Стихи о Петербурге
1
Вновь Исакий в облаченье Из литого серебра. Стынет в грозном нетерпенье Конь Великого Петра.
Ветер душный и суровый С чёрных труб сметает гарь… Ах! своей столицей новой Недоволен государь.
2
Сердце бьётся ровно, мерно. Что мне долгие года! Ведь под аркой на Галерной Наши тени навсегда.
Сквозь опущенные веки Вижу, вижу, ты со мной, И в руке твоей навеки Нераскрытый веер мой.
Оттого, что стали рядом Мы в блаженный миг чудес, В миг, когда над Летним садом Месяц розовый воскрес, —
Мне не надо ожиданий У постылого окна И томительных свиданий. Вся любовь утолена.
Ты свободен, я свободна, Завтра лучше, чем вчера, — Над Невою темноводной, Под улыбкою холодной Императора Петра.
Похожие по настроению
Петроград. 1919
Анна Андреевна Ахматова
И мы забыли навсегда, Заключены в столице дикой, Озёра, степи, города И зо́ри родины великой. В кругу кровавом день и ночь Болит жестокая истома… Никто нам не хотел помочь За то, что мы остались дома, За то, что, город свой любя, А не крылатую свободу, Мы сохранили для себя Его дворцы, огонь и воду. Иная близится пора, Уж ветер смерти сердце студит, Но нам священный град Петра Невольным памятником будет.
Городу
Анна Андреевна Ахматова
Весь ты сыгранный на шарманке, Отразившийся весь в Фонтанке, С ледоходом уплывший весь И подсунувший тень миража, Но довольно — ночная стража Не напрасно бродила здесь. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Ты как будто проигран в карты За твои роковые марты И за твой роковой апрель . . . . . . . . . . . . .. . . . . .
Петергоф
Белла Ахатовна Ахмадулина
Опять благословенный Петергоф дождям своим повелевает литься и бронзовых героев и богов младенческие умывает лица. Я здесь затем, чтоб не остаться там, в позоре том, в его тоске и в Неге. Но здесь ли я? И сам я — как фонтан, нет места мне ни на земле, ни в небе. Ужель навек я пред тобой в долгу — опять погибнуть и опять родиться, чтоб описать смертельную дугу и в золотые дребезги разбиться! О Петергоф, свежи твои сады! Еще рассвет, еще под сенью древа, ликуя и не ведая беды, на грудь Адамову лицо склоняет Ева. Здесь жди чудес: из тьмы, из соловьев, из зелени, из вымысла Петрова, того гляди, проглянет Саваоф, покажет лик и растворится снова. Нет лишь тебя. И все же есть лишь ты. Во всем твои порядки и туманы, и парк являет лишь твои черты, и лишь к тебе обращены фонтаны.
Анне Ахматовой
Борис Леонидович Пастернак
Мне кажется, я подберу слова, Похожие на вашу первозданность. А ошибусь, — мне это трын-трава, Я все равно с ошибкой не расстанусь. Я слышу мокрых кровель говорок, Торцовых плит заглохшие эклоги. Какой-то город, явный с первых строк, Растет и отдается в каждом слоге. Кругом весна, но за город нельзя. Еще строга заказчица скупая. Глаза шитьем за лампою слезя, Горит заря, спины не разгибая. Вдыхая дали ладожскую гладь, Спешит к воде, смиряя сил упадок. С таких гулянок ничего не взять. Каналы пахнут затхлостью укладок. По ним ныряет, как пустой орех, Горячий ветер и колышет веки Ветвей, и звезд, и фонарей, и вех, И с моста вдаль глядящей белошвейки. Бывает глаз по-разному остер, По-разному бывает образ точен. Но самой страшной крепости раствор — Ночная даль под взглядом белой ночи. Таким я вижу облик ваш и взгляд. Он мне внушен не тем столбом из соли, Которым вы пять лет тому назад Испуг оглядки к рифме прикололи, Но, исходив от ваших первых книг, Где крепли прозы пристальной крупицы, Он и во всех, как искры проводник, Событья былью заставляет биться.
