Песнь утешения на песнь пастуха Пимена
На горах наших, Пимене, славный Сединами! Ни свирелию тебе кто равный, Ни стадами: На рожку ль поешь, или на сопели Хвалу богу, Стихом ли даешь промежду делы Радость многу; Забывши травы, к ней же из млада Наученны, Стоят овцы и козлищ стада Удивленны. Сенька и Федька когда песнь пели Пред тобою, Как немазанны двери скрипели Ветчиною; Славному млека и волны зело, Когдась вору Лошадей столько в мысли не было И Егору, Сколько есть овец в твоей ограде В летнем зною. Молоко свежо при твоем стаде И зимою. Ты же был горазд и волков бити Из пищали, Беда не могла тебе вредити И печали; И еще сена у тебя много Вместо травы; Есть и хлевина, для дождю злого Ту исправи. Сии запасы твоему стаду В зиму люту И в осень мокру дадут отраду И приюту. А ты сам в теплой сиди хижине, Можешь сети Вязать, или что плесть при лучине, Или пети, Или, милую возвав дружину, Промеж делы Бражку и винцо поднось по чину, Не унылый. Они ти за то будут при делах Помогати, Масло и творог жирный в творилах Истискати. Для чего ж плачешь, чрез пять дней было Что ненастье, На дождь и стужу смотришь уныло За несчастье? Что мокра осень следует лету, Той противо Отъемлет зима остаток свету — То не диво, Послыша весну, уж ластовицы Появились, Уж журавли и ины птицы Возвратились; Солнце с барашка уж на близнята Преступило, С матерьми юны в полях ягнята Блевут мило; И славна в горах наших Диана Благодатна, Весны дарами, — цветы венчанна, Всем приятна. Оставя горы, в леса проходит С дружиною И, знатна, красных нимф превосходит Лишь главою; На ней черкесский в туле сияет Лук; страшливых, Готова на лов, уж примечает Зверей дивых, В коих вертепах щенков выводят Львы ужасны, Лютый бобр и барс, где детей плодят, Пятном красны; Вскоре ловитвы будет корысти Разделяти, Сих зверей кожи вместо монисты Раздавати; Она и тебя и твое стадо Охраняет, Да не вас льстивых волков зло чадо Повреждает; Ты бо ей главу шипковым венцом Венчал красно, Да в лике богинь России солнцем Светит ясно. Ты в ее праздник в жертву приносишь Агнцев белых, Сыченый братьи медок подносишь С сотов зрелых, И ее похвал ты певец славный На сопели — Так петь Амфион и Орфей давный Не умели. Для чего ж плачешь, чрез пять дней было Что ненастье? Уже сияет шестой день мило В твое счастье! Сим ныне вёдром буди довольный, После зноя Седьмый наступит любого полный День покоя! Тогда, богатый Пимене, сидя, Безопасный, Под дубом или под кленом, видя Стада красны, Висящи от гор и овец кущи Исполненны, Вымена млеком тяжки имущи И раздменны, Не забудь и нам, пастушкам малым, Помогати. Не дай Егора другам нахалым Нападати: У меня было мало козляток, Ты известен, Сей был моея паствы начаток Некорыстен, Но и сих Егор и его други Отогнали, Млеко и волну вороги туги Всю раскрали. Уж трожды солнце вкруг обежало Путь свой белый, А я не имею льготы нимало, Весь унылый. Лишен и стадца, лишен хижины, Лишен нивы, Меж пастушками брожу единый Несчастливый; Ниже в наймиты кто нанимает, Ни козлятем На завод бедну кто помогает, Ни ягнятем! То праведнейше, нежли в ненастье Я скучаю, Плачу тяжкого сего несчастья И случаю. Никто не счастлив, разве сравнится С тресчастливым, Или бессчастным, когда дивится И плачливым. Присмотрись токмо моему лиху И несчастью — Будешь в печали иметь утеху И в ненастью.
Похожие по настроению
Элегия
Давид Самойлов
Дни становятся все сероватей. Ограды похожи на спинки железных кроватей. Деревья в тумане, и крыши лоснятся, И сны почему-то не снятся. В кувшинах стоят восковые осенние листья, Которые схожи то с сердцем, то с кистью Руки. И огромное галок семейство, Картаво ругаясь, шатается с места на место. Обычный пейзаж! Так хотелось бы неторопливо Писать, избегая наплыва Обычного чувства пустого неверья В себя, что всегда у поэтов под дверью Смеется в кулак и настойчиво трется, И черт его знает — откуда берется!Обычная осень! Писать, избегая неверья В себя. Чтоб скрипели гусиные перья И, словно гусей белоснежных станицы, Летели исписанные страницы… Но в доме, в котором живу я — четырехэтажном,- Есть множество окон. И в каждом Виднеются лица: Старухи и дети, жильцы и жилицы, И смотрят они на мои занавески, И переговариваются по-детски: — О чем он там пишет? И чем он там дышит? Зачем он так часто взирает на крыши, Где мокрые трубы, и мокрые птицы, И частых дождей торопливые спицы? —А что, если вдруг постучат в мои двери и скажут: — Прочтите. Но только учтите, Читайте не то, что давно нам известно, А то, что не скучно и что интересно… — А что вам известно? — Что нивы красивы, что люди счастливы, Любовь завершается браком, И свет торжествует над мраком… — Садитесь, прочту вам роман с эпилогом. — Валяйте! — садятся в молчании строгом. И слушают. Он расстается с невестой. (Соседка довольна. Отрывок прелестный.) Невеста не ждет его. Он погибает. И зло торжествует. (Соседка зевает.) Сосед заявляет, что так не бывает, Нарушены, дескать, моральные нормы И полный разрыв содержанья и формы… — Постойте, постойте! Но вы же просили… — Просили! И просьба останется в силе… Но вы же поэт! К моему удивленью, Вы не понимаете сути явлений, По сути — любовь завершается браком, А свет торжествует над мраком. Сапожник Подметкин из полуподвала, Доложим, пропойца. Но этого мало Для литературы. И в роли героя Должны вы его излечить от запоя И сделать счастливым супругом Глафиры, Лифтерши из сорок четвертой квартиры. __На улице осень… И окна. И в каждом окошке Жильцы и жилицы, старухи, и дети, и кошки. Сапожник Подметкин играет с утра на гармошке. Глафира выносит очистки картошки. А может, и впрямь лучше было бы в мире, Когда бы сапожник женился на этой Глафире? А может быть, правда — задача поэта Упорно доказывать это: Что любовь завершается браком, А свет торжествует над мраком.
В садах Элизия, у вод счастливой Леты
Евгений Абрамович Боратынский
В садах Элизия, у вод счастливой Леты, Где благоденствуют отжившие поэты, О Душенькин поэт, прими мои стихи! Никак в писатели попал я за грехи И, надоев живым посланьями своими, Несчастным мертвецам скучать решаюсь ими. Нет нужды до того! Хочу в досужный час С тобой поговорить про русский наш Парнас, С тобой, поэт живой, затейливый и нежный, Всегда пленительный, хоть несколько небрежный, Чертам заметнейшим лукавой остроты Дающий милый вид сердечной простоты И часто, наготу рисуя нам бесчинно, Почти бесстыдным быть умеющий невинно. Не хладной шалостью, но сердцем внушена, Веселость ясная в стихах твоих видна; Мечты игривые тобою были петы. В печаль влюбились мы. Новейшие поэты Не улыбаются в творениях своих, И на лице земли всё как-то не по них. Ну что ж? Поклон, да вон! Увы, не в этом дело: Ни жить им, ни писать еще не надоело, И правду без затей сказать тебе пора: Пристала к музам их немецких муз хандра. Жуковский виноват: он первый между нами Вошел в содружество с германскими певцами И стал передавать, забывши божий страх, Жизнехуленья их в пленительных стихах. Прости ему господь! Но что же! все мараки Ударились потом в задумчивые враки, У всех унынием оделося чело, Душа увянула и сердце отцвело. «Как терпит публика безумие такое?» — Ты спросишь? Публике наскучило простое, Мудреное теперь любезно для нее: У века дряхлого испортилось чутье. Ты в лучшем веке жил. Не столько просвещенный, Являл он бодрый ум и вкус неразвращенный, Венцы свои дарил, без вычур толковит, Он только истинным любимцам Аонид. Но нет явления без творческой причины: Сей благодатный век был век Екатерины! Она любила муз, и ты ли позабыл, Кто «Душеньку» твою всех прежде оценил? Я думаю, в садах, где свет бессмертья блещет, Поныне тень твоя от радости трепещет, Воспоминая день, сей день, когда певца, Еще за милый труд не ждавшего венца, Она, друзья ее достойно наградили И, скромного, его так лестно изумили, Страницы «Душеньки» читая наизусть. Сердца завистников стеснила злая грусть, И на другой же день расспросы о поэте И похвалы ему жужжали в модном свете. Кто вкуса божеством служил теперь бы нам? Кто в наши времена, и прозе и стихам Провозглашая суд разборчивый и правый, Заведовать бы мог парнасскою управой? О, добрый наш народ имеет для того Особенных судей, которые его В листах условленных и в цену приведенных Снабжают мнением о книгах современных! Дарует между нас и славу и позор Торговой логики смышленый приговор. О наших судиях не смею молвить слова, Но слушай, как честят они один другого: Товарищ каждого — глупец, невежда, враль; Поверить надо им, хотя поверить жаль. Как быть писателю? В пустыне благодатной, Забывши модный свет, забывши свет печатный, Как ты, философ мой, таиться без греха, Избрать в советники кота и петуха И, в тишине трудясь для собственного чувства, В искусстве находить возмездие искусства! Так, веку вопреки, в сей самый век у нас Сладко поющих лир порою слышен глас, Благоуханный дым от жертвы бескорыстной! Так нежный Батюшков, Жуковский живописный, Неподражаемый, и целую орду Злых подражателей родивший на беду, Так Пушкин молодой, сей ветреник блестящий, Всё под пером своим шутя животворящий (Тебе, я думаю, знаком довольно он: Недавно от него товарищ твой Назон Посланье получил), любимцы вдохновенья, Не могут поделить сердечного влеченья И между нас поют, как некогда Орфей Между мохнатых пел, по вере старых дней. Бессмертие в веках им будет воздаяньем! А я, владеющий убогим дарованьем, Но рвением горя полезным быть и им, Я правды красоту даю стихам моим, Желаю доказать людских сует ничтожность И хладной мудрости высокую возможность. Что мыслю, то пишу. Когда-то веселей Я славил на заре своих цветущих дней Законы сладкие любви и наслажденья. Другие времена, другие вдохновенья; Теперь важней мой ум, зрелее мысль моя. Опять, когда умру, повеселею я; Тогда беспечных муз беспечного питомца Прими, философ мой, как старого знакомца.
