Уложила сыночка кудрявого…
Уложила сыночка кудрявого И пошла на озеро по воду, Песни пела, была веселая, Зачерпнула воды и слушаю: Мне знакомый голос прислышался, Колокольный звон Из-под синих волн, Так у нас звонили в граде Китеже. Вот большие бьют у Егория, А меньшие с башни Благовещенской, Говорят они грозным голосом: – Ах, одна ты ушла от приступа, Стона нашего ты не слышала, Нашей горькой гибели не видела. Но светла свеча негасимая За тебя у престола Божьего. Что же ты на земле замешкалась? И венец надеть не торопишься? Распустился твой крин во полунощи, И фата до пят тебе соткана. Что ж печалишь ты брата-воина И сестру – голубицу-схимницу, Своего печалишь ребеночка… — Как последнее слово услышала, Света я пред собою невзвидела, Оглянулась, а дом в огне горит.
Похожие по настроению
В лапах косматых и страшных…
Александр Александрович Блок
В лапах косматых и страшных Колдун укачал весну. Вспомнили дети о снах вчерашних, Отошли тихонько ко сну. Мама крестила рукой усталой, Никому не взглянула в глаза. На закате полоской алой Покатилась к земле слеза. «Мама, красивая мама, не плачь ты! Золотую птицу мы увидим во сне. Всю вчерашнюю ночь она пела с мачты, А корабль уплывал к весне. Он плыл и качался, плыл и качался, А бедный матросик смотрел на юг: Он друга оставил и в слезах надрывался, — Верно, есть у тебя печальный друг?» «Милая девочка, спи, не тревожься, Ты сегодня другое увидишь во сне. Ты к вчерашнему сну никогда не вернешься: Одно и то же снится лишь мне…»Август 1905
Няня
Алексей Апухтин
Не тоскуй, моя родная, Не слези твоих очей. Как найдет кручина злая, Не отплачешься от ней. Посмотри-ка, я лампадку Пред иконою зажгла, Оглянись: в углу кроватка И богата и светла. Оглянись же: перед нами Сладко спит младенец твой С темно-синими глазами, С светло-русой головой. Не боится темной ночи: Безмятежен сон его; Смотрят ангельские очи Прямо с неба на него. Вот когда с него была ты, От родимого села В барский дом из дымной хаты Я кормилицей вошла. Всё на свете я забыла! Изо всех одну любя, И ласкала, и кормила, И голубила тебя. Подросла, моя родная… С чистой, пламенной душой, А красавица такая, Что и не было другой. Ни кручины, ни печали — Как ребенок весела… Женихи к тебе езжали: За богатого пошла. С тех-то пор веселья дума И на ум к тебе нейдет; Целый день сидишь угрюмо, Ночи плачешь напролет. Дорогая, золотая, Не кручинься, не жалей… Не тоскуй, моя родная, Не слези твоих очей. Глянь, как теплится лампадка Пред иконой, посмотри, Как наш ангел дремлет сладко От зари и до зари. Над постелькою рыдая, Сна младенца не разбей… Не тоскуй, моя родная, Не слези твоих очей.
Колыбельная
Анна Андреевна Ахматова
Далеко́ в лесу огромном, Возле синих рек, Жил с детьми в избушке тёмной Бедный дровосек. Младший сын был ростом с пальчик, — Как тебя унять, Спи, мой тихий, спи, мой мальчик, Я дурная мать. Долетают редко ве́сти К нашему крыльцу, Подарили белый крестик Твоему отцу. Было го́ре, будет го́ре, Го́рю нет конца, Да хранит святой Егорий Твоего отца.
Сын
Борис Корнилов
Только голос вечером услышал, Молодой, весёлый, золотой, Ошалелый, выбежал — не вышел — Побежал за песенкой за той. Тосковать, любимая, не стану — До чего кокетливая ты, Босоногая, по сарафану Красным нарисованы цветы. Я и сам одетый был фасонно: Галифе парадные, ремни, Я начистил сапоги до звона, Новые, шевровые они. Ну, гуляли… Ну, поговорили, — По реке темнее и темней, — И уху на первое варили Мы из краснопёрых окуней. Я от вас, товарищей, не скрою: Нет вкусней по родине по всей Жаренных в сметане — на второе — Неуклюжих, пышных карасей. Я тогда у этого привала Подарил на платье кумачу. И на третье так поцеловала — Никаких компотов не хочу. Остальное молодым известно, Это было ночью, на реке, Птицы говорили интересно На своём забавном языке. Скоро он заплачет, милый, звонко, Падая в пушистую траву. Будет он похожий на сомёнка, Я его Семёном назову. Попрошу чужим не прикасаться, Побраню его и похвалю, Выращу здорового красавца, В лётчики его определю. Постарею, может, поседею, Упаду в тяжёлый, вечный сон, Но надежду всё-таки имею, Что меня не позабудет он.