Стихи о Петрограде
Георгий Иванов
1На небе осеннем фабричные трубы, Косого дождя надоевшая сетка. Здесь люди расчетливы, скупы и грубы, И бледное солнце сияет так редко.И только Нева в потемневшем граните, Что плещется глухо, сверкает сурово. Да старые зданья — последние нити С прекрасным и стройным сияньем былого. Сурово желтеют старинные зданья, И кони над площадью смотрят сердито, И плещутся волны, слагая преданья О славе былого, о том, что забыто. Да в час, когда запад оранжево-медный Тускнеет, в туман погружая столицу, Воспетый поэтами, всадник победный, Глядит с осужденьем в бездушные лица. О, город гранитный! Ты многое слышал, И видел ты много и славы, и горя, Теперь только трубы да мокрые крыши, Да плещет толпы бесконечное море. И только поэтам, в былое влюбленным, Известно Сезама заветное слово. Им ночью глухою над городом сонным Сияют туманные звезды былого… 2Не время грозное Петра, Не мощи царственной заветы Меня пленяют, не пора Державныя Елизаветы. Но черный, романтичный сон, Тот страшный век, от крови алый. …Безвинных оглашает стон Застенков дымные подвалы. И вижу я Тучков Буян В лучах иной, бесславной славы, Где герцог Бирон, кровью пьян, Творил жестоко суд неправый. Анна Иоанновна, а ты В дворце своем не видишь крови, Ты внемлешь шуму суеты, Измену ловишь в каждом слове. И вот, одна другой черней, Мелькают мрачные картины, Но там, за рядом злобных дней, Уж близок век Екатерины. Година славы! Твой приход Воспели звонкие литавры. Наяды в пене Невских вод Тебе несли морские лавры. Потемкин гордый и Орлов, И сердце русских войск — Суворов… Пред ними бледен холод слов, Ничтожно пламя разговоров! Забыты, как мелькнувший сон, И неудачи, и обиды. Турецкий флот испепелен, Под русским стягом — герб Тавриды. А после — грозные года… Наполеона — Саламандра Померкла! Вспыхнула звезда Победоносца-Александра. И здесь, над бледною Невой, Неслись восторженные клики. Толпа, портрет целуя твой, Торжествовала день великий. Гранитный город, на тебе Мерцает отблеск увяданья… Но столько есть в твоей судьбе И черной ночи, и сиянья! Пусть плещет вал сторожевой Невы холодной мерным гимном, За то, что стройный облик твой, Как факел славы в небе дымном! 3А люди проходят, а люди не видят, О, город гранитный, твоей красоты. И плещутся волны в напрасной обиде, И бледное солнце глядит с высоты. Но вечером дымным, когда за снастями Закат поникает багровым крылом, От камней старинными веет вестями И ветер с залива поет о былом. И тени мелькают на дряхлом граните, Несутся кареты, спешат егеря… А в воздухе гасит последние нити Холодное пламя осенней зари.
Столица на Неве
Георгий Иванов
Георгию Адамовичу О, заповедная столица, Гранитный город над Невой, Какие сны, какие лица Являет желтый сумрак твой! Холодным ветром с моря тянет, — Вдыхаю жадно я его. В рассветный час томит и ранит Твоих видений волшебство. О, кровь и пот! В крови и поте Невы твердыня зачата, Чтоб явью грозною о флоте Петрова вспыхнула мечта. А после — бироновы цепи, Доносов ложных черный сон, Сиянье и великолепье Екатерининских времен… Испытаннее дряхлых библий Глядит опаловая твердь. Под нею декабристы гибли, Монархи принимали смерть; — И все затем, чтоб в полной славе Сияла веще ты, когда, Подобно шквалу или лаве, На Русь низринется орда. Я помню: конные гиганты Летели в сумрак огневой Зари. И шли манифестанты — Поток единый и живой. Как жарко пламенели груди, На лицах всех — одна печать: До смерти будут эти люди Свою Отчизну защищать. И мне казалось: вновь вернулась Пора петровской старины, Стихия грозная проснулась Самозащиты и войны. Да, снова потом, снова кровью Должны служить до смерти ей Все обрученные любовью Железной Родине моей!
