Песня

Анна Бунина

Отпирайтеся, кленовые! Дружно настежь отворяйтеся Вы, ворота Веил-Брукские! Пропустите красну девицу Подышать текучим воздухом! Душно ей здесь взаперти сидеть, За четыремя оградами, За четыремя воротами!

Что за первыми воротами Хмель к жердинкам прививается; За вторыми за воротами Ярая пшеничка стелется; Что за третьими воротами Круторогая коровушка На пуховой травке нежится, С резвым маленьким теленочком; За четвертыми воротами Стоит терем на пригорочке, Бурным ветрам как игрушечка! Нету терема соседнего, Нету деревца ветвистого!

В терему том красна девица, Чужеземная заморская, Под окном сидит печальная! Заплетает кудри черные Через крупну нить жемчужную, Слезы крупные роняючи, Заунывно припеваючи: «О! неволя ты, неволюшка! Королевство чужестранное! Холишь ты мою головушку Пуще гребня частозубчата! И хмелинка не одна цветет, Вкруг жердинки увивается. И пшеничка не одна растет, Не былинкой, целой нивою! Круторогая коровушка Не одна в долине кормится! Только я одна сироткою, Будто пташка взаперти сижу».

Похожие по настроению

Майская прогулка болящей

Анна Бунина

Боже благости и правды! Боже! вездесущий, сый! Страждет рук твоих созданье! Боже! что коснишь? воззри!..Ад в душе моей гнездится, Этна ссохшу грудь палит; Жадный змий, виясь вкруг сердца, Кровь кипучую сосет. Тщетно слабыми перстами Рву чудовище… нет сил. Яд его протек по жилам: Боже мира! запрети! Где целенье изнемогшей? Где отрада? где покой? Нет! не льсти себя мечтою! Ток целения иссяк, Капли нет одной прохладной, Тощи оросить уста! В огнь дыханье претворилось, В остру стрелу каждый вздох; Все глубоки вскрылись язвы, — Боль их ум во мне мрачит. Где ты смерть? — Изнемогаю… Дом, как тартар, стал постыл! Мне ль ты, солнце, улыбнулось? Мне ль сулишь отраду, май? Травка! для меня ль ты стелешь Благовонный свой ковер? Может быть, мне там и лучше… Побежим под сень древес. Сколь всё в мире велелепно! Сколь несчетных в нем красот! Боже, боже вездесущий! К смертным ты колико благ! Но в груди огонь не гаснет; Сердце тот же змий сосет, Тот же яд течет по жилам: Ад мой там, где я ступлю. Нет врача омыть мне раны, Нет руки стереть слезы, Нет устен для утешенья, Персей нет, приникнуть где; Все странятся, убегают: Я одна… О, горе мне! Что, как тень из гроба вставша, Старец бродит здесь за мной? Ветр власы его взвевает, Белые, как первый снег! По его ланитам впалым, Из померкнувших очей, Чрез глубокие морщины Токи слезные текут; И простря дрожащи длани, Следуя за мной везде, Он запекшимись устами Жизни просит для себя. На? копейку, старец! скройся! Вид страдальца мне постыл. «Боже щедрый! благодатный! — Он трикратно возгласил, — Ниспошли свою ей благость, Все мольбы ее внемли!» Старец! ты хулы изрыгнул! Трепещи! ударит гром… Что изрек, увы! безумный? Небо оскорбить дерзнул! Бог отверг меня, несчастну! Око совратил с меня; Не щедроты и не благость — Тяготеет зло на мне. Тщетно веете, зефиры! Тщетно, соловей, поешь! Тщетно с запада златого, Солнце! мещешь кроткий луч И, Петрополь позлащая, Всю природу веселишь! Чужды для меня веселья! Не делю я с вами их! Солнце не ко мне сияет, — Я не дочь природы сей. Свежий ветр с Невы вдруг дунул: Побежим! он прохладит. Дай мне челн, угрюмый кормчий! К ветрам в лик свой путь направь. Воды! хлыньте дружно с моря! Вздуйтесь синие бугры! Зыбь на зыби налегая, Захлестни отважный челн! Прохлади мне грудь иссохшу, Жгучий огнь ее залей. Туча! упади громами! Хлябь! разверзись — поглоти… Но всё тихо, всё спокойно: Ветр на ветвях уснул, Море гладко, как зерцало; Чуть рябят в Неве струи; Нет на небе туч свирепых; Облак легких даже нет, И по синей, чистой тверди Месяц с важностью течет.

