Все мы Неба узники. Кто-то в нас играет? Безымянной музыки не бывает.
Тёлки в знак «вивата» бросят в воздух трусики! Только не бывает безымянной музыки.
Просигналит «Муркой» лимузин с Басманной. Не бывает музыки безымянной. Мы из Царства мумий никого не выманим. Мы уходим в музыку. Остаёмся именем.
Чьё оно? Создателя? Или же заказчика? Одному — поддатие. А другому — Кащенко.
И кометы мускульно по небу несутся — Магомета музыкой и Иисуса. Не бывает Грузии без духана. Не бывает музыки бездыханной. Может быть базарной, жить на бивуаках — но бездарной музыки не бывает. Водит снайпер мушкою в тире вкусов: Штакеншнайдер? Мусоргский? Мокроусов? Живу как не принято. Пишу независимо, слышу в Твоём имени пианиссимо. Жизнь мою запальчиво Ты поизменяла — музыкальным пальчиком безымянным. Полотенцем вафельным не сдерите родинки! Ты, моя соавторша, говоришь мне: «родненький»… Ты даёшь мне мужество в нашем обезьяннике. Не бывает музыка безымянной.
Похожие по настроению
Муза (Ты хочешь проклинать, рыдая и стеня…)
Афанасий Афанасьевич Фет
*Мы рождены для вдохновенья, Для звуков сладких и молитв. Пушкин* Ты хочешь проклинать, рыдая и стеня, Бичей подыскивать к закону. Поэт, остановись! не призывай меня, Зови из бездны Тизифону. Пленительные сны лелея наяву, Своей божественною властью Я к наслаждению высокому зову И к человеческому счастью. Когда, бесчинствами обиженный опять, В груди заслышишь зов к рыданью, — Я ради мук твоих не стану изменять Свободы вечному призванью. Страдать! Страдают все, страдает темный зверь Без упованья, без сознанья; Но перед ним туда навек закрыта дверь, Где радость теплится страданья. Ожесточенному и черствому душой Пусть эта радость незнакома. Зачем же лиру бьешь ребяческой рукой, Что не труба она погрома? К чему противиться природе и судьбе? — На землю сносят эти звуки Не бурю страстную, не вызовы к борьбе, А исцеление от муки.
Музыканты лета
Александр Николаевич Вертинский
Провожают умершее лето. Служат панихиду тишины. На могилах-клумбах астр букеты Осенью-вдовой возложены. Отзвенели в чаще золотистой Божьих птиц высокие концерты. И уже спешат в турне артисты — Вечные певцы любви и смерти. Ласточки летят на Гонолулу, Журавли — в Египет на гастроли, А малиновки еще в июле Обещали выступать в Тироле. Соловьи мечтают о Сорренто, Чтоб развить свои фиоритуры, Починить больные инструменты И пройти с маэстро партитуры. Сам Господь дает ангажементы Беззаботным музыкантам лета, И всегда в тяжелые моменты Их пути Он озаряет светом. Только я останусь на вокзале. Чтоб махать им бледною рукою. Почему вы раньше не сказали? Я бы с вами… Я бы всей душою. Мне теперь совсем не нужно тело В этой мертвой солнечной глуши. Никому нет никакого дела До моей пустеющей души.
Муза
Андрей Дементьев
Муза моя, Ты сестра милосердия. Мир ещё полон страданий и мук. Пусть на тебя чья-то радость Не сердится. Нам веселиться пока недосуг. Как не побыть возле горести вдовьей? В доме её на втором этаже С женщиной той Ты наплачешься вдоволь. Смотришь — И легче уже на душе. Не проходи мимо горя чужого, Рядом оно Или где-то в глуши… Людям так хочется доброго слова, Доброго взгляда И доброй души! Горем истерзана, Залита кровью, — Наша планета опасно больна. Муза, Ты сядь у её изголовья. Пусть твою песню услышит она. Знаю, что песня ничто не изменит. Мир добротой переделать нельзя. Всё же ты пой… Это позже оценит, Позже поймёт твою песню земля.