Петербург
Иннокентий Анненский
Желтый пар петербургской зимы, Желтый снег, облипающий плиты… Я не знаю, где вы и где мы, Только знаю, что крепко мы слиты. Сочинил ли нас царский указ? Потопить ли нас шведы забыли? Вместо сказки в прошедшем у нас Только камни да страшные были. Только камни нам дал чародей, Да Неву буро-желтого цвета, Да пустыни немых площадей, Где казнили людей до рассвета. А что было у нас на земле, Чем вознесся орел наш двуглавый, В темных лаврах гигант на скале, — Завтра станет ребячьей забавой. Уж на что был он грозен и смел, Да скакун его бешеный выдал, Царь змеи раздавить не сумел, И прижатая стала наш идол. Ни кремлей, ни чудес, ни святынь, Ни миражей, ни слез, ни улыбки… Только камни из мерзлых пустынь Да сознанье проклятой ошибки. Даже в мае, когда разлиты Белой ночи над волнами тени, Там не чары весенней мечты, Там отрава бесплодных хотений.
Петербургские строфы
Осип Эмильевич Мандельштам
[I]Н. Гумилеву[/I] Над желтизной правительственных зданий Кружилась долго мутная метель, И правовед опять садится в сани, Широким жестом запахнув шинель. Зимуют пароходы. На припеке Зажглось каюты толстое стекло. Чудовищна, как броненосец в доке, — Россия отдыхает тяжело. А над Невой — посольства полумира, Адмиралтейство, солнце, тишина! И государства жесткая порфира, Как власяница грубая, бедна. Тяжка обуза северного сноба — Онегина старинная тоска; На площади Сената — вал сугроба, Дымок костра и холодок штыка... Черпали воду ялики, и чайки Морские посещали склад пеньки, Где, продавая сбитень или сайки, Лишь оперные бродят мужики. Летит в туман моторов вереница; Самолюбивый, скромный пешеход — Чудак Евгений — бедности стыдится, Бензин вдыхает и судьбу клянет!
Кое-что про Петербург
Владимир Владимирович Маяковский
Слезают слезы с крыши в трубы, к руке реки чертя полоски; а в неба свисшиеся губы воткнули каменные соски. И небу — стихши — ясно стало: туда, где моря блещет блюдо, сырой погонщик гнал устало Невы двугорбого верблюда.
Петербург
Зинаида Николаевна Гиппиус
[I]Сергею Платоновичу Каблукову Люблю тебя, Петра творенье…[/I] Твой остов прям, твой облик жёсток, Шершавопыльный — сер гранит, И каждый зыбкий перекресток Тупым предательством дрожит. Твоё холодное кипенье Страшней бездвижности пустынь. Твоё дыханье — смерть и тленье, А воды — горькая полынь. Как уголь, дни, — а ночи белы, Из скверов тянет трупной мглой. И свод небесный, остеклелый Пронзен заречною иглой. Бывает: водный ход обратен, Вздыбясь, идёт река назад… Река не смоет рыжих пятен С береговых своих громад, Те пятна, ржавые, вскипели, Их ни забыть, — ни затоптать… Горит, горит на тёмном теле Неугасимая печать! Как прежде, вьётся змей твой медный, Над змеем стынет медный конь… И не сожрет тебя победный Всеочищающий огонь, — Нет! Ты утонешь в тине черной, Проклятый город, Божий враг, И червь болотный, червь упорный Изъест твой каменный костяк.