Цыганская венгерка

Аполлон Григорьев

Две гитары, зазвенев, Жалобно заныли… С детства памятный напев, Старый друг мой — ты ли? Как тебя мне не узнать? На тебе лежит печать Буйного похмелья, Горького веселья! Это ты, загул лихой, Ты — слиянье грусти злой С сладострастьем баядерки — Ты, мотив венгерки! Квинты резко дребезжат, Сыплют дробью звуки… Звуки ноют и визжат, Словно стоны муки. Что за горе? Плюнь, да пей! Ты завей его, завей Веревочкой горе! Топи тоску в море! Вот проходка по баскам С удалью небрежной, А за нею — звон и гам Буйный и мятежный. Перебор… и квинта вновь Ноет-завывает; Приливает к сердцу кровь, Голова пылает. Чибиряк, чибиряк, чибиряшечка, С голубыми ты глазами, моя душечка! Замолчи, не занывай, Лопни, квинта злая! Ты про них не поминай… Без тебя их знаю! В них хоть раз бы поглядеть Прямо, ясно, смело… А потом и умереть — Плевое уж дело. Как и вправду не любить? Это не годится! Но, что сил хватает жить, Надо подивиться! Соберись и умирать, Не придет проститься! Станут люди толковать: Это не годится! Отчего б не годилось, Говоря примерно? Значит, просто все хоть брось… Оченно уж скверно! Доля ж, доля ты моя, Ты лихая доля! Уж тебя сломил бы я, Кабы только воля! Уж была б она моя, Крепко бы любила… Да лютая та змея, Доля, — жизнь сгубила. По рукам и по ногам Спутала-связала, По бессонныим ночам Сердце иссосала! Как болит, то ли болит, Болит сердце — ноет… Вот что квинта говорит, Что басок так воет. Шумно скачут сверху вниз Звуки врассыпную, Зазвенели, заплелись В пляску круговую. Словно табор целый здесь, С визгом, свистом, криком Заходил с восторгом весь В упоеньи диком. Звуки шепотом журчат Сладострастной речи… Обнаженные дрожат Груди, руки, плечи. Звуки все напоены Негою лобзаний. Звуки воплями полны Страстных содроганий… Басан, басан, басана, Басаната, басаната, Ты другому отдана Без возврата, без возврата… Что за дело? ты моя! Разве любит он, как я? Нет — уж это дудки! Доля злая ты моя, Глупы эти шутки! Нам с тобой, моя душа, Жизнью жить одною, Жизнь вдвоем так хороша, Порознь — горе злое! Эх ты, жизнь, моя жизнь… К сердцу сердцем прижмись! На тебе греха не будет, А меня пусть люди судят, Меня бог простит… Что же ноешь ты, мое Ретиво сердечко? Я увидел у нее На руке колечко!.. Басан, басан, басана, Басаната, басаната! Ты другому отдана Без возврата, без возврата! Эх-ма, ты завей Веревочкой горе… Загуляй да запей, Топи тоску в море! Вновь унылый перебор, Звуки плачут снова… Для чего немой укор? Вымолви хоть слово! Я у ног твоих — смотри — С смертною тоскою, Говори же, говори, Сжалься надо мною! Неужель я виноват Тем, что из-за взгляда Твоего я был бы рад Вынесть муки ада? Что тебя сгубил бы я, И себя с тобою… Лишь бы ты была моя, Навсегда со мною. Лишь не знать бы только нам Никогда, ни здесь, ни там Расставанья муки… Слышишь… вновь бесовский гам, Вновь стремятся звуки… В безобразнейший хаос Вопля и стенанья Все мучительно слилось. Это — миг прощанья. Уходи же, уходи, Светлое виденье!.. У меня огонь в груди И в крови волненье. Милый друг, прости-прощай, Прощай — будь здорова! Занывай же, занывай, Злая квинта, снова! Как от муки завизжи, Как дитя от боли, Всею скорбью дребезжи Распроклятой доли! Пусть больнее и больней Занывают звуки, Чтобы сердце поскорей Лопнуло от муки!

Королева Анна

Давид Самойлов

Как тебе живется, королева Анна, В той земле, во Франции чужой? Неужели от родного стана Отлепилась ты душой? Как живется, Анна Ярославна, В теплых странах?… А у нас — зима. В Киеве у нас настолько славно, Храмы убраны и терема! Там у вас загадочные дуют Ветры с моря-океана вдоль земли. И за что там герцоги воюют? И о чем пекутся короли? Каково тебе в продутых залах, Где хозяин редок, словно гость, Где собаки у младенцев малых Отбирают турью кость? Там мечи, и панцири, и шкуры: Войны и охоты — все одно. Там под вечер хлещут трубадуры Авиньонское вино… Ты полночи мечешься в постели, Просыпаясь со слезой… Хорошо ли быть на самом деле Королевой Франции чужой? Храмы там суровы и стрельчаты, В них святые — каменная рать. Своевольны лысые прелаты. А до бога не достать! Хорошо почувствовать на ощупь, Как тепла медовая свеча!.. Девушки в Днепре белье полощат И кричат по-русски, хохоча. Здесь, за тыщей рек, лесов, распутиц, Хорошо, просторно на дворе… Девушки, как стаи белых утиц, Скатерти полощут во Днепре.

Стихли над весенним солнцем доски

Елена Гуро

Стихли над весенним солнцем доски, движение красным воскликом мчалось. Бирко — Север стал кирпичный, — берег не наш! Ты еще надеешься исправиться, заплетаешь косу, а во мне солнечная буря! Трамвай, самовар, семафор Норд-Вест во мне! Веселая буря, не победишь, не победишь меня!.. Под трапом дрожат мостки. В Курляндии пивной завод, И девушки с черными косами.

