В колокол, мирно дремавший, с налета тяжелая бомба

Алексей Константинович Толстой

В колокол, мирно дремавший, с налета тяжелая бомба Грянула; с треском кругом от нее разлетелись осколки; Он же вздрогнул, и к народу могучие медные звуки Вдаль потекли, негодуя, гудя и на бой созывая.

Похожие по настроению

Проклятый колокол

Александр Александрович Блок

Вёсны и зимы меняли убранство. Месяц по небу катился — зловещий фонарь. Вы, люди, рождались с желаньем скорей умереть, Страхом ночным обессилены. А над болотом — проклятый звонарь Бил и будил колокольную медь. Звуки летели, как филины, В ночное пространство. Колокол самый блаженный, Самый большой и святой, Тот, что утром скликал прихожан, По ночам расточал эти звуки. Кто рассеет болотный туман, Хоронясь за ночной темнотой? Чьи качают проклятые руки Этот колокол пленный? В час угрюмого звона я был Под стеной, средь болотной травы, Я узнал тебя, черный звонарь, Но не мне укротить твою медь! Я в туманах бродил. Люди спали. О, люди! Пока не пробудитесь вы, — Месяц будет вам — красный, зловещий фонарь, Страшный колокол будет вам петь!

Замолкнул гром, шуметь гроза устала

Алексей Константинович Толстой

Замолкнул гром, шуметь гроза устала, Светлеют небеса, Меж черных туч приветно засияла Лазури полоса; Еще дрожат цветы, полны водою И пылью золотой, — О, не топчи их с новою враждою Презрительной пятой!

Во дни кометы

Алексей Толстой

Помоги нам, Пресветлая Троица! Вся Москва-река трупами кроется… За стенами, у места у Лобного, Залегло годуновское логово. Бирюки от безлюдья и голода Завывают у Белого города; Опускаются тучи к Московию, Проливаются серой да кровию; Засеваются нивы под хлябями, Черепами, суставами рабьими; Загудело по селам и по степи От железной, невидимой поступи; Расступилось нагорье Печерское, Породились зародыши мерзкие… И бежала в леса буераками От сохи черносошная земщина… И поднялась на небе, от Кракова, Огнехвостая, мертвая женщина. Кто от смертного смрада сокроется? Помоги нам, Пресветлая Троица!

Льву Толстому

Андрей Белый

Ты — великан, годами смятый. Кого когда-то зрел и я — Ты вот бредешь от курной хаты, Клюкою времени грозя. Тебя стремит на склон горбатый В поля простертая стезя. Падешь ты, как мороз косматый, На мыслей наших зеленя. Да заклеймит простор громовый Наш легкомысленный позор! Старик лихой, старик пурговый Из грозных косм подъемлет взор,— Нам произносит свой суровый, Свой неизбежный приговор. Упорно ком бремен свинцовый Рукою ветхою простер. Ты — молньей лязгнувшее Время — Как туча градная склонен: Твое нам заслоняет темя Златистый, чистый неба склон, Да давит каменное бремя Наш мимолетный жизни сон… Обрушь его в иное племя, Во тьму иных, глухих времен.

1811-го году

Денис Васильевич Давыдов

Толстой[1] молчит! — неужто пьян? Неужто вновь закуролесил? Нет, мой любезный грубиян Туза бы Дризену отвесил. Давно б о Дризене читал; И битый исключен из списков — Так, видно, он не получал Толстого ловких зубочистков. Так, видно, мой Толстой не пьян.[1]Толстой Федор Иванович (Американец) — хороший приятель Давыдова.

Лев толстой (Нет, не толстой колосс, — его душа)

Игорь Северянин

Нет, не Толстой колосс, — его душа, Достигшая культурного развитья. И связана она эфирной нитью С Божественным Ничем. Он был пигмей, и он влачил, греша, Свое сушествованье в оболочках Зверей и птиц, он жил в незримых точках Растительностью нем. Душа его, как вечный Агасфер, Переходя века из тела в тело, Достигла наивысшего предела: За смертью — ей безличья рай. И будет дух среди надзвездных сфер Плыть в забытьи бессмертном и блаженном, Плыть в ощущеньи вечности бессменном. Рай — рождества безличья край! Без естества, без мысли жизнь души, В бессмертии плывущей без страданья, — За все века скитаний воздаянье. Ты мудр, небес закон святой! В движенье, мир порока, зла и лжи: Твоя душа еще в развитьи низком! В движенье под его величья диском! Весь мир — война, и мир — Толстой.

Был бомбой дом как бы шутя расколот

Илья Эренбург

Был бомбой дом как бы шутя расколот. Убитых выносили до зари. И ветер подымал убогий полог, Случайно уцелевший на двери. К начальным снам вернулись мебель, утварь. Неузнаваемый, рождая страх, При свете дня торжественно и смутно Глядел на нас весь этот праздный прах. Был мертвый человек, стекла осколки, Зола, обломки бронзы, чугуна. Вдруг мы увидели на узкой полке Стакан и в нем еще глоток вина… Не говори о крепости порфира, Что уцелеет, если не трава, Когда идут столетия на выруб И падают, как ласточки, слова!