Сонет-экспромт
Андрей Андреевич Вознесенский
Измучила нас музыка канистр. Лишь в ванной обнажаем свою искренность. Играй для Бога, лысый органист! Сегодня много званых — мало избранных.Как сванка, плотный спустится туман. Пуста Россия, что светилась избами. И пустотело выдохнет орган: “Как много нынче званых — мало избранных”.Но музыка пуста, словно орган. И космополитична, как алкаш. Нет для неё ни званых и ни избранных.На шесть стволов нас заказав расхристанно, Бах поднял воротник, как уркаган. Из бранных слов мы постигаем истину.
К музыке
Анна Андреевна Ахматова
Стала я, как в те года, бессонной, Ночь не отличаю ото дня, Неужели у тебя — бездонной — Нету утешенья для меня?.. Я-то всех полвека утешаю, Ты могла бы взять с меня пример.
Муза
Игорь Северянин
Волнистый сон лунящегося моря. Мистическое око плоской камбалы. Плывет луна, загадочно дозоря Зеленовато-бледный лик сомнамбулы. У старых шхун целует дно медуза, Качель волны баюкает кораблики, Ко мне во фьорд везет на бриге Муза Прозрачно-перламутровые яблоки. В лиловой влаге якорь тонет… Скрип. В испуге колыхнулась пара раковин, Метнулись и застыли стаи рыб, Овин полей зовет и манит в мрак овин. Вот сталью лязгнул бриг о холод скал, И на уступ спустилась Муза облаком. Фиорд вскипел, сердито заплескал И вдруг замолк, смиренный строгим обликом. Она была стройна и высока, Как северянка, бледная и русая, Заткала взор лучистая тоска, Прильнув к груди опаловою бусою. Нет, в Музе нет античной красоты, Но как глаза прекрасны и приветливы! В ее словах — намеки и мечты, Ее движенья девственно-кокетливы. Она коснулась ласково чела Устами чуть холодными и строгими И яблоки мне сыпать начала Вдохновлена созвездьями высокими. К лицу прижав лицо, вся — шорох струй, Запела мне полярную балладу… О Муза, Муза, чаще мне даруй Свою неуловимую руладу. И яблоко за яблоком к устам, К моим устам любовно подносила. По всем полям, по скалам и кустам Задвигалась непознанная сила. Везде заколыхались голоса, И вскоре в мощный гимн они окрепли: Запело все — и море, и леса, И даже угольки в костровом пепле. А утром встал, под вдохновенья гром, Певец снегов с обманчивой постели, Запечатлев внимательным пером Виденья грез в изысканной пастели.
Муза
Валентин Петрович Катаев
Пшеничным калачом заплетена коса Вкруг милой головы моей уездной музы; В ней сочетается неяркая краса Крестьянской девушки с холодностью медузы.И зимним вечером вдвоем не скучно нам. Кудахчет колесо взволнованной наседкой, И тени быстрых спиц летают по углам, Крылами хлопая под шум и ропот редкий.О чем нам говорить? Я думаю, куря. Она молчит, глядит, как в окна лепит вьюга. Все тяжелей дышать. И поздняя заря Находит нас опять в объятиях друг друга.
Я музу юную, бывало…
Василий Андреевич Жуковский
Я музу юную, бывало, Встречал в подлунной стороне, И Вдохновение летало С небес, незваное, ко мне; На все земное наводило Животворящий луч оно - И для меня в то время было Жизнь и Поэзия одно. Но дарователь песнопений Меня давно не посещал; Бывалых нет в душе видений, И голос арфы замолчал. Его желанного возврата Дождаться ль мне когда опять? Или навек моя утрата И вечно арфе не звучать? Но все, что от времен прекрасных, Когда он мне доступен был, Все, что от милых темных, ясных Минувших дней я сохранил - Цветы мечты уединенной И жизни лучшие цветы,- Кладу на твой алтарь священный, О Гений чистой красоты! Не знаю, светлых вдохновений Когда воротится чреда,- Но ты знаком мне, чистый Гений! И светит мне твоя звезда! Пока еще ее сиянье Душа умеет различать: Не умерло очарованье! Былое сбудется опять.