Хата, песни, вечерница
Федор Глинка
«Свежо! Не завернем ли в хату?» — Сказал я потихоньку брату, А мы с ним ехали вдвоем. «Пожалуй,— он сказал,— зайдем!» И сделали… Вошли; то хата Малороссийская была: Проста, укромна, небогата, Но миловидна и светла… Пуки смолистые лучины На подбеленном очаге; Младые паробки, дивчины, Шутя, на дружеской ноге, На жениханье, вместе сели И золоченый пряник ели… Лущат орехи и горох. Тут вечерница!.. Песни пели… И, с словом: «Помогай же бог!» — Мы, москали, к ним на порог!.. Нас приняли — и посадили; И скоморохи-козаки На тарабанах загудели. Нам мед и пиво подносили, Вареники и галушки И чару вкусной вареницы — Усладу сельской вечерницы; И лобобриты старики Роменский в люльках запалили, Хлебая сливянки глотки. Как вы свежи! Как белолицы! Какой у вас веселый взгляд И в лентах радужных наряд! Запойте ж, дивчины-певицы, О вашей милой старине, О давней гетманов войне! Запойте, девы, песню-чайку И похвалите в песне мне Хмельницкого и Наливайку… Но вы забыли старину, Тот век, ту славную войну, То время, людям дорогое, И то дешевое житье!.. Так напевайте про другое, Про ваше сельское бытье. И вот поют: «Гей, мати, мати! (То голос девы молодой К старушке матери седой) Со мной жартует он у хати, Шутливый гость, младой москаль!» И отвечает ей старушка: «Ему ты, дочка, не подружка: Не заходи в чужую даль, Не будь глупа, не будь слугою! Его из хаты кочергою!» И вот поют: «Шумит, гудет, И дождик дробненькой идет: Что мужу я скажу седому? И кто меня проводит к дому?..» И ей откликнулся козак За кружкой дедовского меда: «Ты положися на соседа, Он не хмелен и не дурак, И он тебя проводит к дому!» Но песня есть одна у вас, Как тошно Грицу молодому, Как, бедный, он в тоске угас! Запой же, гарная девица, Мне песню молодого Грица! «Зачем ты в поле, по зарям, Берешь неведомые травы? Зачем, тайком, к ворожеям, И с ведьмой знаешься лукавой? И подколодных змей с приправой Варишь украдкою в горшке? — Ах, чернобривая колдует…» А бедный Гриц?.. Он всё тоскует, И он иссох, как тень, в тоске — И умер он!.. Мне жалко Грица: Он сроден… Поздно!.. Вечерница Идет к концу, и нам пора! Грязна дорога — и гора Взвилась крутая перед нами; мы, с напетыми мечтами, В повозку… Колокол гудит, Ямщик о чем-то говорит… Но я мечтой на вечернице И всё грущу о бедном Грице!..
На счастие
Гавриил Романович Державин
Всегда прехвально, препочтенно, Во всей вселенной обоженно И вожделенное от всех, О ты, великомощно счастье! Источник наших бед, утех, Кому и в ведро и в ненастье Мавр, лопарь, пастыри, цари, Моляся в кущах и на троне, В воскликновениях и стоне, В сердцах их зиждут алтари! Сын время, случая, судьбины Иль недоведомой причины, Бог сильный, резвый, добрый, злой! На шаровидной колеснице, Хрустальной, скользкой, роковой, Вослед блистающей деннице, Чрез горы, степь, моря, леса, Вседневно ты по свету скачешь, Волшебною ширинкой машешь И производишь чудеса. Куда хребет свой обращаешь, Там в пепел грады претворяешь, Приводишь в страх богатырей Султанов заключаешь в клетку, На казнь выводишь королей Но если ты ж, хотя в издевку, Осклабишь взор свой на кого – Раба творишь владыкой миру, Наместо рубища порфиру Ты возлагаешь на него. В те дни людского просвещенья, Как нет кикиморов явленья, Как ты лишь всем чудотворишь: Девиц и дам магнизируешь, Из камней золото варишь, В глаза патриотизма плюешь, Катаешь кубарем весь мир Как резвости твоей примеров Полна земля вся кавалеров И целый свет стал бригадир. В те дни, как всюду скороходом Пред русским ты бежишь народом И лавры рвешь ему зимой, Стамбулу бороду ерошишь, На Тавре едешь чехардой Задать Стокгольму перцу хочешь, Берлину фабришь ты усы А Темзу в фижмы наряжаешь, Хохол Варшаве раздуваешь, Коптишь голландцам колбасы. В те дни, как Вену ободряешь, Парижу пукли разбиваешь, Мадриту поднимаешь нос, На Копенгаген иней сеешь, Пучок подносишь Гданску роз Венецьи, Мальте не радеешь, А Греции велишь зевать И Риму, ноги чтоб не пухли, Святые оставляя туфли, Царям претишь их целовать. В те дни, как всё везде в разгулье: Политика и правосудье, Ум, совесть, и закон святой, И логика пиры пируют, На карты ставят век златой, Судьбами смертных пунтируют, Вселенну в трантелево гнут Как полюсы, меридианы, Науки, музы, боги – пьяны, Все скачут, пляшут и поют. В те дни, как всюду ерихонцы Не сеют, но лишь жнут червонцы, Их денег куры не клюют Как вкус и нравы распестрились, Весь мир стал полосатый шут Мартышки в воздухе явились, По свету светят фонари, Витийствуют уранги в школах На пышных карточных престолах Сидят мишурные цари. В те дни, как мудрость среди тронов Одна не месит макаронов, Не ходит в кузницу ковать А разве временем лишь скучным Изволит муз к себе пускать И перышком своим искусным, Ни ссоряся никак, ни с кем, Для общей и своей забавы, Комедьи пишет, чистит нравы, И припевает хем, хем, хем. В те дни, ни с кем как несравненна, Она с тобою сопряженна, Нельзя ни в сказках рассказать, Ни написать пером красиво, Как милость любит проливать, Как царствует она правдиво, Не жжет, не рубит без суда А разве кое-как вельможи И так и сяк, нахмуря рожи, Тузят иного иногда. В те дни, как мещет всюду взоры Она вселенной на рессоры И весит скипетры царей, Следы орлов парящих видит И пресмыкающихся змей Разя врагов, не ненавидит, А только пресекает зло Без лат богатырям и в латах Претит давить лимоны в лапах, А хочет, чтобы все цвело. В те дни, как скипетром любезным Она перун к странам железным И гром за тридевять земель Несет на лунно государство, И бомбы сыплет, будто хмель Свое же ублажая царство, Покоит, греет и живит В мороз камины возжигает, Дрова и сено запасает, Бояр и чернь благотворит. В те дни и времена чудесны Твой взор и на меня всеместный Простри, о над царями царь! Простри и удостой усмешкой Презренную тобою тварь И если я не создан пешкой, Валяться не рожден в пыли, Прошу тебя моим быть другом Песчинка может быть жемчугом, Погладь меня и потрепли. Бывало, ты меня к боярам В любовь введешь: беру всё даром, На вексель, в долг без платежа Судьи, дьяки и прокуроры, В передней про себя брюзжа, Умильные мне мещут взоры И жаждут слова моего, А я всех мимо по паркету Бегу, нос вздернув, к кабинету И в грош не ставлю никого. Бывало, под чужим нарядом С красоткой чернобровой рядом Иль с беленькой, сидя со мной, Ты в шашки, то в картеж играешь Прекрасною твоей рукой Туза червонного вскрываешь, Сердечный твой тем кажешь взгляд Я к крале короля бросаю, И ферзь к ладье я придвигаю, Даю марьяж иль шах и мат. Бывало, милые науки И музы, простирая руки, Позавтракать ко мне придут И всё мое усядут ложе А я, свирель настроя тут, С их каждой лирой то же, то же Играю, что вчерась играл. Согласна трель! взаимны тоны! Восторг всех чувств! За вас короны Тогда бы взять не пожелал. А ныне пятьдесят мне било Полет свой счастье пременило, Без лат я горе-богатырь Прекрасный пол меня лишь бесит, Амур без перьев – нетопырь, Едва вспорхнет, и нос повесит. Сокрылся и в игре мой клад Не страстны мной, как прежде, музы Бояра понадули пузы, И я у всех стал виноват. Услышь, услышь меня, о Счастье! И, солнце как сквозь бурь, ненастье, Так на меня и ты взгляни Прошу, молю тебя умильно, Мою ты участь премени Ведь всемогуще ты и сильно Творить добро из самых зол От божеской твоей десницы Гудок гудит на тон скрыпицы И вьется локоном хохол. Но, ах! как некая ты сфера Иль легкий шар Монгольфиера, Блистая в воздухе, летишь Вселенна длани простирает, Зовет тебя,– ты не глядишь, Но шар твой часто упадает По прихоти одной твоей На пни, на кочки, на колоды, На грязь и на гнилые воды А редко, редко – на людей. Слети ко мне, мое драгое, Серебряное, золотое Сокровище и божество! Слети, причти к твоим любимцам! Я храм тебе и торжество Устрою, и везде по крыльцам Твоим рассыплю я цветы Возжгу куреньи благовонны, И буду ездить на поклоны, Где только обитаешь ты. Жить буду в тереме богатом, Возвышусь в чин, и знатным браком Горацию в родню причтусь Пером моим славно-школярным Рассудка выше вознесусь И, став тебе неблагодарным, – Беатус! брат мой, на волах Собою сам поля орющий Или стада свои пасущий! – Я буду восклицать в пирах. Увы! еще ты не внимаешь, О Счастие! моей мольбе, Мои обеты презираешь – Знать, неугоден я тебе. Но на софах ли ты пуховых, В тенях ли миртовых, лавровых, Иль в золотой живешь стране – Внемли, шепни твоим любимцам, Вельможам, королям и принцам: Спокойствие мое во мне!
