Городу
Весь ты сыгранный на шарманке, Отразившийся весь в Фонтанке, С ледоходом уплывший весь И подсунувший тень миража, Но довольно — ночная стража Не напрасно бродила здесь. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Ты как будто проигран в карты За твои роковые марты И за твой роковой апрель . . . . . . . . . . . . .. . . . . .
Похожие по настроению
Стихи о Петербурге
Анна Андреевна Ахматова
1 Вновь Исакий в облаченье Из литого серебра. Стынет в грозном нетерпенье Конь Великого Петра. Ветер душный и суровый С чёрных труб сметает гарь… Ах! своей столицей новой Недоволен государь. 2 Сердце бьётся ровно, мерно. Что мне долгие года! Ведь под аркой на Галерной Наши тени навсегда. Сквозь опущенные веки Вижу, вижу, ты со мной, И в руке твоей навеки Нераскрытый веер мой. Оттого, что стали рядом Мы в блаженный миг чудес, В миг, когда над Летним садом Месяц розовый воскрес, — Мне не надо ожиданий У постылого окна И томительных свиданий. Вся любовь утолена. Ты свободен, я свободна, Завтра лучше, чем вчера, — Над Невою темноводной, Под улыбкою холодной Императора Петра.
Петербург
Борис Леонидович Пастернак
Как в пулю сажают вторую пулю Или бьют на пари по свечке, Так этот раскат берегов и улиц Петром разряжен без осечки.О, как он велик был! Как сеткой конвульсий Покрылись железные щеки, Когда на Петровы глаза навернулись, Слезя их, заливы в осоке!И к горлу балтийские волны, как комья Тоски, подкатили; когда им Забвенье владело; когда он знакомил С империей царство, край — с краем.Нет времени у вдохновенья. Болото, Земля ли, иль море, иль лужа,- Мне здесь сновиденье явилось, и счеты Сведу с ним сейчас же и тут же.Он тучами был, как делами, завален. В ненастья натянутый парус Чертежной щетиною ста готовален Bрезалася царская ярость.В дверях, над Невой, на часах, гайдуками, Века пожирая, стояли Шпалеры бессонниц в горячечном гаме Рубанков, снастей и пищалей.И знали: не будет приема. Ни мамок, Ни дядек, ни бар, ни холопов. Пока у него на чертежный подрамок Надеты таежные топи. __Волны толкутся. Мостки для ходьбы. Облачно. Небо над буем, залитым Мутью, мешает с толченым графитом Узких свистков паровые клубы.Пасмурный день растерял катера. Снасти крепки, как раскуренный кнастер. Дегтем и доками пахнет ненастье И огурцами — баркасов кора.С мартовской тучи летят паруса Наоткось, мокрыми хлопьями в слякоть, Тают в каналах балтийского шлака, Тлеют по черным следам колеса.Облачно. Щелкает лодочный блок. Пристани бьют в ледяные ладоши. Гулко булыжник обрушивши, лошадь Глухо въезжает на мокрый песок. __Чертежный рейсфедер Всадника медного От всадника — ветер Морей унаследовал.Каналы на прибыли, Нева прибывает. Он северным грифелем Наносит трамваи.Попробуйте, лягте-ка Под тучею серой, Здесь скачут на практике Поверх барьеров.И видят окраинцы: За Нарвской, на Охте, Туман продирается, Отодранный ногтем.Петр машет им шляпою, И плещет, как прапор, Пурги расцарапанный, Надорванный рапорт.Сограждане, кто это, И кем на терзанье Распущены по ветру Полотнища зданий?Как план, как ландкарту На плотном папирусе, Он город над мартом Раскинул и выбросил. __Тучи, как волосы, встали дыбом Над дымной, бледной Невой. Кто ты? О, кто ты? Кто бы ты ни был, Город — вымысел твой.Улицы рвутся, как мысли, к гавани Черной рекой манифестов. Нет, и в могиле глухой и в саване Ты не нашел себе места.Воли наводненья не сдержишь сваями. Речь их, как кисти слепых повитух. Это ведь бредишь ты, невменяемый, Быстро бормочешь вслух.