Сынок
Демьян Бедный
Помещик прогорел, не свесть конца с концом, Так роща у него взята с торгов купцом. Читателям, из тех, что позлословить рады, Я сам скажу: купчина груб, И рощу он купил совсем не для прохлады, А — дело ясное — на сруб. Всё это так, чего уж проще! Однако ж наш купец, бродя с сынком по роще, Был опьянен ее красой. Забыл сказать — то было вешним утром. Когда, обрызгана душистою росой, Сверкала роща перламутром. «Не роща — божья благодать! Поди ж ты! Целый рай купил за грош на торге! Уж рощу я срублю, — орет купец в восторге, — Не раньше осени, как станет увядать!» Но тут мечты отца нарушил сын-мальчонок: «Ай, тятенька, гляди: раздавленный галчонок!» «И впрямь!.. Ребята, знать, повадились сюда. Нет хуже гибели для птиц, чем в эту пору! Да ты пошто ревешь? Какая те беда?» «Ой, тятенька! Никак, ни одного гнезда Мне не осталось… для разору!» Что скажешь о сынке таком? Он жадность тятькину — в количестве сугубном, — Видать, усвоил с молоком, Был тятька — кулаком, Сын будет — душегубом!
Ты спишь, дитя, а я встаю…
Иннокентий Анненский
Ты спишь, дитя, а я встаю, Чтоб слезы лить в немой печали, Но на твоем лице оставить не дерзали Страдания печать ужасную свою. По-прежнему улыбка молодая Цветет на розовых устах, И детский смех, мой ропот прерывая, Нередко слышится в давно глухих стенах! Полураскрыты глазки голубые, Плечо и грудь обнажены, И наподобие волны Играют кудри золотые… О, если бы ты знал, младенец милый мой, С какой тоскою сердце бьется, Когда к моей груди прильнешь ты головой И звонкий поцелуй щеки моей коснется! Воспоминанья давят грудь… Как нежно обнимал отец тебя порою! И верь, уж год как нет его с тобою. Ах, если б вместе с ним в гробу и мне заснуть!.. Заснуть?.. А ты, ребенок милый, Как в мире жить ты будешь без меня? Нет, нет! Я не хочу безвременной могилы: Пусть буду мучиться, страдать!.. Но для тебя! И не понять тебе моих страданий, Еще ты жизни не видал, Не видел горьких испытаний И мимолетной радости не знал. Когда ж, значения слезы не понимая, В моих глазах ее приметишь ты, Склоняется ко мне головка молодая, И предо мной встают знакомые черты… Спи, ангел, спи, неведеньем счастливый Всех радостей и горестей земных: Сон беспокойный, нечестивый Да не коснется вежд твоих, Но божий ангел светозарный К тебе с небес да низойдет И гимн молитвы благодарной К престолу божию наутро отнесет. 5 сентября 1854 Санкт-Петербург
На смерть сына
Кондратий Рылеев
Земли минутный поселенец, Земли минутная краса, Зачем так рано, мой младенец, Ты улетел на небеса? Зачем в юдоли сей мятежной, О ангел чистой красоты, Среди печали безнадежной Отца и мать покинул ты?
