Громоносному подвластных, Сим словам его внимал, Все склонились — я восстал. О, как гневно, как сурово Он взглянул на мой порыв! Он умолк, я начал слово: ‘Грозный! ты несправедлив. Страшный замысл твой — обида Правосудью твоему? — Ты ли будешь враг ему? Грозный! Мать моя — Фемида Мне вложила в плоть и кровь К правосудию любовь. Где же жить оно посмеет, Где же место для него, Если правда онемеет У престола твоего? Насекомому подобен Смертный в свой короткий век, Но и к творчеству способен Этот бренный человек. Вспомни мира малолетство! Силы спят еще в зерне. Погоди! Найдется средство — И воздействуют оне’. Я сказал. Он стал ворочать Стрелы рдяные в руках! Гнев висел в его бровях, ‘Я готов мой гром отсрочить!’ — Возгласил он — и восстал. Гром отсрочен. Льется время. Как спасти людское племя? Непрерывно я искал. Чем в суровой их отчизне Двигнуть смертных к высшей жизни? И загадка для меня Разрешилась: дать огня! Дать огня им — крошку света — Искру в пепле и золе — И воспрянет, разогрета, Жизнь иная на земле. В дольнем прахе, в дольнем хламе Искра та гореть пойдет, И торжественное пламя Небо заревом зальет. Я размыслил — и насытил Горней пищей дольний мир, — Искру с неба я похитил, И промчал через эфир, Скрыв ее в коре древесной, И на землю опустил, И, раздув огонь небесный, Смертных небом угостил. Я достиг желанной цели: Искра миром принята — И искусства закипели, Застучали молота; Застонал металл упорный И, оставив мрак затворный, Где от века он лежал, Чуя огнь, из жилы горной Рдяной кровью побежал. Как на тайну чародея, Смертный кинулся смотреть, Как железо гнется, рдея, И волнами хлещет медь. Взвыли горны кузниц мира, Плуг поля просек браздой, В дикий лес пошла секира, Взвизгнул камень под пилой; Камень в храмы сгромоздился, Мрамор с бронзой обручился, И, паря над темным дном, В море вдался волнорезом Лес, прохваченный железом, Окрыленный полотном. Лир серебряные струны Гимн воспели небесам, И в восторге стали юны Старцы, вняв их голосам. Вот за что я на терзанье Пригвожден к скале земной! Эти цепи — наказанье За высокий подвиг мой. Мне предведенье внушало, Что меня постигнет казнь, Но меня не удержала Мук предвиденных боязнь, И с Юпитерова свода Жребий мой меня послал, Чтоб для блага смертных рода Я, бессмертный, пострадал’. Полный муки непрерывной, Так вещал страдалец дивный, И, внимая речи той, Нимфы легкие на воле Об его злосчастной доле Нежной плакали душой И, на язвы Прометея, Как прохладным ветерком, Свежих уст дыханьем вея, Целовали их тайком.
Другие стихи этого автора
Всего: 178Друзьям
Антон Антонович Дельвиг
Вечер осенний сходил на Аркадию. — Юноши, старцы, Резвые дети и девы прекрасные, с раннего утра Жавшие сок виноградный из гроздий златых, благовонных, Все собралися вокруг двух старцев, друзей знаменитых. Славны вы были, друзья Палемон и Дамет! счастливцы! Знали про вас и в Сицилии дальней, средь моря цветущей; Там, на пастушьих боях хорошо искусившийся в песнях, Часто противников дерзких сражал неответным вопросом: Кто Палемона с Даметом славнее по дружбе примерной? Кто их славнее по чудному дару испытывать вина? Так и теперь перед ними, под тенью ветвистых платанов, В чашах резных и глубоких вино молодое стояло, Брали они по порядку каждую чашу — и молча К свету смотрели на цвет, обоняли и думали долго, Пили, и суд непреложный вместе вину изрекали: Это пить молодое, а это на долгие годы Впрок положить, чтобы внуки, когда соизволит Кронион Век их счастливо продлить, под старость, за трапезой шумной Пивши, хвалилися им, рассказам пришельца внимая. Только ж над винами суд два старца, два друга скончали, Вакх, языков разрешитель, сидел уж близ них и, незримый, К дружеской тихой беседе настроил седого Дамета: «Друг Палемон,- с улыбкою старец промолвил,- дай руку! Вспомни, старик, еще я говаривал, юношей бывши: Здесь проходчиво всё, одна не проходчива дружба! Что же, слово мое не сбылось ли? как думаешь, милый? Что, кроме дружбы, в душе сохранил ты? — но я не жалею, Вот Геркулес! не жалею о том, что прошло; твоей дружбой Сердце довольно вполне, и веду я не к этому слово. Нет, но хочу я — кто знает?