Песенки

Георгий Иванов

ПриказчичьяЯ иду себе, насвистывая, Солнце льется на меня. Вижу — блузочка батистовая Замечталась у плетня.Не модистка и не горничная, Гимназисточка скорей. Лейся, лейся, пламя солнечное, Пуще душу разогрей!И плетень толкаю тросточкою, И улыбка мне в ответ: Миловидного подросточка я Поцелую или нет? ДевичьяРассвет закинул полымя И в горницу мою. Я с птицами да с пчелами Ранехонько встаю.Уж звезды утром всполоты, Шумит вороний грай, И скоро божье золото Польется через край.Зовет меня околицей Чуть слышный голосок. Иду — и ноги колются Босые о песок.Ах, все забыть готова я От сладостной тоски! Кругом сады фруктовые Роняют лепестки…

Летним вечером

Илья Эренбург

Я приду к родимой, кинусь в ноги, Заору: "Бабы плачут в огороде Не к добру. Ты мне волосы обрезала, В соли омывала, Нежная! Любезная! Ты меня поймала! Пред тобой, пред барыней, Я дорожки мету. Как комарик, я Всё звеню на лету — Я влюблен! Влюблен! Тлею! Млею! Повздыхаю! Полетаю! Околею!"

Рябина

Маргарита Агашина

Рябина! Чья же ты судьбина? В кого красна и высока? Увидишь, выдохнешь: — Рябина… Не сразу вспомнишь, как горька. Уже и речка леденеет. И снег не в шутку собрался. Одна рябина, знай, краснеет, знай, красит тёмные леса. И всё кого-то согревает, кому-то издали горит. А то, что горько ей бывает, про то она не говорит.

Прощальная

Михаил Исаковский

Далекий мой! Пора моя настала. В последний раз я карандаш возьму.. Кому б моя записка ни попала, Она тебе писалась одному.Прости-прощай! Любимую веснянку Нам не певать в веселый месяц май. Споем теперь, как девушку-смолянку Берут в неволю в чужедальний край;Споем теперь, как завтра утром рано Пошлют ее по скорбному пути… Прощай, родной! Забудь свою Татьяну. Не жди ее. Но только отомсти!Прости-прощай!.. Что может дать рабыне Чугунная немецкая земля? Наверно, на какой-нибудь осине Уже готова для меня петля.А может, мне валяться под откосом С пробитой грудью у чужих дорог, И по моим по шелковистым косам Пройдет немецкий кованый сапог…Прощай, родной! Забудь про эти косы. Они мертвы. Им больше не расти. Забудь калину, на калине росы, Про всё забудь. Но только отомсти!Ты звал меня своею нареченной, Веселой свадьбы ожидала я. Теперь меня назвали обреченной, Лихое лихо дали мне в мужья.Пусть не убьют меня, не искалечат, Пусть доживу до праздничного дня, Но и тогда не выходи навстречу — Ты не узнаешь всё равно меня.Всё, что цвело, затоптано, завяло, И я сама себя не узнаю. Забудь и ты, что так любил, бывало, Но отомсти за молодость мою!Услышь меня за темными лесами, Убей врага, мучителя убей!.. Письмо тебе писала я слезами, Печалью запечатала своей…Прости-прощай!..

Весна

Римма Дышаленкова

Меня ведут над полем белым два белых ветра в краю, от стужи онемелом, искать ответа, узнать у гор, седой сосны, что приключились? Зачем движение весны остановилось? Вздыхает лес, гудит скала, сугробы дышат: такие важные дела решают выше. Там среди звезд сидит совет тройным престолом: Столетний Лед, Столетний Снег и Вечный Холод. Моя забота им смешна, им что за дело, что в стужу милая страна оледенела! И вот под хохот и под свист камней и вьюги слетаю кубарем я вниз в объятья к людям. Сосновый дом, в нем старики и разговоры, пекутся в печке пирожки легко и споро. Апрель склонился надо мной, товарищ нежный. В ладонях девочки лесной цветет подснежник.

Ты помнишь коридорчик узенький

София Парнок

Ты помнишь коридорчик узенький В кустах смородинных?.. С тех пор мечте ты стала музыкой, Чудесной родиной. Ты жизнию и смертью стала мне — Такая хрупкая — И ты истаяла, усталая, Моя голубка!.. Прости, что я, как гость непрошеный, Тебя не радую, Что я сама под страстной ношею Под этой падаю. О, эта грусть неутолимая! Ей нету имени… Прости, что я люблю, любимая, Прости, прости меня!

Другие стихи этого автора

Всего: 12

К Шишкову

Анна Бунина

Всех раньше с сиротством спозналась, Всех хуже я считалась. Дурнушкою меня прозвали. Отец… от тяжкия печали Нас роздал всех родным. Сестрам моим большим Не жизнь была — приволье; А я, как будто на застолье В различных девяти домах, Различны принимая нравы, Не ведая забавы, Взросла в слезах, Ведома роком неминучим По терниям колючим. Наскучил мне и белый свет. Достигши совершенных лет, Наследственну взяла от братьев долю, Чтоб жить в свою мне волю. Тут музы мне простерли руки! Душою полюбя науки, Лечу в Петров я град, Наместо молодцов и франтов, Зову к себе педантов. Но ах! науки здесь сребролюбивы, Мой бедный кошелек стал пуст. Я тотчас оскудела, Я с горем пополам те песни пела, Которые пришлись по вкусу вам. Вот исповедь моим грехам!