Ребенок («Полозья проскрипели…»)
Константин Бальмонт
1 Полозья проскрипели, Умолк вечерний гул. В недвижной колыбели Ребенок мой уснул. Горели звезды где-то, Но я их не видал. Мечта была пропета, Слеза была — кристал. Храни Господь Всевышний Всех темных на земле, Того, кто в мире лишний, Того, кто здесь, во мгле. Храни Господь незлобный Всех тех, кто слаб и сир. Кто страшной тьмой утробной Заброшен в этот мир. Я знаю, что пребудет Во мраке наша плоть. О, что с тобою будет? Храни тебя Господь. 2 Нет, нет, я не жалею, Что мне ты был рожден. И я любя лелею Твой безмятежный сон. Дитя мое, я знаю, Что ты услада дней, Но все дороги к Раю, Забыты меж людей. И мне так больно, больно Того, что в жизни ждет. Я думаю невольно, Пусть лучше смерть придет. И думать так не смею, Ведь я люблю тебя. И я твой сон лелею, Мучительно скорбя. Тебя благословляя, Скорблю, в душе своей, Что не найдешь ты Рая, Вплоть до исхода дней. 3 Нет, что бы мне не говорили Все мысли мудрые мои, Что надо поклоняться Силе, Чтоб с нею слиться в бытии, — Нет, что бы мне не утверждали, Что будут счастливы все те, Которые живя страдали И задохнулись в пустоте, — Я не могу принять мучений Немых, как ангелы, детей. И вижу я, что темен Гений Земных убийственных сетей. О, Господи, я принимаю Все, что из пыток дашь Ты мне. Чтобы найти дорогу к Раю, Готов гореть века в огне. Но я не в силах видеть муки Ребенка с гаснущим лицом, Глядеть, как он сжимает руки Пред наступающим концом. Глядеть, как в этом кротком взоре Непобедимо нежных глаз Встает сознательность, и, в споре Со смертью, детский свет погас. Глядеть, как бьется без исхода В нем безглагольная борьба! Нет, лучше, если б вся Природа Замкнулась в черные гроба! Но лишь не он, в ком все так тонко, Кто весь был обращен к лучу. Нет, пытки моего ребенка Я не хочу, я не хочу! 4 И вдруг мне послышался Голос, Откуда-то с неба ответ На то, что так больно боролось, В душе выжигая свой след. «Будь равен со слабым и сильным, И к каждому мыслью спеши. Не медли в томленьи могильном, Но слушай напевы души. Весь мир есть великая тайна, Во мраке скрывается клад. Что было, прошло не случайно, Все счастье вернется назад. Но, если дорога есть к Раю, Кто скажет, быть может, и Я Безмерно, бездонно страдаю В немой глубине бытия. Кто был тот безумный и пленный, Обманно сказавший тебе, Что я улыбаюсь, блаженный, Когда вы томитесь в борьбе? Зачем восхожденье, ступени? Поймет эту тайну лишь тот, Кто всю беспредельность мучений В горячее сердце вольет. Но в темных равнинах страданья, Принявши крещенье огнем, Придем мы к Бессмертью Мечтанья, Где будем с негаснущим днем. Ты плачешь у детской постели, Где бледный ребенок застыл. Но очи его заблестели Высоко над мглою могил. Последнего атома круга Еще не хватало — но вот, По зелени пышного луга Он к братьям небесным идет. Там ярко цветут златооки, Он должен увидеть их был. Он сам в полуясном намеке Улыбкой о них говорил. И мысль твоя скорбью одета, Но ты полюбил — и любим: — Дорога незримого света Теперь меж тобою и им. Смотри, Я его облекаю В сиянье Своей красоты. С тобою Я слезы роняю, Но Я зажигаю — цветы».Год написания: без даты
Сын
Марина Ивановна Цветаева
Так, левою рукой упершись в талью, И ногу выставив вперед, Стоишь. Глаза блистают сталью, Не улыбается твой рот. Краснее губы и чернее брови Встречаются, но эта масть! Светлее солнца! Час не пробил Руну — под ножницами пасть. Все женщины тебе целуют руки И забывают сыновей. Весь — как струна! Славянской скуки Ни тени — в красоте твоей. Остолбеневши от такого света, Я знаю: мой последний час! И как не умереть поэту, Когда поэма удалась! Так, выступив из черноты бессонной Кремлевских башенных вершин, Предстал мне в предрассветном сонме Тот, кто еще придет — мой сын.