Столица на Неве
Георгий Иванов
Георгию Адамовичу О, заповедная столица, Гранитный город над Невой, Какие сны, какие лица Являет желтый сумрак твой! Холодным ветром с моря тянет, — Вдыхаю жадно я его. В рассветный час томит и ранит Твоих видений волшебство. О, кровь и пот! В крови и поте Невы твердыня зачата, Чтоб явью грозною о флоте Петрова вспыхнула мечта. А после — бироновы цепи, Доносов ложных черный сон, Сиянье и великолепье Екатерининских времен… Испытаннее дряхлых библий Глядит опаловая твердь. Под нею декабристы гибли, Монархи принимали смерть; — И все затем, чтоб в полной славе Сияла веще ты, когда, Подобно шквалу или лаве, На Русь низринется орда. Я помню: конные гиганты Летели в сумрак огневой Зари. И шли манифестанты — Поток единый и живой. Как жарко пламенели груди, На лицах всех — одна печать: До смерти будут эти люди Свою Отчизну защищать. И мне казалось: вновь вернулась Пора петровской старины, Стихия грозная проснулась Самозащиты и войны. Да, снова потом, снова кровью Должны служить до смерти ей Все обрученные любовью Железной Родине моей!
Отходная Петрограду
Игорь Северянин
За дряхлой Нарвой, верст за двести, Как окровавленный пират, Все топчется на топком месте Качающийся Петроград. Кошмарный город-привиденье! Мятежный раб! Живой мертвец! Исполни предопределенье: Приемли страшный свой конец! В молитвах твоего литурга Нет о твоем спасеньи просьб. Ты мертв со смертью Петербурга, — Мечты о воскресеньи брось. Эпоха твоего парада — В сияньи праздничных дворцов. Нет ничего для Петрограда: О, город — склеп для мертвецов! Твоя пугающая близость — Над нами занесенный нож. Твои болезни, голод, сырость — Вот чем ты власть свою умножь! Ты проклят. Над тобой проклятья. Ты точно шхуна без руля. Раскрой же топкие объятья, Держащая тебя земля. И пусть фундаментом другому Красавцу-городу гранит Пребудет твой: пусть по-иному Тебя Россия сохранит…
Петербург
Иннокентий Анненский
Желтый пар петербургской зимы, Желтый снег, облипающий плиты… Я не знаю, где вы и где мы, Только знаю, что крепко мы слиты. Сочинил ли нас царский указ? Потопить ли нас шведы забыли? Вместо сказки в прошедшем у нас Только камни да страшные были. Только камни нам дал чародей, Да Неву буро-желтого цвета, Да пустыни немых площадей, Где казнили людей до рассвета. А что было у нас на земле, Чем вознесся орел наш двуглавый, В темных лаврах гигант на скале, — Завтра станет ребячьей забавой. Уж на что был он грозен и смел, Да скакун его бешеный выдал, Царь змеи раздавить не сумел, И прижатая стала наш идол. Ни кремлей, ни чудес, ни святынь, Ни миражей, ни слез, ни улыбки… Только камни из мерзлых пустынь Да сознанье проклятой ошибки. Даже в мае, когда разлиты Белой ночи над волнами тени, Там не чары весенней мечты, Там отрава бесплодных хотений.