Касатка
Иван Козлов
Касатка из земли чужой! Что ты, румяною зарею Взлетая здесь на терем мой, Что в пеане, полною тоскою, Томясь в далекой стороне, — Что ты поешь, касатка, мне?В разлуке с тем, кто мил тебе, Одна, залетною, забвенной, Ты плачешь о моей судьбе, Сама сироткой сокрушенной; Тоскуй со мной наедине, Тужи, касатка, обо мне!Но ты в уделе роковом Меня счастливей, — ты летаешь Вдоль озера и над холмом И воздух воплем наполняешь; Ты песнями зовешь его, Касатка, — друга своего!О, если б мне!.. но для меня Преградой свод, угрюмый, тесный, Где не блеснет сиянье дня, Не оживит эфир небесный! Едва твой голос в тишине, Моя касатка, слышен мне!Уж дни метелям преданы, И ты меня покинешь вскоре, Увидишь дальние страны, — И горы новые, и море Поздравишь песнию живой, Касатка, друг залетный мой!А я… я с каждою зарей На токи слез открою очи, Мечтая слышать голос твой И в снежном дне и о мраке ночи, — Что в песнях ты на вышине, Касатка, плачешь обо мне!Весной найдешь ты дерн с крестом В пределах мне родного края; Касатка! под вечер на нем, Воздушный путь остановляя, Скажи мне песнию святой, Скажи, касатка: «Мир с тобой!»
Опять печалится над лугом
Михаил Исаковский
Опять печалится над лугом Печаль пастушьего рожка. И, словно гуси, друг за другом Плывут по небу облака.А я брожу неторопливо По этим памятным местам. Какого здесь ищу я дива, Чего я жду — не знаю сам.У этих сел, у этих речек, На тихих стежках полевых Друзей давнишних я не встречу И не дождусь своих родных.Одни ушли, свой дом покинув,— И где они и что нашли? Другим селибу в три аршина Неподалеку отвели…Какого ж здесь искать мне чуда, Моя родная сторона! Но я — твой сын, но я — отсюда, И здесь прошла моя весна.Прошла моя незолотая, Моя незвонкая прошла. И пусть она была такая,— Она такая мне мила.И мне вовеки будет дорог Край перелесков и полей, Где каждый дол и каждый взгорок Напоминают мне о ней.Пусть даже стерлись все приметы, Пусть не найти ее следа, И все ж меня дорога эта Зовет неведомо куда.
Пригон стада
Михаил Зенкевич
Уже подростки выбегли для встречи К околице на щелканье вдали. Переливается поток овечий С шуршаньем мелких острых ног в пыли. Но, слышно, поступь тяжела коровья — Молочным бременем свисает зад. Как виноград, оранжевою кровью На солнце нежные сосцы сквозят. И, точно от одышки свирепея, Идет мирской бодливый белый бык С кольцом в ноздрях, и выпирает шея, Болтаясь мясом, хрящевой кадык. Скрипит журавль, и розовое вымя, Омытое колодезной водой, В подойник мелодично льет удой, Желтеющий цветами полевыми. А ночью мирна грузная дремота, Спокойна жвачка без жары и мух, Пока не брезжит в небе позолота, Не дребезжит волынкою пастух.
Часто здесь в юдоли мрачной
Николай Михайлович Карамзин
Часто здесь в юдоли мрачной Слезы льются из очей; Часто страждет и томится, Терпит много человек. Часто здесь ужасны бури Жизни океан мятут; Ладия наша крушится Часто среди ярых волн. Наслаждаясь, унываем; Веселяся, слезы льем. Что забава, то причина Новая крушить себя. На кусту здесь Филомела Нежны песенки поет; Ей внимая, воздыхаешь, Вспомня, сколько беден ты. Чем во внешности утехи Чаще будешь ты искать, Тем ты более постраждешь, В жизни горечи найдешь. Что в том нужды, что страдаешь Ты почасту от себя? Ты, страдая, смело можешь Звать несчастливым тебя. Но ты должен постараться Скорби уменьшать свои, Сколь возможешь утешаться, Меньше мучить сам себя. Впредь не думай, что случиться Может страшного тебе; Коль случилось, ободряйся; Что прошло, позабывай. Не ликуй ты при забавах, Чтоб не плакать после их; Чем кто более смеется, Тем вздыхает чаще тот. Ни к чему не прилепляйся Слишком сильно на земле; Ты здесь странник, не хозяин: Всё оставить должен ты. Будь уверен, что здесь счастье Не живет между людей; Что здесь счастьем называют, То едина счастья тень.
Деревня
Николай Клюев
[I]Поэма Валентину Михайловичу Белогородскому[/I] Будет, будет стократы Изба с матицей пузатой, С лежанкой-единорогом, В углу с урожайным Богом: У Бога по блину глазища, — И под лавкой грешника сыщет, Писан Бог зографом Климом Киноварью да златным дымом. Лавицы — сидеть Святогорам, Кот с потёмным дозором, В шелому чтоб роились звёзды… Вот они, отчие борозды — Посеешь усатое жито, А вырастет песен сыта! На обраду баба с пузаном — Не укрыть извозным кафтаном, Полгода, а с тёлку весом. За оконцами тучи с лесом, Всё кондовым да заруделым… Будет, будет русское дело, — Объявится Иван Третий Попрать татарские плети, Ясак с ордынской басмою Сметёт мужик бородою! Нам любы Бухары, Алтаи, — Не тесно в родимом крае, Шумит Куликово поле Ковыльной залётной долей. По Волге, по ясной Оби, На всяком лазе, сугробе, Рубили мы избы, детинцы, Чтоб ели внуки гостинцы, Чтоб девки гуляли в бусах, Не в чужих косоглазых улусах! Ах девки — калина с малиной, Хороши вы за прялкой с лучиной, Когда вихорь синебородый Заметает пути и броды! Вон Полоцкая Ефросинья, Ярославна — зегзица с Путивля, Евдокию — Донского ладу Узнаю по тихому взгляду! Ах парни — Буслаевы Васьки, Жильцы из разбойной сказки, Всё лететь бы голью на Буяны Добывать золотые кафтаны! Эво, как схож с Коловратом, Кучерявый, плечо с накатом, Видно, у матери груди — Ковши на серебряном блюде! Ах, матери — трудницы наши, В лапотцах, а яблони краше, На каждой, как тихий привет, Почил немерцающий свет! Ах, деды — овинов владыки, Ржаные, ячменные лики, Глядишь и не знаешь — сыр-бор Иль лунный в сединах дозор! Ты Рассея, Рассея матка, Чаровая, заклятая кадка! Что там, кровь или жемчуга, Иль лысого чорта рога? Рогатиной иль каноном Открыть наговорный чан? Мы расстались с Саровским звоном — Утолением плача и ран. Мы новгородскому Никите Оголили трухлявый срам, — Отчего же на белой раките Не поют щеглы по утрам? Мы тонули в крови до пуза, В огонь бросали детей, — Отчего же небесный кузов На лучи и зори скупей? Маята как змея одолела, Голову бы под топор… И Сибирь, и земля Карела Чутко слушают вьюжный хор. А вьюга скрипит заслонкой, Чернит сажей горшки… Знаем, бешеной самогонкой Не насытить волчьей тоски! Ты Рассея, Рассея матка, На мирской смилосердись гам: С жемчугами иль с кровью кадка, Окаянным поведай нам! На деревню привезен трактор — Морж в людское жильё. В волсовете баяли: «Фактор, Что машина… Она тоё…» У завалин молчали бабы, Детвору окутала сонь, Как в поле межою рябой Железный двинулся конь. Желты пески расступитесь, Прошуми на последках полынь! Полюбил стальногрудый витязь Полевую плакучую синь! Только видел рыбак Кондратий, Как прибрежьем, не глядя назад, Утопиться в окуньей гати Бежали берёзки в ряд. За ними с пригорка ёлки Раздрали ноженьки в кровь… От ковриг надломятся полки, Как взойдёт железная новь. Только ласточки по сараям Разбили гнёзда в куски. Видно к хлебушку с новым раем Посошку пути не легки! Ой ты каша, да щи с мозгами — Каргопольской ложке родня! Черноземье с сибиряками В пупыре захотело огня! Лучина отплакала смолью, Ендова показала течь, И на гостя с тупою болью Дымоходом воззрилась печь. А гость, как оса в сетчатке, В стекольчатом пузыре… Теперь бы книжку Васятке О Ленине и о царе. И Вася читает книжку, Синеглазый как василёк. Пятясь, охая, на сынишку Избяной дивится восток. У прялки сломило шейку, Разбранились с бёрдами льны, В низколобую коробейку Улеглись загадки и сны. Как белица, платок по брови, Туда, где лесная мгла, От полавочных изголовий Неслышно сказка ушла. Домовые, нежити, мавки — Только сор, заскорузлый прах… Глядь, и дед улёгся на лавке Со свечечкой в жёлтых перстах. А гость, как оса в сетчатке, Зенков не смежит на миг… Начитаются всласть Васятки Голубых задумчивых книг. Ты Рассея, Рассея тёща, Насолила ты лихо во щи, Намаслила кровушкой кашу — Насытишь утробу нашу! Мы сыты, мать, до печёнок, Душа — степной жеребёнок Копытом бьёт о грудину, — Дескать, выпусти на долину К резедовым лугам, водопою… Мы не знаем ныне покою, Маята-змея одолела Без сохи, без милого дела, Без сусальной в углу Пирогощей… Ты Рассея — лихая тёща! Только будут, будут стократы На Дону вишнёвые хаты, По Сибири лодки из кедра, Олончане песнями щедры, Только б месяц, рядяся в дымы, На реке бродил по налимы, Да черёмуху в белой шали Вечера как девку ласкали!