Майская прогулка болящей

Анна Бунина

Не ты ли в дом его меня с собой свела

Анна Бунина

Не ты ли в дом его меня с собой свела! Смотри, теперь я в нем, как в собственном, смела: Кричу, шумлю, повелеваю; То лучшую себе светлицу избираю И, в ней живя, смеюся иль тружусь; То, свой пременный теша вкус, В другой себя хозяйкой назначаю; То слова не хочу промолвить я ни с кем Сижу задумчива, мрачна, грустлива; То делаюся вдруг безмерно говорлива, — И добрый мой Пармен доволен всем! С супругою его умильной, благонравной, Как с кровною живя сестрой, Я их смиренный дом, земному раю равный, На пышный не сменю дворец златой! Пою любовь к добру счастливого Пармена, Да веют надо мной во век ее знамена!

На разлуку

Анна Бунина

Разлука — смерти образ лютой, Когда, лия по телу мраз, С последней бытия минутой Она скрывает свет от глаз. Где мир с сокровищми земными? Где ближние — души магнит? Стремится мысль к ним — и не о ними Блуждает взор в них — и не зрит. Дух всуе напрягает силы; Язык слагает речь, — и ах! Уста безмолвствуют остылы: Ни в духе сил нет, ни в устах. Со смертию сходна разлука, Когда, по жилам пробежав, Смертельна в грудь вступает мука, И бренный рушится состав. То сердце жмет, то рвет на части, То жжет его, то холодит, То болью заглушает страсти, То муку жалостью глушит. Трепещет сердце — и престало! Трепещет вновь еще сильней! Вновь смерти ощущая жало, Страданьем новым спорит с ней. Разлука — смерти образ лютой! Нет! смерть не столь еще страшна! С последней бытия минутой Престанет нас терзать она. У ней усопшие не в воле: Блюдет покой их вечный хлад; Разлука нас терзает боле: Разлука есть душевный ад! Когда… минута роковая! Язык твой произнес «прости», Смерть, в сердце мне тогда вступая, Сто мук велела вдруг снести. И мраз и огнь я ощутила, — Томленье, нежность, скорбь и страх, — И жизненна исчезла сила, И слов не стало на устах. Вдруг сердца сильны трепетанья; Вдруг сердца нет, — померкнул свет; То тяжкий вздох, — то нет дыханья: Души, движенья, гласа нет! Где час разлуки многоценной? Ты в думе, в сердце, не в очах! Ищу… всё вкруг уединенно; Зову… всё мёртво, как в гробах! Вотще я чувства обольщаю И лживых призраков полна: Обресть тебя с собою чаю — Увы! тоска при мне одна! Вотще возврат твой вижу скорый; Окружном топотом будясь, Робея и потупя взоры, Незапно познаю твой глас! Вотще рассудка исступленье, — Смятенна радость сердца вновь! Обман, обман! одно томленье… Разлука не щадит любовь! Разлука — образ смерти лютой, Но смерти злее во сто раз! Ты с каждой бытия минутой Стократно умерщвляешь нас!

На смерть

Анна Бунина

Узри простерта на плащ меня, Не сетуйте, родители любезны! И мрачну горесть прогоня, Отрите токи слезны! Я сладким сном покоюся и славным! Здесь долг мой на земле я свято чтил; В боях — под знамем ратным Врагов Отечесгова безтрепетно разил; В дни мира тих, как агнец был незлобной; В сообществе — усердный гражданин, В семье надежный брат, — покорный сын, — К супруге, к чадам я до двери гробной Любовью нежной пламенел: Днес к Богу отошел Принять за подвиг мой награду! А ты, о юный друг моей души! Оставшемусь тебе в отраду Младенцу нашему внуши, На ранню указав мою могилу; Сколь сладко смерть вкусить за родину нам милу!

Обещание страждущему бессонницею

Анна Бунина

ОнЯ ночи все не сплю, — томлюсь, — изнемогаю.ЯУснешь, — не унывай! Поэму я слагаю.