Петербургские строфы
Осип Эмильевич Мандельштам
[I]Н. Гумилеву[/I] Над желтизной правительственных зданий Кружилась долго мутная метель, И правовед опять садится в сани, Широким жестом запахнув шинель. Зимуют пароходы. На припеке Зажглось каюты толстое стекло. Чудовищна, как броненосец в доке, — Россия отдыхает тяжело. А над Невой — посольства полумира, Адмиралтейство, солнце, тишина! И государства жесткая порфира, Как власяница грубая, бедна. Тяжка обуза северного сноба — Онегина старинная тоска; На площади Сената — вал сугроба, Дымок костра и холодок штыка... Черпали воду ялики, и чайки Морские посещали склад пеньки, Где, продавая сбитень или сайки, Лишь оперные бродят мужики. Летит в туман моторов вереница; Самолюбивый, скромный пешеход — Чудак Евгений — бедности стыдится, Бензин вдыхает и судьбу клянет!
Санкт-Петербург
Саша Чёрный
Белые хлопья и конский навоз Смесились в грязную желтую массу и преют. Протухшая, кислая, скучная, острая вонь… Автомобиль и патронный обоз. В небе пары, разлагаясь, сереют. В конце переулка желтый огонь… Плывет отравленный пьяный! Бросил в глаза проклятую брань И скрылся, качаясь, — нелепый, ничтожный и рваный. Сверху сочится какая-то дрянь… Из дверей извозчичьих чадных трактиров Вырывается мутным снопом Желтый пар, пропитанный шерстью и щами… Слышишь крики распаренных сиплых сатиров? Они веселятся… Плетется чиновник с попом. Щебечет грудастая дама с хлыщами, Орут ломовые на темных слоновых коней, Хлещет кнут и скучное острое русское слово! На крутом повороте забили подковы По лбам обнаженных камней — И опять тишина. Пестроглазый трамвай вдалеке промелькнул. Одиночество скучных шагов… «Ка-ра-ул!» Все черней и неверней уходит стена, Мертвый день растворился в тумане вечернем… Зазвонили к вечерне. Пей до дна!
Кое-что про Петербург
Владимир Владимирович Маяковский
Слезают слезы с крыши в трубы, к руке реки чертя полоски; а в неба свисшиеся губы воткнули каменные соски. И небу — стихши — ясно стало: туда, где моря блещет блюдо, сырой погонщик гнал устало Невы двугорбого верблюда.
Петербург
Владислав Ходасевич
Напастям жалким и однообразным Там предавались до потери сил. Один лишь я полуживым соблазном Средь озабоченных ходил. Смотрели на меня – и забывали Клокочущие чайники свои; На печках валенки сгорали; Все слушали стихи мои. А мне тогда в тьме гробовой, российский. Являлась вестница в цветах. И лад открылся музикийский Мне в сногсшибательных ветрах. И я безумел от видений, Когда чрез ледяной канал, Скользя с обломанных ступеней, Треску зловонную таскал, И, каждый стих гоня сквозь прозу, Вывихивая каждую строку, Привил-таки классическую розу К советскому дичку.
Петербург
Зинаида Николаевна Гиппиус
[I]Сергею Платоновичу Каблукову Люблю тебя, Петра творенье…[/I] Твой остов прям, твой облик жёсток, Шершавопыльный — сер гранит, И каждый зыбкий перекресток Тупым предательством дрожит. Твоё холодное кипенье Страшней бездвижности пустынь. Твоё дыханье — смерть и тленье, А воды — горькая полынь. Как уголь, дни, — а ночи белы, Из скверов тянет трупной мглой. И свод небесный, остеклелый Пронзен заречною иглой. Бывает: водный ход обратен, Вздыбясь, идёт река назад… Река не смоет рыжих пятен С береговых своих громад, Те пятна, ржавые, вскипели, Их ни забыть, — ни затоптать… Горит, горит на тёмном теле Неугасимая печать! Как прежде, вьётся змей твой медный, Над змеем стынет медный конь… И не сожрет тебя победный Всеочищающий огонь, — Нет! Ты утонешь в тине черной, Проклятый город, Божий враг, И червь болотный, червь упорный Изъест твой каменный костяк.