- мы стары! хочу я, быть может Ныне впоследнее, всё рассказать, что от самого детства В сердце ношу, о чем много говаривал, небо за что я Рано и поздно молил, Палемон, о чем буду с тобою Часто беседовать даже за Стиксом и Летой туманной. Как мне счастливым не быть, Палемона другом имея? Матери наши, как мы, друг друга с детства любили, Вместе познали любовь к двум юношам милым и дружным, Вместе плоды понесли Гименея; друг другу, младые, Новые тайны вверяя, священный обет положили: Если боги мольбы их услышат, пошлют одной дочерь, Сына другой, то сердца их, невинных, невинной любовью Крепко связать и молить Гименея и бога Эрота, Да уподобят их жизнь двум источникам, вместе текущим, Иль виноградной лозе и сошке прямой и высокой. Верной опорою служит одна, украшеньем другая; Если ж две дочери или два сына родятся, весь пламень Дружбы своей перелить в их младые, невинные души. Мы родилися: нами матери часто менялись, Каждая сына другой сладкомлечною грудью питала; Впили мы дружбу, и первое, что лишь запомнил я,- ты был; С первым чувством во мне развилася любовь к Палемону. Выросли мы — и в жизни много опытов тяжких Боги на нас посылали, мы дружбою всё усладили. Скор и пылок я смолоду был, меня всё поражало, Всё увлекало; ты кроток, тих и с терпеньем чудесным, Свойственным только богам, милосердым к Япетовым детям. Часто тебя оскорблял я,- смиренно сносил ты, мне даже, Мне не давая заметить, что я поразил твое сердце. Помню, как ныне, прощенья просил я и плакал, ты ж, друг мой, Вдвое рыдал моего, и, крепко меня обнимая, Ты виноватым казался, не я.- Вот каков ты душою! Ежели все меня любят, любят меня по тебе же: Ты сокрывал мои слабости; малое доброе дело Ты выставлял и хвалил; ты был всё для меня, и с тобою Долгая жизнь пролетела, как вечер веселый в рассказах. Счастлив я был! не боюсь умереть! предчувствует сердце — Мы ненадолго расстанемся: скоро мы будем, обнявшись, Вместе гулять по садам Елисейским, и, с новою тенью Встретясь, мы спросим: «Что на земле? всё так ли, как прежде? Други так ли там любят, как в старые годы любили?» Что же услышим в ответ: по-старому родина наша С новой весною цветет и под осень плодами пестреет, Но друзей уже нет, подобных бывалым; нередко Слушал я, старцы, за полною чашей веселые речи: «Это вино дорогое!- Его молодое хвалили Славные други, Дамет с Палемоном; прошли, пролетели Те времена! хоть ищи, не найдешь здесь людей, им подобных, Славных и дружбой, и даром чудесным испытывать вина».
Дифирамб
Антон Антонович Дельвиг
Други, пусть года несутся, О годах не нам тужить! Не всегда и грозди вьются! Так скорей и пить, и жить! Громкий смех над докторами! При плесканьи полных чаш Верьте мне, Игея с нами, Сам Лиэй целитель наш! Светлый Мозель восхищенье Изливает в нашу кровь! Пейте ж с ним вы мук забвенье И болтливую любовь. Выпили? Еще! Веселье Пышет розой по щекам, И беспечное похмелье Уж манит Эрота к нам.
Эпилог (Любви моей напевы)
Антон Антонович Дельвиг
Так певал без принужденья, Как на ветке соловей, Я живые впечатленья Полной юности моей. Счастлив другом, милой девы Всё искал душою я. И любви моей напевы Долго кликали тебя.
Вдохновение
Антон Антонович Дельвиг
Не часто к нам слетает вдохновенье, И краткий миг в душе оно горит; Но этот миг любимец муз ценит, Как мученик с землею разлученье. В друзьях обман, в любви разуверенье И яд во всем, чем сердце дорожит, Забыты им: восторженный пиит Уж прочитал свое предназначенье. И презренный, гонимый от людей, Блуждающий один под небесами, Он говорит с грядущими веками; Он ставит честь превыше всех частей, Он клевете мстит славою своей И делится бессмертием с богами.