Падение Фаэтона

Анна Бунина

Баснословная повестьБегущи звезды в понт Гоня от солнечного взора, Уже дщерь Солнцева, румяная Аврора Устлала розами восточный горизонт; Уже явилася стояща пред вратами, Уже их алыми коснулася перстами И, убелив сребро отливом багреца, Отверзла к шествию отца. Уже и призраки рассеялись окружим, И мрак за мраком отлетали прочь, И ризу совлекла с природы ночь. Уже часы досужны Ретивых Солнцевых, от сна воззвав, коней Впрягли в блестящу колесницу. Уже природы гул, хор птиц и рев зверей Дрожали в воздухе, приветствуя денницу, И всхода Солнечна желанный миг настал. Узря упорство Фаэтона, Феб болей слов не расточал. Кому в желаниях и гибель не препона, Пред тем слова напрасный звук! Слепцу что живопись искусных рук, То речь мудрейшая глупцам самонадежным! Итак, не вновь грозить паденьем неизбежным, Не с воли совратить, Но править научить Предпринял Феб отвергшего советы, И как достигнуть меты, В четырех объяснил ему законах тех: «Не опускайся вниз, — и не взносися вверх, Держись средины; Не ослабляй бразды на миг единый; И оком бодрственным гляди всегда вперед! Науке сей, мой сын, других законов нет». Поклялся юноша ученью быть покорным; А Феб, стеня, тоскуя и грустя, На гибель снаряжать тут стал свое дитя. Сперва составом он, огню противоборным, Уста его и очи оросил; Потом лучи на темя возложил; Потом, с рамен своих совлекши червленицу, Одел его хламидой сей; Потом воссесть велел на колесницу, Дал вожжи и коней; Потом, терзаяся, рыдая, Вздох вздохом заглушая И отвратя лице, сказал ему: «Ступай!» О муза! подкрепи, дай твердость слогу С земного пренестись в небесный край И с юношей вступить в эфирную дорогу! Воздушный путь мне вовсе нов! С каких начну я слов? Каким себя обогащу примером? Ни с Гарнеренем мне, ни с славным Монгольфьером По воздуху в свой век проплыть не удалось; А быль рассказывать неловко на авось. Неспорно, — всяких в мире много: Иной, судя не слишком строго, Таких чудес наскажет вам, Что вянут слушателей уши! Вот там-то, по его словам, Киты не сходят с суши; А там на дне морском Живут по году водолазы! Другой, прослыть бояся чудаком, От сей воздержится проказы, Но вас самих он проведет И в дураки введет. В Париже, в Лондоне, в Китае, в Геркулане — Везде, вам скажет, был И пользу приносил. У турок, при султане Два года жил, Ведя расход без сметы. Китайцам он давал к правлению советы; Британцев научил торги водить, Француженок наряды шить, Быть тонкими евреев. У готфов, скифов и халдеев — Везде он побывал, Всё опытом узнал. Опишет все вам тропки, Куда стопы его неробки В который занесли и день, и час. Такой вы слушая рассказ, Вот, мыслите, мудрец меж мудрецами! А он те земли, вам которы описал, С учителем по карте пробежал. Но я, чтоб наравне не стать между лжецами, Ни легковерия других не уловить, Читателя хочу заране предварить, В воздушном что пути, без всякого обману, Преданий древних я держаться только стану. «О радость! о восторг! Счастливый Фаэтон конями правит, Которыми лишь мог Единый править бог! Счастливый Фаэтон навек себя прославит! Счастливый Фаэтон в лучах! Во образе светила! Вселенна перед ним колена преклонила! Счастливый Фаэтон явился в небесах И примет за труды бессмертия награды!» — Так мнил Клименин сын, бросая окрест взор, Когда стоял он у преграды, Котора от небес делила Солнцев двор. Гордящийся Иос тяжелой гривой, Волнами падающей вниз; Флегон ретивый, Белейший снега Пироис, Эфон высоковыйный — Четыре Солнцевы коня, С горящими очми от внутрення огня, Еще держимые, стремились в путь эфирный. Как мечется на добычь лев, И мощный, и несытый, Пуская страшный рев, — Так кони Солнцевы, взнося к грудям копыты, Биют решетку врат, На месте прядая в порыве к бегу яром. Хребты их с рьяности дрожат; Главы дымятся паром; Звенят бразды сребром; Грызомы удила в кольцо биют кольцом; И воздух, зыбляся от ржаний голосистых, Разносит их в странах эфира чистых, Чтоб Солнца предварить приход. Часы, у сих стоящие ворот, Отверзли их в наставше время. Тут кони, радуясь, что болей нет преград, Быстрее ветра в путь летят; Но легким ощутя везомо бремя И направление не то вожжей, Прямой бросая путь, по прихоти своей В пространства мечутся небес необозримы. Клименин сын, во все страны носимый, Восчувствовал смертельный страх Хотя бразды держал в руках, Но правил он коньми без всякого устава. Не ведая их нрава, — Который поводлив, ретивей иль смелей, Огнист иль с норовом, пужливой ли породы, — Он будто с умысла и к пагубе своей Строптивым более дает еще свободы, Послушных осаждает взад. Тогда-то в них настал вдруг беспорядок общий! Тогда-то Фаэтон и дару стал не рад! Тогда-то, изнуря свои он силы тощи, За гордость сам себя стократно клял: Почто Меропсовым быть сыном возгнушался, При взорах матери спокойно не остался, Почто труды не по себе подъял! Тем меней Фаэтон являл в себе искусства, Чем ближе быть опасность мнил! И силы малились от конского в нем буйства, И буйство их росло с его потерей сил! Несчастный! думаешь, твой страх достиг предела! Длань рока на тебе вполне отяготела, И ужас встал на верхнюю черту! Ах, нет! пожди, еще! лютейшую тревогу За дерзки замыслы ты встретишь попремногу, Чтоб сведать гордости тщету. Хранящий Фаэтон отцово наставленье Еще из рук не выпускал вожжей И тем хоть вмале бег обуздывал коней; Но вдруг незапно приключенье, Господство юноши, для новых мук, Исхитило из рук. Известно, — по пути, Где Солнцу каждый день назначено идти, Рассеяны пречудны знаки, Которые у нас зовутся зодияки И ставятся