Подпевай, если любишь
Василий Лебедев-Кумач
Милый друг, пусть тебя не пугает, Что сегодня я грустный такой, Ведь и солнце не вечно сияет, Ведь и тучи находят порой.Коль в жару не проносятся грозы, И трава не растет на лугу. Говорят, что тоску лечат слезы, Ну, а слезы я лить не могу.Не могу, не такая порода!.. Только раз я слезу уронил,— Это было во время похода, Я друзей боевых хоронил.А теперь ты не бойся, товарищ, Как туман отойдет моя грусть, По плечу ты, как прежде, ударишь. И опять я тебе улыбнусь!Я не трус, да и ты не отступишь Там, где будут герои нужны, А сейчас… подпевай, если любишь,— Для того нам и песни даны!
Другие стихи этого автора
Всего: 36Сатира 1
Антиох Кантемир
Уме недозрелый, плод недолгой науки! Покойся, не понуждай к перу мои руки: Не писав летящи дни века проводити Можно, и славу достать, хоть творцом не слыти. Ведут к ней нетрудные в наш век пути многи, На которых смелые не запнутся ноги; Всех неприятнее тот, что босы проклали Девять сестр. Многи на нем силу потеряли, Не дошед; нужно на нем потеть и томиться, И в тех трудах всяк тебя как мору чужится, Смеется, гнушается. Кто над столом гнется, Пяля на книгу глаза, больших не добьется Палат, ни расцвеченна марморами саду; Овцу не прибавит он к отцовскому стаду. Правда, в нашем молодом монархе надежда Всходит музам немала; со стыдом невежда Бежит его. Аполлин славы в нем защиту Своей не слабу почул, чтяща свою свиту Видел его самого, и во всем обильно Тщится множить жителей парнасских он сильно. Но та беда: многие в царе похваляют За страх то, что в подданном дерзко осуждают. «Расколы и ереси науки суть дети; Больше врет, кому далось больше разумети; Приходит в безбожие, кто над книгой тает, — Критон с четками в руках ворчит и вздыхает, И просит, свята душа, с горькими слезами Смотреть, сколь семя наук вредно между нами: Дети наши, что пред тем, тихи и покорны, Праотческим шли следом к божией проворны Службе, с страхом слушая, что сами не знали, Теперь, к церкви соблазну, библию честь стали; Толкуют, всему хотят знать повод, причину, Мало веры подая священному чину; Потеряли добрый нрав, забыли пить квасу, Не прибьешь их палкою к соленому мясу; Уже свечек не кладут, постных дней не знают; Мирскую в церковных власть руках лишну чают, Шепча, что тем, что мирской жизни уж отстали, Поместья и вотчины весьма не пристали». Силван другую вину наукам находит. «Учение, — говорит, — нам голод наводит; Живали мы преж сего, не зная латыне, Гораздо обильнее, чем мы живем ныне; Гораздо в невежестве больше хлеба жали; Переняв чужой язык, свой хлеб потеряли. Буде речь моя слаба, буде нет в ней чину, Ни связи, — должно ль о том тужить дворянину? Довод, порядок в словах — подлых то есть дело, Знатным полно подтверждать иль отрицать смело. С ума сошел, кто души силу и пределы Испытает; кто в поту томится дни целы, Чтоб строй мира и вещей выведать премену Иль причину, — глупо он лепит горох в стену. Прирастет ли мне с того день к жизни, иль в ящик Хотя грош? могу ль чрез то узнать, что приказчик, Что дворецкий крадет в год? как прибавить воду В мой пруд? как бочек число с винного заводу? Не умнее, кто глаза, полон беспокойства, Коптит, печась при огне, чтоб вызнать руд свойства, Ведь не теперь мы твердим, что буки, что веди — Можно знать различие злата, сребра, меди. Трав, болезней знание — голы все то враки; Глава ль болит — тому врач ищет в руке знаки; Всему в нас виновна кровь, буде ему веру Дать хочешь. Слабеем ли — кровь тихо чрезмеру Течет; если спешно — жар в теле; ответ смело Дает, хотя внутрь никто видел живо тело. А пока в баснях таких время он проводит, Лучший сок из нашего мешка в его входит. К чему звезд течение числить, и ни к делу, Ни кстати за одним ночь пятном не слать целу, За любопытством одним лишиться покою, Ища, солнце ль движется, или мы с землею? В часовнике можно честь на всякий день года Число месяца и час солнечного всхода. Землю в четверти делить без Евклида смыслим, Сколько копеек в рубле — без алгебры счислим». Силван одно знание слично людям хвалит: Что учит множить доход и расходы малит; Трудиться в том, с чего вдруг карман не толстеет, Гражданству вредным весьма безумством звать смеет. Румяный, трожды рыгнув, Лука подпевает: «Наука содружество людей разрушает; Люди мы к сообществу божия тварь стали, Не в нашу пользу одну смысла дар прияли. Что же пользы иному, когда я запруся В чулан, для мертвых друзей — живущих лишуся, Когда все содружество, вся моя ватага Будет чернило, перо, песок да бумага? В веселье, в пирах мы жизнь должны провождати: И так она недолга — на что коротати, Крушиться над книгою и повреждать очи? Не лучше ли с кубком дни прогулять и ночи? Вино — дар божественный, много в нем провору: Дружит людей, подает повод к разговору, Веселит, все тяжкие мысли отымает, Скудость знает облегчать, слабых ободряет, Жестоких мягчит сердца, угрюмость отводит, Любовник легче вином в цель свою доходит. Когда по небу сохой бразды водить станут, А с поверхности земли звезды уж проглянут, Когда будут течь к ключам своим быстры реки И возвратятся назад минувшие веки, Когда в поcт чернец одну есть станет вязигу, — Тогда, оставя стакан, примуся за книгу». Медор тужит, что чресчур бумаги исходит На письмо, на печать книг, а ему приходит, Что не в чем уж завертеть завитые кудри; Не сменит на Сенеку он фунт доброй пудры; Пред Егором двух денег Виргилий не стоит; Рексу — не Цицерону похвала достоит. Вот часть речей, что на всяк день звенят мне в уши; Вот для чего я, уме, немее быть клуши Советую. Когда нет пользы, ободряет К трудам хвала, — без того сердце унывает. Сколько ж больше вместо хвал да хулы терпети! Трудней то, неж пьянице вина не имети, Нежли не славить попу святую неделю, Нежли купцу пиво пить не в три пуда хмелю. Знаю, что можешь, уме, смело мне представить, Что трудно злонравному добродетель славить, Что щеголь, скупец, ханжа и таким подобны Науку должны хулить, — да речи их злобны Умным людям не устав, плюнуть на них можно; Изряден, хвален твой суд; так бы то быть должно, Да в наш век злобных слова умными владеют. А к тому ж не только тех науки имеют Недрузей, которых я, краткости радея, Исчел иль, правду сказать, мог исчесть смелея. Полно ль того? Райских врат ключари святые, И им же Фемис вески вверила златые, Мало любят, чуть не все, истинну украсу. Епископом хочешь быть — уберися в рясу, Сверх той тело с гордостью риза полосата Пусть прикроет; повесь цепь на шею от злата, Клобуком покрой главу, брюхо — бородою, Клюку пышно повели — везти пред тобою; В карете раздувшися, когда сердце с гневу Трещит, всех благословлять нудь праву и леву. Должен архипастырем всяк тя в сих познати Знаках, благоговейно отцом называти. Что в науке? что с нее пользы церкви будет? Иной, пиша проповедь, выпись позабудет, От чего доходам вред; а в них церкви права Лучшие основаны, и вся церкви слава. Хочешь ли судьею стать — вздень перук с узлами, Брани того, кто просит с пустыми руками, Твердо сердце бедных пусть слезы презирает, Спи на стуле, когда дьяк выписку читает. Если ж кто вспомнит тебе граждански уставы, Иль естественный закон, иль народны нравы — Плюнь ему в рожу, скажи, что врет околёсну, Налагая на судей ту тягость несносну, Что подьячим должно лезть на бумажны горы, А судье довольно знать крепить приговоры. К нам не дошло время то, в коем председала Над всем мудрость и венцы одна разделяла, Будучи способ одна к высшему восходу. Златой век до нашего не дотянул роду; Гордость, леность, богатство — мудрость одолело, Науку невежество местом уж посело, Под митрой гордится то, в шитом платье ходит, Судит за красным сукном, смело полки водит. Наука ободрана, в лоскутах обшита, Изо всех почти домов с ругательством сбита; Знаться с нею не хотят, бегут ея дружбы, Как, страдавши на море, корабельной службы. Все кричат: «Никакой плод не видим с науки, Ученых хоть голова полна — пусты руки». Коли кто карты мешать, разных вин вкус знает, Танцует, на дудочке песни три играет, Смыслит искусно прибрать в своем платье цветы, Тому уж и в самые молодые леты Всякая высша степень — мзда уж невелика, Семи мудрецов себя достойным мнит лика. «Нет правды в людях, — кричит безмозглый церковник, — Еще не епископ я, а знаю часовник, Псалтырь и послания бегло честь умею, В Златоусте не запнусь, хоть не разумею». Воин ропщет, что своим полком не владеет, Когда уж имя свое подписать умеет. Писец тужит, за сукном что не сидит красным, Смысля дело набело списать письмом ясным. Обидно себе быть, мнит, в незнати старети, Кому в роде семь бояр случилось имети И две тысячи дворов за собой считает, Хотя в прочем ни читать, ни писать не знает. Таковы слыша слова и примеры видя, Молчи, уме, не скучай, в незнатности сидя. Бесстрашно того житье, хоть и тяжко мнится, Кто в тихом своем углу молчалив таится; Коли что дала ти знать мудрость всеблагая, Весели тайно себя, в себе рассуждая Пользу наук; не ищи, изъясняя тую, Вместо похвал, что ты ждешь, достать хулу злую.