Про Катюшу
Саша Чёрный
На дворе мороз, В поле плачут волки, Снег крыльцо занес, Выбелил все елки… В комнате тепло, Печь горит алмазом, И луна в стекло Смотрит круглым глазом. Катя-Катенька-Катюшка Уложила спать игрушки: Куклу безволосую, Собачку безносую, Лошадку безногую И коровку безрогую — Всех в комок, В старый мамин чулок С дыркой, Чтоб можно было дышать. — Извольте спать! А я займусь стиркой… Ай, сколько пены! Забрызганы стены, Тазик пищит, Вода болтается, Катюша пыхтит, Табурет качается… Красные лапки Полощут тряпки, Над водой мыльной Выжимают сильно-пресильно — И в воду снова! Готово! От окна до самой печки, Словно белые овечки, На веревочках висят В ряд: Лошадкина жилетка, Мишкина салфетка, Собачьи чулочки, Куклины сорочки, Пеленка Куклиного ребенка, Коровьи штанишки И две бархатные мышки. Покончила Катя со стиркой, Сидит на полу растопыркой: Что бы еще предпринять? К кошке залезть под кровать, Забросить за печку заслонку Иль мишку подстричь под гребенку?
Другие стихи этого автора
Всего: 874Плотно сомкнуты губы сухие…
Анна Андреевна Ахматова
Плотно сомкнуты губы сухие. Жарко пламя трех тысяч свечей. Так лежала княжна Евдокия На душистой сапфирной парче. И, согнувшись, бесслезно молилась Ей о слепеньком мальчике мать, И кликуша без голоса билась, Воздух силясь губами поймать. А пришедший из южного края Черноглазый, горбатый старик, Словно к двери небесного рая, К потемневшей ступеньке приник.
Поэма без героя (отрывок)
Анна Андреевна Ахматова
Были святки кострами согреты, И валились с мостов кареты, И весь траурный город плыл По неведомому назначенью, По Неве иль против теченья, — Только прочь от своих могил. На Галерной чернела арка, В Летнем тонко пела флюгарка, И серебряный месяц ярко Над серебряным веком стыл. Оттого, что по всем дорогам, Оттого, что ко всем порогам Приближалась медленно тень, Ветер рвал со стены афиши, Дым плясал вприсядку на крыше И кладбищем пахла сирень. И царицей Авдотьей заклятый, Достоевский и бесноватый Город в свой уходил туман, И выглядывал вновь из мрака Старый питерщик и гуляка, Как пред казнью бил барабан... И всегда в духоте морозной, Предвоенной, блудной и грозной, Жил какой-то будущий гул... Но тогда он был слышен глуше, Он почти не тревожил души И в сугробах невских тонул. Словно в зеркале страшной ночи, И беснуется и не хочет Узнавать себя человек, — А по набережной легендарной Приближался не календарный — Настоящий Двадцатый Век.
Поэт
Анна Андреевна Ахматова
Он, сам себя сравнивший с конским глазом, Косится, смотрит, видит, узнает, И вот уже расплавленным алмазом Сияют лужи, изнывает лед. В лиловой мгле покоятся задворки, Платформы, бревна, листья, облака. Свист паровоза, хруст арбузной корки, В душистой лайке робкая рука. Звенит, гремит, скрежещет, бьет прибоем И вдруг притихнет,— это значит, он Пугливо пробирается по хвоям, Чтоб не спугнуть пространства чуткий сон. И это значит, он считает зерна В пустых колосьях, это значит, он К плите дарьяльской, проклятой и черной, Опять пришел с каких-то похорон. И снова жжет московская истома, Звенит вдали смертельный бубенец... Кто заблудился в двух шагах от дома, Где снег по пояс и всему конец? За то, что дым сравнил с Лаокооном, Кладбищенский воспел чертополох, За то, что мир наполнил новым звоном В пространстве новом отраженных строф— Он награжден каким-то вечным детством, Той щедростью и зоркостью светил, И вся земля была его наследством, А он ее со всеми разделил.
Приморский Парк Победы
Анна Андреевна Ахматова
Еще недавно плоская коса, Черневшая уныло в невской дельте, Как при Петре, была покрыта мхом И ледяною пеною омыта. Скучали там две-три плакучих ивы, И дряхлая рыбацкая ладья В песке прибрежном грустно догнивала. И буйный ветер гостем был единым Безлюдного и мертвого болота. Но ранним утром вышли ленинградцы Бесчисленными толпами на взморье. И каждый посадил по деревцу На той косе, и топкой и пустынной, На память о великом Дне Победы. И вот сегодня — это светлый сад, Привольный, ясный, под огромным небом: Курчавятся и зацветают ветки, Жужжат шмели, и бабочки порхают, И соком наливаются дубки, А лиственницы нежные и липы В спокойных водах тихого канала, Как в зеркале, любуются собой... И там, где прежде парус одинокий Белел в серебряном тумане моря,— Десятки быстрокрылых, легких яхт На воле тешатся... Издалека Восторженные клики с стадиона Доносятся... Да, это парк Победы.