везде во всех календарях. Столь их уродливы личины, Что, может, робкого и от печатных страх Возьмет не без причины; Но в небе там, Хотя и все они пригвождены к местам, Однако живы все, — глядят и шевелятся. Ну как чудовищей таких не испужаться, Кто даже был бы и храбрец! А бедный Фаэтон, к несчастью, из трусливых. Как! скажете вы мне, — толь храбрый молодец, Что к славе в помыслах ревнивых Цветущего себя не пощадил И век свой на заре скосил; Что розе; мартовской подобен был красою И жизни краткостью сравнялся с тою, — Толь храбрый молодец за труса выдан здесь! Где слыхана такая смесь! Не спорь, читатель мой; а паче Ты храбрость с дерзостью не числи за одно! Наглец при маленькой сам струсит неудаче; Не кончить — начинать ему лишь суждено. Кто храбрость истинну имеет, Тот, дела не начав, робеет; Медлительно берет со всех его сторон: «Не лучше ль отложить?» — смиренно мыслит он. Когда же начато… О! зрелище преславно! Что часть он божества, — тогда-то будет явно! Тогда-то он в себе дух творческий явит, И дар бесценный сей творца не постыдит! Но время к повести, оконча споры скушны. Незапно путник наш воздушный Увидел в зоне знак, — Который именно? с какой страны? и как? Предание смолчало; Стрелец ли, Дева ли, иное ль было что? Никто не говорит про то; Но что-то юношу смертельно испугало. С испуга он как мертвый охладел, Стал бледен, обомлел: Не движется в нем кровь, не бьются жилы; Ни духа жизненна, ни сердца нет; Померк во взорах свет, Иссякли все душевны силы, И вожжи выпали из рук. Прощай бессмертие и трубный славы звук! Досада, мщенье — всё забылось, Всё страхом усмирилось, Чтоб страх явить сей в полноте. Лишь ярость приросла коней безмерно. Почуя вожжи на хребте (Свободы средство вожделенно), Как бурный понт, От века прущий в гору, Едва постижну взору, Кипит от гнева на оплот И утекает вспять без силы; Но вдруг, сквозь земные прорвавшись жилы, Несется в дол, — крутит, ревет, И гору, с треском что упала, С собой несет, — Так и они, познав, что боле власти нет, Котора ими управляла, Несутся в небеса, без цели, наугад: Вертят кругом, вперед и взад, Цепляют звезды неподвижны, На тучи спрядывают нижны, И Фаэтона, в казнь вины, Как вихри мча коловращают. Лежащи к полюсам страны Впервый зной Солнца ощущают; Впервые тех морей окованна вода Восстала изо льда, Впервые сребряным хребтом блеснула, В скалы бесплодные волной плеснула, Но, в хладных ощутя вдруг недрах жар, По часе бытия, изникла в пар. Снеслись в бугры погибши рыбы. Упали с шумом снежны глыбы, Что, горни кроя вышины, Копилися в слоях от сотворенья мира, И тех числом лет бытности равны. Расчистилась вся твердь до самого Эфира, Не стало облаков, ни туч, Чтоб Солнца заслонить палящий луч: Рождаясь, влага иссыхала. То пламя тонкое, что воздух разожгло, Багровым заревом на землю налегло, И огненную пещь земля собой являла. Под градусом одним юг, запад, норд теперь. Камчатский и лапландский зверь От жара в первый раз сокрылся в норы, — Сокрывшись в них вотще! Но то ль еще? — Дымящиясь помалу горы В единый запылали час. Пылает Тавр, Кавказ, Готард, Хитера, Осса, Родопа, Апеннин, Атлант, Рифей, Эльфоса, Протяжный Пиренеи, о двух холмах Парнас… Сия последняя всех прежде запылала, Всех прежде жертвою пожара стала, Затем, что с низа до верхов Была завалена стихами, И что (будь сказано меж нами), В соборе том стихов Иные были суховаты, — Сухие же скорей зажгутся и стихи! Итак, Парнас, подтопкою богатый, За наши вмиг сгорел грехи! Но то ль еще?.. горят с посевом нивы, Герцинский лес пылает горделивый, Все рощи, все луга горят; Все реки в берегах кипят. Кипит Дуэро, Днепр, Рейн, Эльба, Темза, Сена, И Прут, Великому грозила где премена, И Тибр, где Рима вознеслась глава; И трон незыблемый обтекшая Нева, И Таг, златой песок влекущий; Кипит Фазис, отколь руно унес Язон; России ратников дающий Дон; Кипит Эвфрат, Родан, По, Нил, Дунай цветущий; Кипит Алфей, Ристаньем древле знаменитый, И Ганг, куда, победами несытый, Достиг надменный из царей; И хладная вода вскипает темной Волги. Все реки, все моря кипят. Но только ль бед земле грозят? Пылают грады многи: Везде пожар отсвечивал в пожар. Истнились навсегда те памятники пышны, Художника где был проявлен дар; Лишь громы слышны От бедственна паденья их, Лишь пепл остался нам от них. Горит виновная Ливийская столица, — Цвет черный от паров Налег на все арабски лица, В правдиву казнь грехов, Содеянных одним из их породы. Из рода в роды Преходит казнь та и поднесь, Хотя чужда арапам ныне спесь, И стали черными вдруг полны без пощады Премноги грады. Пожары множились, и множилась напасть! Горящая земля была готова пасть; Хаосом ей погибель угрожала! Но вдруг из недр растерзанных ее Цибела вверх главу мертвелую подъяла, И стала так молить богов царя: «Почто, о Дий! толико я страдаю! Воззри! в единый вся иссохла день, Как вставшая из гроба тень! Иссякли все сосцы, чем тварь твою питаю! Толь бедственная смерть, о Дий! почто?..» Рекла, и в землю вновь вступила. Еще бы говорила, Но сил едва ей стало и на то: Густой клубами дым препятствовал дыханью, И угли на главу бросал пожар. Дий, вняв не раздражась богини сей роптанью, «Толико-то, — изрек, — земной ничтожен шар, И смертных радости толико-то мятежны! Как тают от огня пылинки малы снежны, Так прочны блага их единым гибнут днем! Безумство одного бывает в гибель всем!» — Умолк, — и в думу погрузясь немногу, К громодержавному отшел чертогу, Троеконечный там перун подъял, Вознес всемощну с ним десницу, Поверг на дерзкого возницу —