Скрипка и немножко нервно
Владимир Владимирович Маяковский
Скрипка издергалась, упрашивая, и вдруг разревелась так по-детски, что барабан не выдержал: «Хорошо, хорошо, хорошо!» А сам устал, не дослушал скрипкиной речи, шмыгнул на горящий Кузнецкий и ушел. Оркестр чужо смотрел, как выплакивалась скрипка без слов, без такта, и только где-то глупая тарелка вылязгивала: «Что это?» «Как это?» А когда геликон — меднорожий, потный, крикнул: «Дура, плакса, вытри!» — я встал, шатаясь, полез через ноты, сгибающиеся под ужасом пюпитры, зачем-то крикнул: «Боже!», бросился на деревянную шею: «Знаете что, скрипка? Мы ужасно похожи: я вот тоже ору — а доказать ничего не умею!» Музыканты смеются: «Влип как! Пришел к деревянной невесте! Голова!» А мне — наплевать! Я — хороший. «Знаете что, скрипка? Давайте — будем жить вместе! А?»
Посещение Музы, или Песенка плагиатора
Владимир Семенович Высоцкий
Я щас взорвусь, как триста тонн тротила, — Во мне заряд нетворческого зла: Меня сегодня Муза посетила — Посетила, так немного посидела и ушла! У ней имелись веские причины — Я не имею права на нытьё, — Представьте: Муза… ночью… у мужчины! — Бог весть что люди скажут про неё. И всё же мне досадно, одиноко: Ведь эта Муза — люди подтвердят! — Засиживалась сутками у Блока, У Бальмонта жила не выходя. Я бросился к столу, весь — нетерпенье, Но, господи помилуй и спаси, Она ушла — исчезло вдохновенье И три рубля, должно быть на такси. Я в бешенстве мечусь, как зверь, по дому, Но бог с ней, с Музой, — я её простил. Она ушла к кому-нибудь другому: Я, видно, её плохо угостил. Огромный торт, утыканный свечами, Засох от горя, да и я иссяк. С соседями я допил, сволочами, Для Музы предназначенный коньяк. …Ушли года, как люди в чёрном списке, — Всё в прошлом, я зеваю от тоски. Она ушла безмолвно, по-английски, Но от неё остались две строки. Вот две строки — я гений, прочь сомненья, Даёшь восторги, лавры и цветы! Вот две строки: «Я помню это чудное мгновенье, Когда передо мной явилась ты»!
Другие стихи этого автора
Всего: 171Ода сплетникам
Андрей Андреевич Вознесенский
Я сплавлю скважины замочные. Клевещущему — исполать. Все репутации подмочены. Трещи, трехспальная кровать! У, сплетники! У, их рассказы! Люблю их царственные рты, их уши, точно унитазы, непогрешимы и чисты. И версии урчат отчаянно в лабораториях ушей, что кот на даче у Ошанина сожрал соседских голубей, что гражданина А. в редиске накрыли с балериной Б… Я жил тогда в Новосибирске в блистанье сплетен о тебе. как пулеметы, телефоны меня косили наповал. И точно тенор — анемоны, я анонимки получал. Междугородные звонили. Их голос, пахнущий ванилью, шептал, что ты опять дуришь, что твой поклонник толст и рыж. Что таешь, таешь льдышкой тонкой в пожатье пышущих ручищ… Я возвращался. На Волхонке лежали черные ручьи. И все оказывалось шуткой, насквозь придуманной виной, и ты запахивала шубку и пахла снегом и весной. Так ложь становится гарантией твоей любви, твоей тоски… Орите, милые, горланьте!.. Да здравствуют клеветники! Смакуйте! Дергайтесь от тика! Но почему так страшно тихо? Тебя не судят, не винят, и телефоны не звонят…
Я двоюродная жена
Андрей Андреевич Вознесенский
Я — двоюродная жена. У тебя — жена родная! Я сейчас тебе нужна. Я тебя не осуждаю. У тебя и сын и сад. Ты, обняв меня за шею, поглядишь на циферблат — даже пикнуть не посмею. Поезжай ради Христа, где вы снятые в обнимку. Двоюродная сестра, застели ему простынку! Я от жалости забьюсь. Я куплю билет на поезд. В фотографию вопьюсь. И запрячу бритву в пояс.