Другие стихи этого автора
Всего: 874Плотно сомкнуты губы сухие…
Анна Андреевна Ахматова
Плотно сомкнуты губы сухие. Жарко пламя трех тысяч свечей. Так лежала княжна Евдокия На душистой сапфирной парче. И, согнувшись, бесслезно молилась Ей о слепеньком мальчике мать, И кликуша без голоса билась, Воздух силясь губами поймать. А пришедший из южного края Черноглазый, горбатый старик, Словно к двери небесного рая, К потемневшей ступеньке приник.
Поэма без героя (отрывок)
Анна Андреевна Ахматова
Были святки кострами согреты, И валились с мостов кареты, И весь траурный город плыл По неведомому назначенью, По Неве иль против теченья, — Только прочь от своих могил. На Галерной чернела арка, В Летнем тонко пела флюгарка, И серебряный месяц ярко Над серебряным веком стыл. Оттого, что по всем дорогам, Оттого, что ко всем порогам Приближалась медленно тень, Ветер рвал со стены афиши, Дым плясал вприсядку на крыше И кладбищем пахла сирень. И царицей Авдотьей заклятый, Достоевский и бесноватый Город в свой уходил туман, И выглядывал вновь из мрака Старый питерщик и гуляка, Как пред казнью бил барабан... И всегда в духоте морозной, Предвоенной, блудной и грозной, Жил какой-то будущий гул... Но тогда он был слышен глуше, Он почти не тревожил души И в сугробах невских тонул. Словно в зеркале страшной ночи, И беснуется и не хочет Узнавать себя человек, — А по набережной легендарной Приближался не календарный — Настоящий Двадцатый Век.
Поэт
Анна Андреевна Ахматова
Он, сам себя сравнивший с конским глазом, Косится, смотрит, видит, узнает, И вот уже расплавленным алмазом Сияют лужи, изнывает лед. В лиловой мгле покоятся задворки, Платформы, бревна, листья, облака. Свист паровоза, хруст арбузной корки, В душистой лайке робкая рука. Звенит, гремит, скрежещет, бьет прибоем И вдруг притихнет,— это значит, он Пугливо пробирается по хвоям, Чтоб не спугнуть пространства чуткий сон. И это значит, он считает зерна В пустых колосьях, это значит, он К плите дарьяльской, проклятой и черной, Опять пришел с каких-то похорон. И снова жжет московская истома, Звенит вдали смертельный бубенец... Кто заблудился в двух шагах от дома, Где снег по пояс и всему конец? За то, что дым сравнил с Лаокооном, Кладбищенский воспел чертополох, За то, что мир наполнил новым звоном В пространстве новом отраженных строф— Он награжден каким-то вечным детством, Той щедростью и зоркостью светил, И вся земля была его наследством, А он ее со всеми разделил.
Приморский Парк Победы
Анна Андреевна Ахматова
Еще недавно плоская коса, Черневшая уныло в невской дельте, Как при Петре, была покрыта мхом И ледяною пеною омыта. Скучали там две-три плакучих ивы, И дряхлая рыбацкая ладья В песке прибрежном грустно догнивала. И буйный ветер гостем был единым Безлюдного и мертвого болота. Но ранним утром вышли ленинградцы Бесчисленными толпами на взморье. И каждый посадил по деревцу На той косе, и топкой и пустынной, На память о великом Дне Победы. И вот сегодня — это светлый сад, Привольный, ясный, под огромным небом: Курчавятся и зацветают ветки, Жужжат шмели, и бабочки порхают, И соком наливаются дубки, А лиственницы нежные и липы В спокойных водах тихого канала, Как в зеркале, любуются собой... И там, где прежде парус одинокий Белел в серебряном тумане моря,— Десятки быстрокрылых, легких яхт На воле тешатся... Издалека Восторженные клики с стадиона Доносятся... Да, это парк Победы.