Другие стихи этого автора
Всего: 874Плотно сомкнуты губы сухие…
Анна Андреевна Ахматова
Плотно сомкнуты губы сухие. Жарко пламя трех тысяч свечей. Так лежала княжна Евдокия На душистой сапфирной парче. И, согнувшись, бесслезно молилась Ей о слепеньком мальчике мать, И кликуша без голоса билась, Воздух силясь губами поймать. А пришедший из южного края Черноглазый, горбатый старик, Словно к двери небесного рая, К потемневшей ступеньке приник.
Поэма без героя (отрывок)
Анна Андреевна Ахматова
Были святки кострами согреты, И валились с мостов кареты, И весь траурный город плыл По неведомому назначенью, По Неве иль против теченья, — Только прочь от своих могил. На Галерной чернела арка, В Летнем тонко пела флюгарка, И серебряный месяц ярко Над серебряным веком стыл. Оттого, что по всем дорогам, Оттого, что ко всем порогам Приближалась медленно тень, Ветер рвал со стены афиши, Дым плясал вприсядку на крыше И кладбищем пахла сирень. И царицей Авдотьей заклятый, Достоевский и бесноватый Город в свой уходил туман, И выглядывал вновь из мрака Старый питерщик и гуляка, Как пред казнью бил барабан... И всегда в духоте морозной, Предвоенной, блудной и грозной, Жил какой-то будущий гул... Но тогда он был слышен глуше, Он почти не тревожил души И в сугробах невских тонул. Словно в зеркале страшной ночи, И беснуется и не хочет Узнавать себя человек, — А по набережной легендарной Приближался не календарный — Настоящий Двадцатый Век.
Поэт
Анна Андреевна Ахматова
Он, сам себя сравнивший с конским глазом, Косится, смотрит, видит, узнает, И вот уже расплавленным алмазом Сияют лужи, изнывает лед. В лиловой мгле покоятся задворки, Платформы, бревна, листья, облака. Свист паровоза, хруст арбузной корки, В душистой лайке робкая рука. Звенит, гремит, скрежещет, бьет прибоем И вдруг притихнет,— это значит, он Пугливо пробирается по хвоям, Чтоб не спугнуть пространства чуткий сон. И это значит, он считает зерна В пустых колосьях, это значит, он К плите дарьяльской, проклятой и черной, Опять пришел с каких-то похорон. И снова жжет московская истома, Звенит вдали смертельный бубенец... Кто заблудился в двух шагах от дома, Где снег по пояс и всему конец? За то, что дым сравнил с Лаокооном, Кладбищенский воспел чертополох, За то, что мир наполнил новым звоном В пространстве новом отраженных строф— Он награжден каким-то вечным детством, Той щедростью и зоркостью светил, И вся земля была его наследством, А он ее со всеми разделил.
Приморский Парк Победы
Анна Андреевна Ахматова
Еще недавно плоская коса, Черневшая уныло в невской дельте, Как при Петре, была покрыта мхом И ледяною пеною омыта. Скучали там две-три плакучих ивы, И дряхлая рыбацкая ладья В песке прибрежном грустно догнивала. И буйный ветер гостем был единым Безлюдного и мертвого болота. Но ранним утром вышли ленинградцы Бесчисленными толпами на взморье. И каждый посадил по деревцу На той косе, и топкой и пустынной, На память о великом Дне Победы. И вот сегодня — это светлый сад, Привольный, ясный, под огромным небом: Курчавятся и зацветают ветки, Жужжат шмели, и бабочки порхают, И соком наливаются дубки, А лиственницы нежные и липы В спокойных водах тихого канала, Как в зеркале, любуются собой... И там, где прежде парус одинокий Белел в серебряном тумане моря,— Десятки быстрокрылых, легких яхт На воле тешатся... Издалека Восторженные клики с стадиона Доносятся... Да, это парк Победы.