Приходи на меня посмотреть…
Анна Андреевна Ахматова
Приходи на меня посмотреть. Приходи. Я живая. Мне больно. Этих рук никому не согреть, Эти губы сказали: «Довольно!» Каждый вечер подносят к окну Мое кресло. Я вижу дороги. О, тебя ли, тебя ль упрекну За последнюю горечь тревоги! Не боюсь на земле ничего, В задыханьях тяжелых бледнея. Только ночи страшны оттого, Что глаза твои вижу во сне я.
Простишь ли мне эти ноябрьские дни?..
Анна Андреевна Ахматова
Простишь ли мне эти ноябрьские дни? В каналах приневских дрожат огни. Трагической осени скудны убранства.
Пусть голоса органа снова грянут…
Анна Андреевна Ахматова
Пусть голоса органа снова грянут, Как первая весенняя гроза: Из-за плеча твоей невесты глянут Мои полузакрытые глаза. Прощай, прощай, будь счастлив, друг прекрасный, Верну тебе твой сладостный обет, Но берегись твоей подруге страстной Поведать мой неповторимый бред, — Затем что он пронижет жгучим ядом Ваш благостный, ваш радостный союз... А я иду владеть чудесным садом, Где шелест трав и восклицанья муз.
Сжала руки под темной вуалью…
Анна Андреевна Ахматова
Сжала руки под темной вуалью… «Отчего ты сегодня бледна?» — Оттого, что я терпкой печалью Напоила его допьяна. Как забуду? Он вышел, шатаясь, Искривился мучительно рот... Я сбежала, перил не касаясь, Я бежала за ним до ворот. Задыхаясь, я крикнула: «Шутка Все, что было. Уйдешь, я умру». Улыбнулся спокойно и жутко И сказал мне: «Не стой на ветру».
Сразу стало тихо в доме…
Анна Андреевна Ахматова
Сразу стало тихо в доме, Облетел последний мак, Замерла я в долгой дреме И встречаю ранний мрак. Плотно заперты ворота, Вечер черен, ветер тих. Где веселье, где забота, Где ты, ласковый жених? Не нашелся тайный перстень, Прождала я много дней, Нежной пленницею песня Умерла в груди моей.
Так отлетают темные души…
Анна Андреевна Ахматова
Так отлетают темные души... — Я буду бредить, а ты не слушай. Зашел ты нечаянно, ненароком — Ты никаким ведь не связан сроком, Побудь же со мною теперь подольше. Помнишь, мы были с тобою в Польше? Первое утро в Варшаве... Кто ты? Ты уж другой или третий?— «Сотый!» — А голос совсем такой, как прежде. Знаешь, я годы жила в надежде, Что ты вернешься, и вот — не рада. Мне ничего на земле не надо, Ни громов Гомера, ни Дантова дива. Скоро я выйду на берег счастливый: И Троя не пала, и жив Эабани, И всё потонуло в душистом тумане. Я б задремала под ивой зеленой, Да нет мне покоя от этого звона. Что он?— то с гор возвращается стадо? Только в лицо не дохнула прохлада. Или идет священник с дарами? А звезды на небе, а ночь над горами... Или сзывают народ на вече?— «Нет, это твой последний вечер!»
Теперь никто не станет слушать песен…
Анна Андреевна Ахматова
Теперь никто не станет слушать песен. Предсказанные наступили дни. Моя последняя, мир больше не чудесен, Не разрывай мне сердца, не звени. Еще недавно ласточкой свободной Свершала ты свой утренний полет, А ныне станешь нищенкой голодной, Не достучишься у чужих ворот.
Ты мог бы мне снится и реже…
Анна Андреевна Ахматова
Ты мог бы мне снится и реже, Ведь часто встречаемся мы, Но грустен, взволнован и нежен Ты только в святилище тьмы. И слаще хвалы серафима Мне губ твоих милая лесть... О, там ты не путаешь имя Мое. Не вздыхаешь, как здесь.