Сатира III
Антиох Кантемир
[I]К архиепископу Новгородскому[/I] Дивный первосвященник, которому сила Высшей мудрости свои тайны все открыла И все твари, что мир сей от век наполняют, Показала, изъяснив, отчего бывают, Феофан, которому все то далось знати, Здрава человека ум что может поняти! Скажи мне (можешь бо ты!): всем всякого рода Людям, давши тело то ж и в нем дух, природа — Она ли им разные наделила страсти, Которые одолеть уже не в их власти, Иль другой ключ тому ручью искать нужно? На Хрисиппа первый взгляд вскинь, буде досужно: Хрисипп, хоть грязь по уши, хоть небо блистает Огнями и реки льет, Москву обегает Днем трожды из краю в край; с торгу всех позднее, Вчерашний часто обед кончает скорее, Чем в приходский праздник поп отпоет молебен. Сон, отрада твари всей, ему не потребен, По вся утра тороплив, не только с постели, Но выходит из двора — петухи не пели. Когда в чем барыш достать надежда какая, И саму жизнь не щадит. Недавно с Китая, С край света прибыв, тотчас в другой уж край света Сбирается, несмотря ни на свои лета, Ни на злобу воздуха в осеннюю пору; Презирает вод морских то бездну, то гору; Сед, беззуб и весь уж дряхл на корабль садится, Не себя как уберечь, но товар, крушится. Торгует ли что Хрисипп — больше проливает Слез, больше поклон кладет, чем денег считает. Когда продает — божбы дешевле товару; И хоть Москву всю сходить — другого под пару Не сыщешь, кто б в четверти искусней осьмушку, У аршина умерял вершок, в ведре — кружку. Весь вечер Хрисипп без свеч, зиму всю колеет, Жалея дров; без слуги обойтись умеет Часто в доме; носит две рубашку недели, А простыни и совсем гниют на постели. Один кафтан, и на нем уж ворса избита Нить голу оставила, и та уж пробита; А кушанье подано коли на двух блюдах, Кричит: «Куды мотовство завелося в людях!» За пищу, думал бы ты, Хрисипп суетится, Собирая, чем бы жить; что за ним тащится Дряхла жена и детей куча малолетных, Что те суть его трудов причина приметных. Да не то, уж сундуки мешков не вмещают, И в них уж заржавенны почти истлевают Деньги; а всей у него родни за душою — Один лишь внук, да и тот гораздо собою Не убог, деда хотя убожее вдвое. Скупость, скупость Хрисиппа мучит, не иное; И прячет он и копит денежные тучи, Думая, что из большой приятно брать кучи. Но если из малой я своей получаю Сколько нужно, для чего большую, не знаю, Предпочитает? Тому подобен, мне мнится, Хрисипп, кто за чашею одною тащится Воды на пространную реку, хотя может В ручейке чисту достать. Что ему поможет Излишность, когда рака, берег под ногами Подмыв, с ними и его покроет струями. Клеарх сребролюбия и тени боится, Весь, от головы до пят, в золоте он снится; Дом огромный в городе, дом и за Москвою, Оба тщивости самой убраны рукою; Стол пространный, весь прибор царскому подобен, Чрез толпу слуг, золотом облитых, удобен К нему доступ и певцам, и сводникам гнусным, И б….м, и всех страстей затеям искусным, Которых он полною горстью осыпает. Новы к сластолюбию тропы прочищает Бесперечь, о том одном ночь, день суетится. Крезуса богатее быть кому возмнится, Хотя доходы его моих не пошире И с трудом стают ему дни лишь на четыре; Прочее в долг набрано обманом, слезами, Клятвами и всякими подлыми делами. Растет долг, и к росту роcт на всяк день копится, Пока Клеарх наш весь гол в тюрьме очутится, Заимодавцам своим оставя в награду Скучну надежду, суму, слезы и досаду. Два-три плутца в пагубе многих разжирели, Что и белок и желток высосать умели. С зарею вставши, Менандр везде побывает, Развесит уши везде, везде примечает, Что в домех, что в улице, в дворе и в приказе Говорят и делают. О всяком указе, Что вновь выдет, о всякой перемене чина Он известен прежде всех, что всему причина, Как «Отче наш», — наизуст. Три дни брюху дани Лучше не даст, чем не знать, что привез с Гиляни Вчерась прибывший гонец, где кто с кем подрался, Сватается кто на ком, где кто проигрался, Кто за кем волочится, кто выехал, въехал, У кого родился сын, кто на тот свет съехал. О, когда б дворяне так наши свои знали Дела, как чужие он! не столько б их крали Дворецкий с приказчиком, и жирнее б жили, И должников за собой толпу б не водили. Когда же Менандр новизн наберет нескудно, Недавно то влитое ново вино в судно Кипит, шипит, обруч рвет, доски подувая, Выбьет втулку, свирепо устьми вытекая. Встретит ли тебя — тотчас в уши вестей с двести Насвищет, и слышал те из верных рук вести, И тебе с любви своей оны сообщает, Прося держать про себя. Составить он знает Мнению окружности своему прилично; Редко двум ту ж ведомость окажет однолично, И веру сам наконец подаст своей бредни, Ежели прийдет к нему из знатной передни. Сказав, тебя как судья бежит осторожный Просителя, у кого карман уж порожный, Имея многим еще в городе наскучить. Искусен и без вестей голову распучить Тебе Лонгин. Стерегись, стерегись соседом Лонгина, не завтракав, иметь за обедом. От жены, детей своих долгое посольство Отправит тебе, потом свое недовольство Явит, что ты у него давно не бываешь, Хоть больну быть новыми зубами дочь знаешь: Четвертый уже зубок в деснах показался, Ночь всю и день плачется; жар вчера унялся. Другую замуж дает, жених знатен родом, Богат, красив и жены старее лишь годом. Приданое дочерне опишет подробно, Прочтет рядную всю сплошь, и всяку особно Истолкует в ней статью. Сын меньшой, недавно Начав азбуку, теперь чтет склады исправно. В деревне своей копать начал он пруд новый, Тому тотчас, иль чертеж с кармана готовый Вытаща, под нос тебе рассмотреть положит, Иль на ту стать ножики и вилки разложит. Сочтет, сколько в ней берет оброку, земли, что К какому всяк у него спеет овощ сроку, И владельцев всех ее друг за другом точно От потопа самого, и как она прочно Из руки в руку к нему дошла с приговору Судей, положа конец долгу с дядей спору. Милует же тебя бог, буде он осаду Азовску еще к тому же не прилепит сряду; Редко минует ее, и день нужен целый — Выслушать всю повесть ту. Полководец зрелый, Много он там почудил, всегда готов к делу, Всегда пагубен врагу. Тут-то уж без мелу, Без верви кроить обык, без аршина враки; Правды где-где крошечны увидишь ты знаки. Да где все то мне списать, что он в стол наскажет! Не столько зерн, что в снопах мужик в день навяжет, Не столько купец божбы учинит в продаже Товаров чрез целый год, и не столько в краже Раз пойман, давши судье целовальник плату, Очистит себя и всю казенну утрату. Весь в пене, в поту, унять уст своих не знает, Не смеет плюнуть, сморкнуть. Тогда же он чает, Что весь — ухо, языка во рту не имеешь; Говорить тебе не даст, хоть даст, — не успеешь. Варлам смирен, молчалив; как в палату войдет — Всем низко поклонится, к всякому подойдет; Глаза в землю втупит; в угол свернувшись потом Чуть слыхать, что говорит; чуть — как ходит, ступит. Бесперечь четки в руках, на всякое слово Страшное имя Христа в устах тех готово. Молебны петь и свечи класть склонен без меру, Умильно десятью в час выхваляет веру Тех, кои церковную славу расширили И великолепен храм божий учинили; Души-де их подлинно будут наслаждаться Вечных благ. Слово к чему, можешь догадаться: О доходах говорить церковных склоняет; Кто дал, чем жиреет он, того похваляет, Другое всяко не столь дело годно богу; Тем одним легку сыскать можем в рай дорогу. Когда в гостях, за столом — и мясо противно, И вина не хочет пить; да то и не дивно: Дома съел целый каплун, и на жир и сало Бутылки венгерского с нуждой запить стало. Жалки ему в похотях погибшие люди, Но жадно пялит с-под лба глаз на круглы груди, И жене бы я своей заказал с ним знаться. Бесперечь советует гнева удаляться И досады забывать, но ищет в прах стерти Тайно недруга, не даст покой и по смерти; И себя льстя, бедный, мнит: так как человеки, Всевидцы легко прельщать бога вышня веки. Фока утро все торчит у знатных в передней, И гнет шею, и дарит, и как бы последней Слуг низится лишь затем, чтоб чрез свою службу Неусыпную достать себе знатных дружбу И народ бы говорил: вишь, как почитают Господа