Приходи на меня посмотреть…
Анна Андреевна Ахматова
Приходи на меня посмотреть. Приходи. Я живая. Мне больно. Этих рук никому не согреть, Эти губы сказали: «Довольно!» Каждый вечер подносят к окну Мое кресло. Я вижу дороги. О, тебя ли, тебя ль упрекну За последнюю горечь тревоги! Не боюсь на земле ничего, В задыханьях тяжелых бледнея. Только ночи страшны оттого, Что глаза твои вижу во сне я.
Простишь ли мне эти ноябрьские дни?..
Анна Андреевна Ахматова
Простишь ли мне эти ноябрьские дни? В каналах приневских дрожат огни. Трагической осени скудны убранства.
Пусть голоса органа снова грянут…
Анна Андреевна Ахматова
Пусть голоса органа снова грянут, Как первая весенняя гроза: Из-за плеча твоей невесты глянут Мои полузакрытые глаза. Прощай, прощай, будь счастлив, друг прекрасный, Верну тебе твой сладостный обет, Но берегись твоей подруге страстной Поведать мой неповторимый бред, — Затем что он пронижет жгучим ядом Ваш благостный, ваш радостный союз... А я иду владеть чудесным садом, Где шелест трав и восклицанья муз.
Сжала руки под темной вуалью…
Анна Андреевна Ахматова
Сжала руки под темной вуалью… «Отчего ты сегодня бледна?» — Оттого, что я терпкой печалью Напоила его допьяна. Как забуду? Он вышел, шатаясь, Искривился мучительно рот... Я сбежала, перил не касаясь, Я бежала за ним до ворот. Задыхаясь, я крикнула: «Шутка Все, что было. Уйдешь, я умру». Улыбнулся спокойно и жутко И сказал мне: «Не стой на ветру».
Сразу стало тихо в доме…
Анна Андреевна Ахматова
Сразу стало тихо в доме, Облетел последний мак, Замерла я в долгой дреме И встречаю ранний мрак. Плотно заперты ворота, Вечер черен, ветер тих. Где веселье, где забота, Где ты, ласковый жених? Не нашелся тайный перстень, Прождала я много дней, Нежной пленницею песня Умерла в груди моей.
Так отлетают темные души…
Анна Андреевна Ахматова
Так отлетают темные души... — Я буду бредить, а ты не слушай. Зашел ты нечаянно, ненароком — Ты никаким ведь не связан сроком, Побудь же со мною теперь подольше. Помнишь, мы были с тобою в Польше? Первое утро в Варшаве... Кто ты? Ты уж другой или третий?— «Сотый!» — А голос совсем такой, как прежде. Знаешь, я годы жила в надежде, Что ты вернешься, и вот — не рада. Мне ничего на земле не надо, Ни громов Гомера, ни Дантова дива. Скоро я выйду на берег счастливый: И Троя не пала, и жив Эабани, И всё потонуло в душистом тумане. Я б задремала под ивой зеленой, Да нет мне покоя от этого звона. Что он?— то с гор возвращается стадо? Только в лицо не дохнула прохлада. Или идет священник с дарами? А звезды на небе, а ночь над горами... Или сзывают народ на вече?— «Нет, это твой последний вечер!»
Теперь никто не станет слушать песен…
Анна Андреевна Ахматова
Теперь никто не станет слушать песен. Предсказанные наступили дни. Моя последняя, мир больше не чудесен, Не разрывай мне сердца, не звени. Еще недавно ласточкой свободной Свершала ты свой утренний полет, А ныне станешь нищенкой голодной, Не достучишься у чужих ворот.
Ты мог бы мне снится и реже…
Анна Андреевна Ахматова
Ты мог бы мне снится и реже, Ведь часто встречаемся мы, Но грустен, взволнован и нежен Ты только в святилище тьмы. И слаще хвалы серафима Мне губ твоих милая лесть... О, там ты не путаешь имя Мое. Не вздыхаешь, как здесь.