Прохожий и господский слуга

Анна Бунина

Басня Шел некто близ палат через господский двор, И видит, что слуга метет в том доме сени. Подмел — и с лестницы потом счищать стал сор, Но только принялся не с верхней он ступени, А с той, Которая всех ниже. Чиста ступень — слуга с метлой На ту, которая к сметенной ближе: И та чиста. Слуга мой начал улыбаться: «Без двух, без двух» — кричит спроста — И ну за третью приниматься. Подмел и ту — еще убавилось труда: Глядь вниз — нежданная беда! Уж чистых двух опять не видно из-под сора. «Эх! сколько всякого накидано здесь вздора! — Слуга сквозь зуб ворчит. — Гну спину целый час А не спорится и с трудами, Как будто сеют на заказ». Пошел бедняк обратными следами Метеное вторично подметать. Вот вподлинну пылинки не видать, Но только чистота не долго та продлилась, И нижняя ступень Опять от верхней засорилась. Слуга стал в пень, Устанешь поневоле, Раз десять вниз сошел иль боле. «Дурак! Дурак! — Прохожий закричал тут, выйдя из терпенья. — Да ты метешь не так. Ну если бы какого где правленья Желая плутни истребить, Кто начал наперед меньших тузить: Сперва бы сторожа, привратных и копистов, Потом подьячий род, канцеляристов, Потом секретарей, А там-то бы взялся и за судей: То скоро ли бы он завел в судах порядки? Судью подьячим не уймешь, Подьячего хоть в трут сожжешь, Судья все станет грабить взятки».

Разговор между мною и женщинами

Анна Бунина

Женщины Сестрица-душенька, какая радость нам! Ты стихотворица! на оды, притчи, сказки Различны у тебя готовы краски, И верно, ближе ты по сердцу к похвалам. Мужчины ж, милая… Ах, боже упаси! Язык — как острый нож! В Париже, в Лондоне, — не только на Руси, — Везде равны! заладят то ж да то ж: Одни ругательства, — и все страдают дамы! Ждем мадригалов мы, — читаем эпиграммы. От братцев, муженьков, от батюшков, сынков Не жди похвальных слов. Давно хотелось нам своей певицы! Поешь ли ты? Скажи иль да, иль нет. ЯДа, да, голубушки-сестрицы! Хвала всевышнему! пою уже пять лет. Женщины А что пропела ты в те годы? Признаться, русскому не все мы учены, А русские писанья мудрены, Да, правда, нет на них теперь и моды. ЯПою природы я красы, Рогами месяц в воду ставлю, Счисляю капельки росы, Восход светила славлю, Лелею паствы по лугам, Даю свирели пастушкам, Подругам их цветы вплетаю в косы, Как лен светловолосы; Велю, схватясь рука с рукой, Бежать на пляску им с прыжками, И резвыми ногами Не смять травинки ни одной. Вздвигаю до небес скалы кремнисты, Сажаю древеса ветвисты, Чтоб старца в летни дни Покоить в их тени. Ловлю по розам мотыльков крылатых, Созвав певцов пернатых, Сама томлюся я В согласной трели соловья. Иль вдруг, коням раскинув гриву, Велю восточный ветр перестигать, До облак прах копытами взметать. Рисую класами венчанну ниву, Что, вид от солнечных лучей Прияв морей, Из злата растопленных, Колышется, рябит, блестит, Глаза слепит, Готовят наградить оратаев смиренных. Природы красотой Глас робкий укрепляя свой, Вдруг делаюсь смелее! Женщины Эге! какая ахинея! Да слова мы про нас не видим тут… Что пользы песни нам такие принесут? На что твоих скотов, комолых и с рогами? Не нам ходить на паству за стадами. Итак, певица ты зверей! Изрядно!.. но когда на ту ступила ногу, Иди в берлогу, Скитайся средь полей, И всуе не тягчи столицы. ЯНет, милые сестрицы! Пою я также и людей. Женщины Похвально! но кого и как ты величала? ЯПодчас я подвиги мужей вспевала, В кровавый что вступая бой, За веру и царя живот скончали свой, И, гулом ратное сотрясши поле, Несла под лавром их оттоле, Кропя слезой. Подчас, от горести и стонов Прейдя к блюстителям законов, Весельем полня дух, Под их эгидою беспечно отдыхала. Подчас, к пиитам я вперяя слух, Пред громкой лирой их колена преклоняла. Подчас, Почтением влекома, Я пела физика, химиста, астронома. Женщины И тут ни слова нет про нас! Вот подлинно услуга! Так что же нам в тебе? На что ты нам? На что училась ты стихам? Тебе чтоб брать из своего все круга, А ты пустилася хвалить мужчин! Как будто бы похвал их стоит пол один! Изменница! Сама размысли зрело, Твое ли это дело! Иль нет у них хвалителей своих? Иль добродетелей в нас меньше, чем у них! ЯВсе правда, милые! вы их не ниже, Но, ах! Мужчины, а не вы присутствуют в судах, При авторских венках, И слава авторска у них в руках, А всякий сам к себе невольно ближе.