Фиалки
Андрей Андреевич Вознесенский
Боги имеют хобби, бык подкатил к Европе. Пару веков спустя голубь родил Христа. Кто же сейчас в утробе? Молится Фишер Бобби. Вертинские вяжут (обе). У Джоконды улыбка портнишки, чтоб булавки во рту сжимать. Любитель гвоздик и флоксов в Майданеке сжег полглобуса. Нищий любит сберкнижки коллекционировать! Миров — как песчинок в Гоби! Как ни крути умишком, мы видим лишь божьи хобби, нам Главного не познать. Боги имеют слабости. Славный хочет бесславности. Бесславный хлопочет: «Ой бы, мне бы такое хобби!» Боги желают кесарева, кесарю нужно богово. Бунтарь в министерском кресле, монашка зубрит Набокова. А вера в руках у бойкого. Боги имеют баки — висят на башке пускай, как ручка под верхним баком, воду чтобы спускать. Не дергайте их, однако. Но что-то ведь есть в основе? Зачем в золотом ознобе ниспосланное с высот аистовое хобби женскую душу жмет? У бога ответов много, но главный: «Идите к богу!»… …Боги имеют хобби — уставши миры вращать, с лейкой, в садовой робе фиалки выращивать! А фиалки имеют хобби выращивать в людях грусть. Мужчины стыдятся скорби, поэтому отшучусь. «Зачем вас распяли, дядя?!» — «Чтоб в прятки водить, дитя. Люблю сквозь ладонь подглядывать в дырочку от гвоздя».
Триптих
Андрей Андреевич Вознесенский
Я сослан в себя я — Михайловское горят мои сосны смыкаютсяв лице моем мутном как зеркало смеркаются лоси и пергалыприрода в реке и во мне и где-то еще — извнетри красные солнца горят три рощи как стекла дрожаттри женщины брезжут в одной как матрешки — одна в другойодна меня любит смеется другая в ней птицей бьетсяа третья — та в уголок забилась как уголекона меня не простит она еще отомститмне светит ее лицо как со дна колодца — кольцо.
Торгуют арбузами
Андрей Андреевич Вознесенский
Москва завалена арбузами. Пахнуло волей без границ. И веет силой необузданной Оот возбужденных продавщиц.Палатки. Гвалт. Платки девчат. Хохочут. Сдачею стучат. Ножи и вырезок тузы. «Держи, хозяин, не тужи!»Кому кавун? Сейчас расколется! И так же сочны и вкусны Милиционерские околыши И мотороллер у стены.И так же весело и свойски, как те арбузы у ворот — земля мотается в авоське меридианов и широт!
Стриптиз
Андрей Андреевич Вознесенский
В ревю танцовщица раздевается, дуря… Реву?.. Или режут мне глаза прожектора? Шарф срывает, шаль срывает, мишуру. Как сдирают с апельсина кожуру. А в глазах тоска такая, как у птиц. Этот танец называется «стриптиз». Страшен танец. В баре лысины и свист, Как пиявки, глазки пьяниц налились. Этот рыжий, как обляпанный желтком, Пневматическим исходит молотком! Тот, как клоп — апоплексичен и страшон. Апокалипсисом воет саксофон! Проклинаю твой, Вселенная, масштаб! Марсианское сиянье на мостах, Проклинаю, обожая и дивясь. Проливная пляшет женщина под джаз!.. «Вы Америка?» — спрошу, как идиот. Она сядет, сигаретку разомнет. «Мальчик,— скажет,— ах, какой у вас акцент! Закажите мне мартини и абсент».
Стихи не пишутся, случаются
Андрей Андреевич Вознесенский
Стихи не пишутся — случаются, как чувства или же закат. Душа — слепая соучастница. Не написал — случилось так.