Фоку, — шепчут с ним, с собой сажают. Застроил огромный дом, который оставит Детей его по миру; даром тот доставит Ему имя тщивого при позднем потомстве. С родословными писцы, с творцами в знакомстве, Сыплет он их деньгами, чтоб те лишь писали В славу его. Кто сочтет, во что ему стали Тетради, что под его именем недавно Изданы? Услышав он, что гораздо славно Ранами военными иметь полно тело, — Нос разбить и грудь себе расчертить снес смело. Так шалеет, чтоб достать в жизнь и по смерть славы, Когда к ней одни ведут лишь добрые нравы. Гликон ничего в других хвально не находит: Приятен ли кто во всем, святу ль жизнь кто водит, Учен ли кто, своему в красу цветет роду, Дал ли кто власть над огнем, иль укрощать воду, Одолел ли кто враги сильны и отважны, К пользе ли кто общества ввел законы важны — Все то ничто. О себе Гликон уж противно Рассуждает: всякое слово его дивно, Все поступки — образцы. Что в ум ему вспало, Не оспоришь вовеки; дивится немало, Что главно правление всего государства Царь давно не дал ему во знак благодарства. В ум свой не может вместить, что не все вздыхают Девицы по нем, любви кои сладость знают. Собою наполнен весь, себя лишь чтить смыслит, По своим годам почин счастья людей числит, Чая, что смысленна тварь глаз, ухо имеет Для того, чтоб дивиться тому, что он деет, И слушать, что говорит; а то бы и дела Не осталось нашего тем двум частям тела. Клитес, отважней чернцов сует мирских бремя Презирая, все живет беспечален время. Глаза красны, весь распух, из уст как с захода Вонь несет; доходы все не стают в полгода. Когда примется за что — дрожат руки, ноги, Как под брюхатым дьяком однокольны дроги. Нищ, дряхл, презрен, лучшему счастью не завидит, Когда полну скляницу в руках своих видит; И сколь подобен скоту больше становится Бессмысленну, столько он больше веселится. В палату вшедши Иркан, где много народу, Распихнет всех, как корабль плывущ сечет воду, И хоть бы знал, что много злата с плеч убудет, Нужно продраться вперед, взадь стоять не будет. Садится ли где за стол — то то, то другое Блюдо пред собой подать велит, снять иное; Приходят из его рук с здоровьями кубки; Зависеть от его слов всех должны поступки. Распялив грудь, бровь подняв, когда знак ти оком Подаcт за низкий поклон, — в почтеньи глубоком Имеет тя, ибо с кем проговорить слово Удается не всегда, не всегда готово. Мнит он, что вещество то, что плоть ему дало, Было не такое же, но нечто сияло Пред прочими; и была та фарфорна глина — С чего он, а с чего мы — навозная тина. Созим, смотря на него, злобно скалит зубы, И шепчут мне на ухо ядовиты губы: «Гораздо б приличнее Иркан протомою Помнил бабушку свою и деда с сумою, Умеряя по семье строй свой и походку. Гораздо б приличнее зашил себе глотку, Чтоб хотя один глупец обмануться станом Его мог, а не весь свет окрестил болваном». Созим дело говорит, но Иркану б мочно Дружеский подать совет, чем ему заочно Насмеваться без плода; но о всех так судит Строго Созим: «Чистую удачливо удит Золотом мягкий Силван супругу соседа; У Прокопа голоден вышел из обеда; Настя румяна, бела своими трудами, Красота ея в ларце лежит за ключами; Клементий, судья, собой взяться не умеет Ни за что и без очков дьяка честь не смеет». Ни возраст, ни чин, ни друг, ни сам ближний кровный Язык Созимов унять не может злословный. Я несчастливым тот день себе быть считаю, Когда мне случится с ним сойтись, ибо знаю, Что как скоро с глаз его сойду — уж готово Столь злобное ж обо мне будет ему слово. Сообществу язва он; но больше ужасен Трофим с сладким языком, и больше опасен. Может в умных клевета пороки заставить Нечувствительны пред тем полезно исправить; Трофим, надсажаясь, все хвалит без разбору, — Прирастет число глупцов. Веру даем скору Похвалам мы о себе, и, в сердце вскользая, Истребят до корени, буде в нем какая Крылась к добродетели ревность многотрудна. Самолюбием душа ни одна не скудна, И одним свидетелем совершенно чаем Хвальными себя, затем в пути унываем. Не успев Тит растворить уст, Трофим дивится Искусной речи его; прилежно трудится И сам слушать, и других слушать принуждает, Боясь чихнуть иль дохнуть, пока речь скончает, Котору мне выслушать нельзя, не зевая. У Тита на ужине, пальцы полизая, Небесным всякий зовет кусок, хоть противен Ему гадит. Нигде он не видал столь дивен Чин и столько чистоту. Все у Тита чудно В доме, и сам дом почесть раем уж нетрудно. Если б Титова жена Парису знакома Был, — Менелаева пряла б пряжу дома. Все до облак Титовы дела возвышает, Тит и нос сморкнуть кривой весьма умно знает. И не отличен ему Тит один, но равно Всякому льстит. Все ему чудно и преславно, И мнит, что тем способом любим всем бывает. В с……м горшке, в столчаке твоем он признает Дух мскусный и без стыда подтверждать то станет. Невий бос и без порток из постели встанет Пятью и десятью в ночь, осмотрит прилежно, Заперты ли окна все и двери надежно, На месте ль лежит ларец, и сундук, и ящик. Сотью шлет в деревню он изведать, приказчик Не крадет ли за очми; за дворецким ходит Сам тайно в ряд; за собой слуг своих не водит, Чтоб, где берет, где кладет он деньги, не знали. Котел соседу ссудил — тотчас думы вспали, Что слуга уйдет с котлом; тотчас шлет другого По пятам за ним смотреть; и спустя немного Пришло в ум, что сам сосед в котле отпереться Может, — воротить слугу третий уже шлется. Вскинет ли глаз на кого жена ненарочно, Невий чает, что тому уж ожидать мочно Все от жены, и затем душу свою мучит: Детей мать долги копить потаенно учит; Друг шепчет ли что с другим — Невию наветы Строят иль смеются те. Меряет ответы Долго на всякий вопрос, бояся обмана Во всем. Подозрителен весь свет, и изъяна Везде опасается. В таком непрестанно Беспокойстве жизнь свою нудит окаянно. Я б на таком не хотел принять договоре Ни самый царский престол: скучил бы мне вскоре И царский престол. Суму предпочту в покое И бедство я временно, сколь бы то ни злое, Тревоге, волнению ума непрестанну, Хоть бы в богатство вели, в славу несказанну; Часто быть обманутым предпочту, конечно, Нежли недоверием мучить себя вечно. Не меньше мучит себя Зоил наш угрюмый: Что ни видит у кого — то новые думы, Нова печаль, и не спит бедный целы ночи. Намедни закинув он завистные очи В соседний двор и видя, что домишко строит, Который, хоть дорого ценить, ста не стоит Рублей, побледнел весь вдруг и, в себе не волен, Горячкою заболев, по сю пору болен. У бедного воина, что с двадцать лет служит, Ощупав в кармане рубль, еще теперь тужит. Удалось ли кому в чин неважный добиться, Хвалят ли кого — ворчит и злобно дивится Слепому суду людей, что свойства столь плохи Высоко ценит. В чужих руках хлеба крохи Большим ломтем кажутся. Суму у убогих, Бороду у чернеца завидит, и в многих Случаях… да не пора ль, муза моя, губы Прижав, кончить нашу речь? Сколь наши ни любы Нам речи, меру в них знать здравый смысл нас учит; Всякому лишно долга речь уху наскучит. И должно помнить тебе, с кем мне идет слово. Феофана чаешь ли не иметь иного Дела, разве выспаться, досыта покушать И, поджав руки, весь день стихи мои слушать? Пастырь прилежный своем о стаде радеет Недремно; спасения семя часто сеет И растить примером он так, как словом, тщится. Главный и церкви всея правитель садится Не напрасно под царем. Церковныя славы Пристойно защитник он, изнуренны нравы Исправляет пастырей и хвальный чин вводит. Воля нам всевышнего ясна уж исходит Из его уст и ведет в истинну дорогу. Неусыпно черпает в источниках многу Чистых мудрость: потекут оттуду приличны Нам струи. Труды его без конца различны. Знает же лучше тебя, сколь мыслью и делы Разнит мир; жизни к тому тесны суть пределы Списать то, что всякому любить на ум вспало. Людей много, и страстей, ей, в людях немало: Кастор любит лошадей, а брат его — рати, Подьячий же силится и с голого драти. Сколько глав — столько охот и мыслей различных; Моя есть — стихи писать против неприличных Действ и слов; кто же мои (и я не без пятен) Исправит — тот честен мне будет и приятен.