Приходи на меня посмотреть…
Анна Андреевна Ахматова
Приходи на меня посмотреть. Приходи. Я живая. Мне больно. Этих рук никому не согреть, Эти губы сказали: «Довольно!» Каждый вечер подносят к окну Мое кресло. Я вижу дороги. О, тебя ли, тебя ль упрекну За последнюю горечь тревоги! Не боюсь на земле ничего, В задыханьях тяжелых бледнея. Только ночи страшны оттого, Что глаза твои вижу во сне я.
Простишь ли мне эти ноябрьские дни?..
Анна Андреевна Ахматова
Простишь ли мне эти ноябрьские дни? В каналах приневских дрожат огни. Трагической осени скудны убранства.
Пусть голоса органа снова грянут…
Анна Андреевна Ахматова
Пусть голоса органа снова грянут, Как первая весенняя гроза: Из-за плеча твоей невесты глянут Мои полузакрытые глаза. Прощай, прощай, будь счастлив, друг прекрасный, Верну тебе твой сладостный обет, Но берегись твоей подруге страстной Поведать мой неповторимый бред, — Затем что он пронижет жгучим ядом Ваш благостный, ваш радостный союз... А я иду владеть чудесным садом, Где шелест трав и восклицанья муз.
Сжала руки под темной вуалью…
Анна Андреевна Ахматова
Сжала руки под темной вуалью… «Отчего ты сегодня бледна?» — Оттого, что я терпкой печалью Напоила его допьяна. Как забуду? Он вышел, шатаясь, Искривился мучительно рот... Я сбежала, перил не касаясь, Я бежала за ним до ворот. Задыхаясь, я крикнула: «Шутка Все, что было. Уйдешь, я умру». Улыбнулся спокойно и жутко И сказал мне: «Не стой на ветру».
Сразу стало тихо в доме…
Анна Андреевна Ахматова
Сразу стало тихо в доме, Облетел последний мак, Замерла я в долгой дреме И встречаю ранний мрак. Плотно заперты ворота, Вечер черен, ветер тих. Где веселье, где забота, Где ты, ласковый жених? Не нашелся тайный перстень, Прождала я много дней, Нежной пленницею песня Умерла в груди моей.
Так отлетают темные души…
Анна Андреевна Ахматова
Так отлетают темные души... — Я буду бредить, а ты не слушай. Зашел ты нечаянно, ненароком — Ты никаким ведь не связан сроком, Побудь же со мною теперь подольше. Помнишь, мы были с тобою в Польше? Первое утро в Варшаве... Кто ты? Ты уж другой или третий?— «Сотый!» — А голос совсем такой, как прежде. Знаешь, я годы жила в надежде, Что ты вернешься, и вот — не рада. Мне ничего на земле не надо, Ни громов Гомера, ни Дантова дива. Скоро я выйду на берег счастливый: И Троя не пала, и жив Эабани, И всё потонуло в душистом тумане. Я б задремала под ивой зеленой, Да нет мне покоя от этого звона. Что он?— то с гор возвращается стадо? Только в лицо не дохнула прохлада. Или идет священник с дарами? А звезды на небе, а ночь над горами... Или сзывают народ на вече?— «Нет, это твой последний вечер!»
Теперь никто не станет слушать песен…
Анна Андреевна Ахматова
Теперь никто не станет слушать песен. Предсказанные наступили дни. Моя последняя, мир больше не чудесен, Не разрывай мне сердца, не звени. Еще недавно ласточкой свободной Свершала ты свой утренний полет, А ныне станешь нищенкой голодной, Не достучишься у чужих ворот.
Ты мог бы мне снится и реже…
Анна Андреевна Ахматова
Ты мог бы мне снится и реже, Ведь часто встречаемся мы, Но грустен, взволнован и нежен Ты только в святилище тьмы. И слаще хвалы серафима Мне губ твоих милая лесть... О, там ты не путаешь имя Мое. Не вздыхаешь, как здесь.