Стеклозавод
Андрей Андреевич Вознесенский
Сидят три девы-стеклодувши с шестами, полыми внутри. Их выдуваемые души горят, как бычьи пузыри.Душа имеет форму шара, имеет форму самовара. Душа — абстракт. Но в смысле формы она дает любую фору!Марине бы опохмелиться, но на губах ее горит душа пунцовая, как птица, которая не улетит!Нинель ушла от моториста. Душа высвобождает грудь, вся в предвкушенье материнства, чтоб накормить или вздохнуть.Уста Фаины из всех алгебр с трудом две буквы назовут, но с уст ее абстрактный ангел отряхивает изумруд!Дай дуну в дудку, постараюсь. Дай гостю душу показать. Моя душа не состоялась, из формы вырвалась опять.В век Скайлэба и Байконура смешна кустарность ремесла. О чем, Марина, ты вздохнула? И красный ландыш родился.Уходят люди и эпохи, но на прилавках хрусталя стоят их крохотные вздохи по три рубля, по два рубля…О чем, Марина, ты вздохнула? Не знаю. Тело упорхнуло. Душа, плененная в стекле, стенает на моем столе.
Сон
Андрей Андреевич Вознесенский
Мы снова встретились, и нас везла машина грузовая. Влюбились мы — в который раз. Но ты меня не узнавала. Ты привезла меня домой. Любила и любовь давала. Мы годы прожили с тобой, но ты меня не узнавала!
Сначала
Андрей Андреевич Вознесенский
Достигли ли почестей постных, рука ли гашетку нажала — в любое мгновенье не поздно, начните сначала! «Двенадцать» часы ваши пробили, но новые есть обороты. ваш поезд расшибся. Попробуйте летать самолетом! Вы к морю выходите запросто, спине вашей зябко и плоско, как будто отхвачено заступом и брошено к берегу пошлое. Не те вы учили алфавиты, не те вас кимвалы манили, иными их быть не заставите — ищите иные! Так Пушкин порвал бы, услышав, что не ядовиты анчары, великое четверостишье и начал сначала! Начните с бесславья, с безденежья. Злорадствует пусть и ревнует былая твоя и нездешняя — ищите иную. А прежняя будет товарищем. Не ссорьтесь. Она вам родная. Безумие с ней расставаться, однаковы прошлой любви не гоните, вы с ней поступите гуманно — как лошадь, ее пристрелите. Не выжить. Не надо обмана.
Смерть Шукшина
Андрей Андреевич Вознесенский
Хоронила Москва Шукшина, хоронила художника, то есть хоронила Москва мужика и активную совесть. Он лежал под цветами на треть, недоступный отныне. Он свою удивленную смерть предсказал всенародно в картине. В каждом городе он лежал на отвесных российских простынках. Называлось не кинозал — просто каждый пришел и простился. Он сегодняшним дням — как двойник. Когда зябко курил он чинарик, так же зябла, подняв воротник, вся страна в поездах и на нарах. Он хозяйственно понимал край как дом — где березы и хвойники. Занавесить бы черным Байкал, словно зеркало в доме покойника.
Сложи атлас, школярка шалая
Андрей Андреевич Вознесенский
Сложи атлас, школярка шалая,- мне шутить с тобою легко,- чтоб Восточное полушарие на Западное легло.Совместятся горы и воды, Колокольный Великий Иван, будто в ножны, войдет в колодец, из которого пил Магеллан.Как две раковины, стадионы, мексиканский и Лужники, сложат каменные ладони в аплодирующие хлопки.Вот зачем эти люди и зданья не умеют унять тоски — доски, вырванные с гвоздями от какой-то иной доски.А когда я чуть захмелею и прошвыриваюсь на канал, с неба колят верхушками ели, чтобы плечи не подымал.Я нашел отпечаток шины на ванкуверской мостовой перевернутой нашей машины, что разбилась под Алма-Атой.И висят как летучие мыши, надо мною вниз головой — времена, домишки и мысли, где живали и мы с тобой.Нам рукою помашет хиппи, Вспыхнет пуговкою обшлаг. Из плеча — как черная скрипка крикнет гамлетовский рукав.