Сатира 6
Антиох Кантемир
Тот в сей жизни лишь блажен, кто малым доволен, В тишине знает прожить, от суетных волен Мыслей, что мучат других, и топчет надежну Стезю добродетели к концу неизбежну. Малый свой дом, на своем построенный поле, Кое дает нужное умеренной воле: Не скудный, не лишний корм и средню забаву — Где б с другом с другим я мог, по моему нраву Выбранным, в лишны часы прогнать скуки бремя, Где б, от шуму отдален, прочее все время Провожать меж мертвыми греки и латины, Исследуя всех вещей действа и причины, Учася знать образцом других, что полезно, Что вредно в нравах, что в них гнусно иль любезно, — Желания все мои крайни составляет.Богатство, высокий чин, что в очах блистает Люду неискусному, многие печали Наносит и ищущим и тем, что достали.Кто б не смеялся тому, что стежку жестоку Топчет, лезя весь в поту на гору высоку, Коей вершина остра так, что, осторожно Сколь стопы ни утверждать, с покоем не можно Устоять, и всякий ветр, что дышит, опасный: Грозит бедному падеж в стремнины ужасны; Любочестный, однак, муж на него походит. Редко счастье на своих крылах кого взводит На высоку вдруг степень, и если бывает Столько ласково к кому, долго в том ее знает* Устоять, но в малый час копком его спихнет Одним, что, стремглав летя, не один член свихнет; А без помочи того труды бесконечны Нужны и терпение, хоть плоды ж не вечны.С петухами пробудясь, нужно потащиться Из дому в дом на поклон, в переднях томиться, Утро все торча в ногах с холопы в беседе, Ни сморкнуть, ни кашлянуть смея. По обеде Та же жизнь до вечера; ночь вся беспокойно Пройдет, думая, к кому поутру пристойно Еще бежать, перед кем гнуть шею и спину, Что слуге в подарок, что понесть господину. Нужно часто полыгать, небылицу верить Болыпу, чем что скорлупой можно море смерить; Господскую сносить спесь, признавать, что родом Моложе Владимира одним только годом, Хоть ты помнишь, как отец носил кафтан серой; Кривую жену его называть Венерой И в шальных детях хвалить остроту природну; Не зевать, когда он сам несет сумасбродну. Нужно добродетелей звать того, другого, От кого век не видал добра никакого, И средь зимы провожать, сам без шапки, в сани, Притворяясь не слыхать за плечми слух брани. Нужно еще одолеть и препятства многи, Что зависть кладет на всяк час тебе под ноги, — Все ж те труды наконец в надежде оставят, Иль в удачу тебе чин маленький доставят.Тогда должность поведет тебя в поле вялить,** Увечиться и против смерти груди пялить; Иль с пером в руках сносить шум и смрад приказный, Боясь всегда не проспать час к делам указный, И с страхом всегда крепить в суду приговоры, Чтоб тебя не довели с сильнейшим до ссоры; Или торчать при дворе с утра до полночи С отвесом в руках и сплошь напяливши очи, Чтоб с веревки не скользнуть; а между тем свищет Славолюбие в ушах, что, кто славу ищет, В первой степени тому стыд остановиться; Убо, повторяя труд, лет с тридцать нуриться, Лет с тридцать бедную жизнь еще продолжати Станешь, чтоб к цели твоей весь дряхл добежати. Вот уж достиг, царскую лишь власть над собою Знаешь; человеческ род весь уж под тобою Как червяк ползет; одним взглядом ты наводишь Мрачну печаль и одним — радости свет вводишь. Все тебя, как бы божка, кадить и чтить тщатся, Все больше, чем чучела — вороны, боятся. Искусство само твой дом создало пространный, Где все, что Италия, Франция и странный Китайск ум произвели, зрящих удивляет. Всякий твой член в золоте и в камнях блистает, Которы шлет Индия и Перу обильны, Так, что лучи от тебя глаза снесть не сильны. Спишь в золоте, золото на золоте всходит Тебе на стол, и холоп твой в золоте ходит, И сам Аполлон, тебя как в улице видит, Свите твоей и возку твоему завидит. Ужли покоен? — Никак! Покой отымает Дом пышный, и сладк сон с глаз того убегает, Кто на нежной под парчой постели ложится. Сильна тревога в сердцах богатых таится — Не столько волнуется море, когда с сама Дна движет воды его зло буря упряма. Зависть шепчет, буде вслух говорить не смеет, Беспрестанно на тебя, и хоть одолеет Десятью достоинство твое, погибаешь Наконец, хотя вину сам свою не знаешь.С властию славы любовь в тебе возрастая, Крушится, где твой предел уставить не зная; Меньше ж пользует, чем песнь сладкая глухому ** , Чем нега и паренье подагрой больному, Вышня честь — сокровище тому несказанно, Кого надежда и страх мучит беспрестанно.Еще если б наша жизнь на два, на три веки Тянулась, не столько бы глупы человеки Казалися, мнению служа безрассудну, Меньшу в пользу большия времени часть трудну Снося и довольно дней поправить имея Себя, когда прежние прожили шалея, Да лих человек, родясь, имеет насилу Время оглядеться вокруг и полезть в могилу; И столь короткий живот еще ущербляют Младенство, старость, болезнь; а дни так летают, Что напрасно будешь ждать себе их возврату. Что ж столь тяжкий сносить труд за столь малу плату Я имею? и терять золотое время, Отставляя из дня в день злонравия семя Из сердца искоренять? и ища степени Пышны и сокровища за пустые тени, Как пес басенный кусок с зуб опустил мяса?Добродетель лучшая есть наша украса, Тишина ума под ней и своя мне воля Всего драгоценнее. Кому богатств доля Пала и славы, тех трех благ может лишиться, Хоть бы крайней гибели и мог ущититься.Глупо из младенчества звыкли мы бояться Нищеты, презрения, и те всего мнятся Зла горчае, потому бежим мы в другую Крайность, не зная в вещах меру никакую; Всяко, однако ж, предел свой дело имеет: Кто пройдет, кто не дойдет — подобно шалеет. Грешит пестун Неронов, что тьмы накопляет Сокровищ с бедством житья, да и тот, что чает В бочке имя мудреца достать, часто голод И мраз терпя, не умен: в шестьдесят лет молод, Еще дитя, под начал отдать можно дядьки, Чтоб лозою злые в нем исправил повадки.Сильвий, масло продая, не хуже кормился И от досад нищеты не хуже щитился Малым мешком, чем теперь, что, все края света Сквозь огнь, сквозь мраз пробежав и изнурив лета В беспокойстве сладкие, сундуки, палаты Огромны сокровищу его тесноваты. Можно скудость не терпеть, богатств не имея Лишних, и в тихом углу, покоен седея, Можно славу получить, хоть бы за собою Полк людей ты не водил, хоть бы пред тобою Народ шапки не сымал, хоть бы ты таскался Пешком, и один слуга тебя лишь боялся. Мудрая малым прожить природа нас учит В довольстве, коль лакомство разум наш не мучит, Достать нетрудно доход невелик и сходен С состоянием твоим, и потом свободен Желаний и зависти там остановися. В степенях блистающих имен не дивися И богатств больших; живи тих, ища, что честно, Что и тебе и другим пользует нелестно К нравов исправлению; слава твоя вечно Между добрыми людьми жить будет, конечно. Да хоть бы неведом дни скончал и по смерти Свету остался забыт, силен ты был стерти Зуб зависти, ни трудов твоих мзда пропала: Добрым быть — собою мзда есть уже немала.
Читателю
Антиох Кантемир
Первы труд мой в французском прими сей, друже, Хотя неисправно, однако скончанный есть уже. Вымарай, что недобро, исправь, что ясно, Да трудец мой погублен не будет напрасно. Что же в нам содержится, первый лист являет, — Да обратит и да чтет, кто знати желает. Перевел се Антиох, званный Кантемиром, Ты ж, впрочем, многолетно да живеши с миром.
Стихи из философских писем
Антиох Кантемир
Почитаю здесь закон, повинуясь правам; Впрочем, волен я живу по своим уставам: Дух спокоен, ныне жизнь идет без напасти, Всякий день искоренять учась мои страсти И взирая на предел, так жизнь учреждаю, Безмятежно свои дни к концу направляю. Не скучаю никому, нужды нет взысканий, Счастлив тем, что сократил дней моих желаний. Тленность века моего ныне познаваю, Не желаю, не боюсь, смерти ожидаю. Когда вы милость свою ко мне неотменно , то я счастлив буду совершенно.
Сатирик к читателю
Антиох Кантемир
Кольнул тя? молчи, ибо тя не именую; Воплишь? Не я — ты выдал свою злобу злую.