С приморского берега

Анна Бунина

Светлое море С небом слилось, С тихостью волны Плещут на брег, Кроткие зыби Чуть-чуть дрожат. Солнце погасло, Месяца нет, Заревом алым Запад блестит, Птицы на гнездах, В кущах стада. Всё вдруг умолкло, Все по местам. В комнате тихо, Шороху нет; Дети прижались Скромно в углах. Лина коснулась Арфы струнам: Арфа златая Глас издала; Звуки согласны С Линой поют. Розовым пламем Светит камин; Скачет по углям Ясный огонь; Дым темно-серый Вьется столбом. Пламень лютейший Душу палит; Сердце томится, Высохло всё: Яд протекает В жилах моих. Слезы иссякли В мутных очах, Вздохи престали Грудь воздымать, Речь замирает В хладных устах! Море, взволнуйся! Гробом мне будь! Арфа златая, Громом ударь! Пламень, разлейся, Бедну сожги!

Сумерки

Анна Бунина

Блеснул на западе румяный царь природы, Скатился в океан, и загорелись воды. Почий от подвигов! усни, сокрывшись в понт! Усни и не мешай мечтам ко мне спуститься, Пусть юная Аврора веселится, Рисуя перстом горизонт, И к утру свежие готовит розы; Пусть ночь, сей добрый чародей, Рассыпав мак, отрет несчастных слезы, Тогда отдамся я мечте своей. Облекши истину призраком ложным, На рок вериги наложу; Со счастием союз свяжу, Блаженством упиясь возможным. Иль вырвавшись из стен пустынных, В беседы преселюсь великих, мудрых, сильных. Усни, царь дня! тот путь, который описал, Велик и многотруден.Откуда яркий луч с высот ко мне сверкнул, Как молния, по облакам скользнул? Померк земной огонь… о! сколь он слаб и скуден! Средь сумраков блестит, При свете угасает! Чьих лир согласный звук во слух мой ударяет? Бессмертных ли харит Отверзлись мне селенья? Сколь дивные явленья! Там ночь в окрестностях, а здесь восток Лучом весення утра Златит Кастальский ток. Вдали, из перламутра, Сквозь пальмовы древа я вижу храм, А там, Средь миртовых кустов, склоненных над водою, Почтенный муж с открытой головою На мягких лилиях сидит, В очах его небесный огнь горит; Чело, как утро ясно, С устами и с душей согласно, На коем возложен из лавр венец; У ног стоит златая лира; Коснулся и воспел причину мира; Воспел, и заблистал в творениях Творец. Как свет во все концы вселенной проникает, В пещерах мраки разгоняет, Так глас его, во всех промчавшися местах, Мгновенно облетел пространно царство! Согнулось злобное коварство, Молчит неверие безбожника в устах, И суемудрие не зрит опоры; Предстала истина невежеству пред взоры: Велик, — гласит она, — велик в твореньях бог! Умолк певец… души его восторг Прервал согласно песнопенье; Но в сердце у меня осталось впечатленье, Которого ничто изгладить не могло. Как образ, проходя сквозь чистое стекло, Единой на пути черты не потеряет, — Так верно истина себя являет, Исшед устами мудреца: Всегда равно ясна, всегда умильна, Всегда доводами обильна, Всегда равно влечет сердца. Певец отер слезу, коснулся вновь перстами, Ударил в струны, загремел, И сладкозвучными словами Земных богов воспел! Он пел великую из смертных на престоле, Ее победы в бранном поле, Союз с премудростью, любовь к благим делам, Награду ревностным трудам, И, лиру окропя слезою благодарной, Во мзду щедроте излиянной, Вдруг вновь умолк, восторгом упоен, Но глас его в цепи времен Бессмертную делами Блюдет бессмертными стихами. Спустились грации, переменили строй, Смягчился гром под гибкою рукой, И сельские послышались напевы, На звуки их стеклися девы. Как легкий ветерок, Порхая чрез поля с цветочка на цветок, Кружится, резвится, до облак извиваясь, — Так девы юные, сомкнувшись в хоровод, Порхали по холмам у тока чистых вод, Стопами легкими едва земле касаясь, То в горы скачучи, то с гор. Певец веселый бросил взор. (И мудрым нравится невинная забава.) Стройна, приятна, величава, В одежде тонкой изо льна, Без перл, без пурпура, без злата, Красою собственной богата Явилася жена; В очах певца под пальмой стала, Умильный взгляд к нему кидала, Вия из мирт венок. Звук лиры под рукой вдруг начал изменяться, То медлить, то сливаться; Певец стал тише петь и наконец умолк. Пришелица простерла руки, И миртовый венок за сельских песней звуки Едва свила, Ему с улыбкой подала; Все девы в тот же миг во длани заплескали. «Где я?..» — От изумления к восторгу преходя, Спросила я у тех, которы тут стояли. «На Званке ты!» — ответы раздались. Постой, мечта! продлись!.. Хоть час один!.. но ах! сокрылося виденье, Оставя в скуку мне одно уединенье.

И.А. Крылову

Анна Бунина

Читая баснь паденья знаменита, Улыбкой оживил ты лица всех гостей, И честь того прешла к стране пиита. Во мзду заслуги сей Я лавры, сжатые тобою, Себе надменно не присвою. Когда б не ты ее читал, Быть может, Фаэтон вторично бы упал.