Элегия
Антон Антонович Дельвиг
Когда, душа, просилась ты Погибнуть иль любить, Когда желанья и мечты К тебе теснились жить, Когда еще я не пил слёз Из чаши бытия, — Зачем тогда, в венке из роз, К теням не отбыл я! Зачем вы начертались так На памяти моей, Единый молодости знак, Вы, песни прошлых дней! Я горько долы и леса И милый взгляд забыл, — Зачем же ваши голоса Мне слух мой сохранил! Не возвратите счастья мне, Хоть дышит в вас оно! С ним в промелькнувшей старине Простился я давно. Не нарушайте ж, я молю, Вы сна души моей И слова страшного «люблю» Не повторяйте ей!
Четыре возраста фантазии
Антон Антонович Дельвиг
Вместе с няней фантазия тешит игрушкой младенцев, Даже во сне их уста сладкой улыбкой живит; Вместе с любовницей юношу мучит, маня непрестанно В лучший и лучший мир, новой и новой красой; Мужа степенного лавром иль веткой дубовой прельщает, Бедному ж старцу она тщетным ничем не блестит! Нет! на земле опустевшей кажет печальную урну С прахом потерянных благ, с надписью: в небе найдёшь.
Тихая жизнь
Антон Антонович Дельвиг
Блажен, кто за рубеж наследственных полей Ногою не шагнет, мечтой не унесется; Кто с доброй совестью и с милою своей Как весело заснет, так весело проснется; Кто молоко от стад, хлеб с нивы золотой И мягкую волну с своих овец сбирает, И для кого свой дуб в огне горит зимой, И сон прохладою в день летний навевает. Спокойно целый век проводит он в трудах, Полета быстрого часов не примечая, И смерть к нему придет с улыбкой на устах, Как лучших, новых дней пророчица благая. Так жизнь и Дельвигу тихонько провести. Умру — и скоро все забудут о поэте! Что нужды? Я блажен, я мог себе найти В безвестности покой и счастие в Лилете!
Фани
Антон Антонович Дельвиг
Мне ль под оковами Гимена Все видеть то же и одно? Мое блаженство — перемена, Я дев меняю, как вино. Темира, Дафна и Лилета Давно, как сон, забыты мной, И их для памяти поэта Хранит лишь стих удачный мой. Чем с девой робкой и стыдливой Случайно быть наедине, Дрожать и миг любви счастливой Ловить в ее притворном сне — Не слаще ли прелестной Фани Послушным быть учеником, Платить любви беспечно дани И оживлять восторги сном?
В альбом Б
Антон Антонович Дельвиг
У нас, у небольших певцов, Рука и сердце в вечной ссоре: Одно тебе, без лишних слов, Давно бы несколько стихов Сердечных молвило, на горе Моих воинственных врагов; Другая ж лето всё чертила В стихах тяжелых вялый вздор, А между тем и воды с гор И из чернильницы чернила Рок увлекал с толпой часов. О, твой альбом-очарователь! С ним замечтаться я готов. В теченьи стольких вечеров Он, как старинный мой приятель, Мне о былом воспоминал! С ним о тебе я толковал, Его любезный обладатель! И на листках его встречал Черты людей, тобой любимых И у меня в душе хранимых По доброте, по ласкам их И образованному чувству К свободно-сладкому искусству Сестёр бессмертно-молодых.
Твой друг ушел
Антон Антонович Дельвиг
Твой друг ушел, презрев земные дни, Но ты его, он молит, вспомяни. С одним тобой он сердцем говорил, И ты один его не отравил. Он не познал науки чудной жить: Всех обнимать, всех тешить и хвалить, Чтоб каждого удобней подстеречь И в грудь ловчей воткнуть холодный меч. Но он не мог людей и пренебречь: Меж ними ты, старик отец и мать.
Слёзы любви
Антон Антонович Дельвиг
Сладкие слёзы первой любви, как росы, вы иссохли! — Нет! на бессмертных цветах в светлом раю мы блестим!
Сонет о любви
Антон Антонович Дельвиг
Я плыл один с прекрасною в гондоле, Я не сводил с нее моих очей; Я говорил в раздумье сладком с ней Лишь о любви, лишь о моей неволе. Брега цвели, пестрело жатвой поле, С лугов бежал лепечущий ручей, Все нежилось.- Почто ж в душе моей Не радости, унынья было боле? Что мне шептал ревнивый сердца глас? Чего еще душе моей страшиться? Иль всем моим надеждам не свершиться? Иль и любовь польстила мне на час? И мой удел, не осушая глаз, Как сей поток, с роптанием сокрыться?