К стихам своим (Письмо)
Антиох Кантемир
Скучен вам, стихи мои, ящик, десять целых Где вы лет тоскуете в тени за ключами! Жадно воли просите, льстите себе сами, Что примет весело вас всяк, гостей веселых, И взлюбит, свою ища пользу и забаву, Что многу и вам и мне достанете славу. Жадно волю просите, и ваши докуки Нудят меня дозволять то, что вредно, знаю, Нам будет; и, не хотя, вот уж дозволяю Свободу. Когда из рук пойдете уж в руки, Скоро вы раскаетесь, что сносить не знали Темноту и что себе лишно вы ласкали. Славы жадность, знаю я, многим нос разбила; Пока в вас цвет новости лестной не увянет, Народ, всегда к новости лаком, честь нас станет, И умным понравится голой правды сила. Пал ли тот цвет? больша часть чтецов уж присудит, Что предерзостный мой ум в вас беспутно блудит. Бесстройным злословием назовут вас смело, Хоть гораздо разнится злословие гнусно От стихов, кои злой нрав пятнают искусно, Злонравного охраня имя весьма цело. Меня меж бодливыми причислят быками: Мало кто склонен смотреть чистыми глазами. Другие, что в таком я труде упражнялся, Ни возрасту своему приличном, ни чину, Хулить станут; годен всяк к похулке причину Сыскать, и не пощадят того, кто старался Прочих похулки открыть. Станете напрасно Вы внушать и доводить слогом своим ясно, Что молодых лет плоды вы не ущербили, Ни малый мне к делам час важнейшим и нужным; Что должность моя всегда нашла мя досужным; Что полезны иногда подобные были Людям стихи. Лишной час, скажут, иметь трудно, И стихи писать всегда дело безрассудно.Зависть, вас пошевеля, найдет, что я новых И древних окрал творцов и что вру по-русски То, что по-римски давно уж и по-французски Сказано красивее. Не чудно с готовых Стихов, чает, здравого согласно с законом Смысла, мерны две строки кончить тем же звоном.Когда уж иссаленным время ваше пройдет, Под пылью, мольям на корм кинуты, забыты Гнусно лежать станете, в один сверток свиты Иль с Бовою, иль с Ершом; и наконец дойдет (Буде пророчества дух служит мне хоть мало) Вам рок обвертеть собой иль икру, иль сало. Узнаете вы тогда, что поздно уж сети Боится рыбка, когда в сеть уже попалась; Что, сколь ни сладка своя воля им казалась, Не без вреда своего презирают дети Советы отцовские. В речах вы признайте Последних моих любовь к вам мою. Прощайте.
К князю Никите Юрьевичу Трубецкому
Антиох Кантемир
ПисьмоБеллоны часто видев, не бледнея, Уста кровавы и пламень суровый, И чело многим покрыто имея Листом победным, я чаял, ты новый Начал род жизни; я чаял, ты, спелый Плод многовидных трудов собирая, В покое правишь крайние пределы Пространна царства, что вблизи Китая. Слава другую теперь весть мне трубит; Слышу, что нужны труды твои судит Матерь народов, коих она любит, Сколько ее — бог, и бдеть тебя нудит, Чтоб чин и правда цвела в пользу люду, И в суде страсти вески не качали, Чтоб был обидчик слаб себе в остуду, И слезы бедных на землю не пали. Нудит приятно кто в путь правой славы Ввлекает славы любителя иста. Сколько отрады сулят твои нравы Честны и тихи! сколько твоя чиста Совесть сулит тем, коих утесняя Нападок, нужда и ябед наветы, С зарею вставши, печально зевая, Слепой девицы ждут косны ответы! В общей я пользе собственную чаю. Когда столичный град ты обитаешь, Чаще, надежней твои ожидаю Письма и вести, буде еще чаешь Меня достойным другом твоим зваться. И так довольно терпел я урону; Косно без них мне, скудны дни течь мнятся, Как попам праздник без пиру, без звону.
О надежде на бога (Песнь)
Антиох Кантемир
Видишь, Никито, как крылато племя Ни землю пашет, ни жнет, ниже сеет; От руки высшей, однак, в свое время Пищу, довольну жизнь продлить, имеет.Лилию в поле видишь многоцветну — Ни прядет, ни тчет; царь мудрый Сиона, Однако, в славе своей столь приметну Не имел одежду. Ты голос закона, В сердцах природа что от век вложила И бог во плоти подтвердил, внушая, Что честно, благо, — пусть того лишь сила Тобой владеет, злости убегая. О прочем помысл отцу всемогущу Оставь, который с облак устремляет Перуны грозны и бурю, дышущу Гибель, в приятно ведро обращает. Что завтра будет — искать не крушися; Всяк настоящий день дар быть считая, Себе полезен и иным потщися Учинить, вышне наследство жадая. Властелин мира нужду твою знает, Не лишит пищи, не лишит одежды; Кто того волю смирен исполняет, Не отщетится своей в нем надежды.
На злобного человека (Песнь)
Антиох Кантемир
Того вы мужа, что приятна зрите Лицом, что в сладких словах, клянись небом, Дружбу сулит вам, вы, друзья, бегите! — Яд под мягким хлебом.Если бы сердце того видеть можно, Видно б, сколь злобна мысль, хоть мнятся правы Того поступки, и сколь осторожно Свои таит нравы.Помочи в нуждах от него не ждите: Одному только он себе радеет; Обязать службой себе не ищите: Забывать умеет.Что у другого в руках ни увидит, Лишно чрезмерно в руках тех быть чает И неспокойным сердцем то завидит: Все себе желает.Когда вредить той кому лише сможет, Вредит, никую имея причину; Сильно в несчастье впадшему поможет Достичь злу кончину.Ни седина честна, ни святость сана, Ни слабость пола язык обуздати Его возможет; вся суть им попрана, Всех обыкл пятнати.Кому свое с ним счастие благое Не дало знаться, хоть хул убегает. Божие имя щадит он святое, Что бога не знает.О царю небес! иже управляешь Тварь всю, твоими созданну руками, Почто в нем наши язвы продолжаешь? Просим со слезами — Пусти нань быстры с облак твои стрелы, Законоломцам скованны в погибель, И человеческ радостен род целый Узрит его гибель.
В похвалу наук (Песнь)
Антиох Кантемир
Уже довольно лучший путь не зная, Страстьми имея ослепленны очи, Род человеческ из краю до края Заблуждал жизни в мрак безлунной ночи, И в бездны страшны несмелые ноги Многих ступили — спаслися немноги,Коим, простерши счастье сильну руку И не хотящих от стези опасной Отторгнув, должну отдалило муку; Но стопы оных не смысл правя ясной — Его же помочь одна лишь надежна, — И тем бы гибель была неизбежна,Но, падеж рода нашего конечный Предупреждая новым действом власти, Произвел Мудрость царь мира предвечный, И послал тую к людям, да, их страсти Обуздав, нравов суровость исправит И на путь правый их ноги наставит.О, коль всесильна отца дщерь приятна! В лице умильном красота блистает; Речь, хотя тиха, честным ушам внятна, Сердца и нудит и увеселяет; Ни гневу знает, ни страху причину, Ищет и любит истину едину,Толпу злонравий влеча за собою, Зрак твой не сильна снесть, ложь убегает, И добродетель твоею рукою Славны победы в мал час получает; Тако внезапным лучом, когда всходит, Солнце и гонит мрак и свет наводит.К востоку крайны пространны народы, Ближны некреям, ближны оксидракам, Кои пьют Ганга и Инда рек воды, Твоим те первы освещенны зраком, С слонов нисшедше, счастливы приемлют Тебя и сладость гласа твого внемлют.Черных потом же ефиоп пределы, И плодоносный Нил что наводняет, Царство, богатством славно, славно делы, Пользу законов твоих ощущает, И людей разум грубый уж не блудит В грязи, но к небу смелый лет свой нудит.Познал свою тьму и твою вдруг славу Вавилон, видев тя, широкостенный; И кои всяку презрели державу, Твоей склонили выю, усмиренны, Дикие скифы и фраки суровы, Дав твоей власти в себе знаки новы.Трудах по долгих стопы утвердила, Седмью введена друзьями твоими В греках счастливых, и вдруг взросла сила, Взросло их имя. Наставленный ими Народ, владетель мира, дал суд труден: Тобой иль действом рук был больше чуден.Едва их праздность, невежства мати И злочинств всяких, от тя отлучила, Власть уж их тверда не могла стояти, Презренна варвар от севера сила Западный прежде, потом же востока Престол низвергла в мгновение ока.Была та гибель нашего причина Счастья; десница врачей щедра дала Покров, под коим бежаща богина Нашла отраду и уж воссияла Европе целой луч нового света; Врачей не умрет имя в вечны лета.Мудрость обильна, свиту многолюдну Уж безопасна из царства в другое Водя с собою, видели мы чудну Премену: немо суеверство злое Пало, и знаем служить царю славы Сердцем смиренным и чистыми нравы.На судах правда прогнала наветы Ябеды черной; в войну идем стройны; Храбростью ищем, искусством, советы Венцы с Победы рук принять достойны; Медные всходят в руках наших стены, И огнь различны чувствует премены.Зевсовы наших не чуднее руки; Пылаем с громом молния жестока, Трясем, рвем землю, и бурю и звуки Страшны наводим в мгновение ока. Ветры, пространных морь воды ужасны Правим и топчем, дерзки, безопасны.Бездны ужасны вод преплыв, доходим Мир, отделенный от век бесконечных. В воздух, в светила, на край неба всходим, И путь и силу числим скоротечных Телес, луч солнца делим в цветны части; Чувствует тварь вся силу нашей власти.
О спящей своей полюбовнице
Антиох Кантемир
Приятны благодати, Танцы вы водя под древом, Двигайте ноги легонько, Велите играть тихонько, Или, далее отшедши, Приятные благодати, Танцы вы свои водите: Любимица моя близко, Спочивает тут под древом, Взбудить ее берегитесь; Когда взглянут тыя очи, Уже будут ничто ваши; Уж вам, красны благодати, Не похочется плясати.