Шарль Бодлер. Старый колокол

Иннокентий Анненский

Я знаю сладкий яд, когда мгновенья тают И пламя синее узор из дыма вьет, А тени прошлого так тихо пролетают Под вальс томительный, что вьюга им поет.О, я не тот, увы! над кем бессильны годы, Чье горло медное хранит могучий вой И, рассекая им безмолвие природы, Тревожит сон бойцов, как старый часовой.В моей груди давно есть трещина, я знаю, И если мрак меня порой не усыпит И песни нежные слагать я начинаю-Все, насмерть раненный, там будто кто хрипит, Гора кровавая над ним все вырастает, А он в сознаньи и недвижно умирает.Год написания: без даты

Гроза над Ленинградом

Наталья Крандиевская-Толстая

Гром, старый гром обыкновенный Над городом загрохотал. — Кустарщина! — сказал военный, Махнул рукой и зашагал. И даже дети не смутились Блеснувших молний бирюзой. Они под дождиком резвились, Забыв, что некогда крестились Их деды под такой грозой. И празднично деревья мокли В купели древнего Ильи, Но вдруг завыл истошным воплем Сигнал тревоги, и вдали Зенитка рявкнула овчаркой, Снаряд по тучам полыхнул, Так неожиданно, так жарко Обрушив треск, огонь и гул. — Вот это посерьезней дело! — Сказал прохожий на ходу, И все вокруг оцепенело, Почуя в воздухе беду. В подвалах схоронились дети, Недетский ужас затая. На молнии глядела я… Кого грозой на этом свете Пугаешь ты, пророк Илья?

Колокол

Николай Степанович Гумилев

Медный колокол на башне Тяжким гулом загудел, Чтоб огонь горел бесстрашней, Чтобы бешеные люди Праздник правили на груде Изуродованных тел. Звук помчался в дымном поле, Повторяя слово «смерть». И от ужаса и боли В норы прятались лисицы, А испуганные птицы Лётом взрезывали твердь. Дальше звал он, точно пенье, К созидающей борьбе, Люди мирного селенья, Люди плуга брали молот, Презирая зной и холод, Храмы строили себе. А потом он умер, сонный, И мечтали пастушки: «Это, верно, бог влюбленный, Приближаясь к светлой цели, Нежным рокотом свирели Опечалил тростники».

Другие стихи этого автора

Всего: 220

Вот уж снег последний в поле тает

Алексей Константинович Толстой

Вот уж снег последний в поле тает, Теплый пар восходит от земли, И кувшинчик синий расцветает, И зовут друг друга журавли.Юный лес, в зеленый дым одетый, Теплых гроз нетерпеливо ждет; Всё весны дыханием согрето, Всё кругом и любит и поет;Утром небо ясно и прозрачно. Ночью звезды светят так светло; Отчего ж в душе твоей так мрачно И зачем на сердце тяжело?Грустно жить тебе, о друг, я знаю, И понятна мне твоя печаль: Отлетела б ты к родному краю И земной весны тебе не жаль…

Грядой клубится белою

Алексей Константинович Толстой

Грядой клубится белою Над озером туман; Тоскою добрый молодец И горем обуян. Не довеку белеется Туманная гряда, Рассеется, развеется, А горе никогда!

Замолкнул гром, шуметь гроза устала

Алексей Константинович Толстой

То было раннею весной

Алексей Константинович Толстой

То было раннею весной, Трава едва всходила, Ручьи текли, не парил зной, И зелень рощ сквозила; Труба пастушья поутру Еще не пела звонко, И в завитках еще в бору Был папоротник тонкий. То было раннею весной, В тени берез то было, Когда с улыбкой предо мной Ты очи опустила. То на любовь мою в ответ Ты опустила вежды — О жизнь! о лес! о солнца свет! О юность! о надежды! И плакал я перед тобой, На лик твой глядя милый,- То было раннею весной, В тени берез то было! То было утро наших лет — О счастие! о слезы! О лес! о жизнь! о солнца свет! О свежий дух березы!

Клонит к лени полдень жгучий

Алексей Константинович Толстой

Из Крымских очерковКлонит к лени полдень жгучий, Замер в листьях каждый звук, В розе пышной и пахучей, Нежась, спит блестящий жук; А из камней вытекая, Однозвучен и гремуч, Говорит, не умолкая, И поет нагорный ключ.

Я задремал, главу понуря

Алексей Константинович Толстой

Я задремал, главу понуря, И прежних сил не узнаю; Дохни, господь, живящей бурей На душу сонную мою.Как глас упрека, надо мною Свой гром призывный прокати, И выжги ржавчину покоя, И прах бездействия смети.Да вспряну я, тобой подъятый, И, вняв карающим словам, Как камень от удара млата, Огонь таившийся издам!

Я вас узнал, святые убежденья

Алексей Константинович Толстой

Я вас узнал, святые убежденья, Вы спутники моих минувших дней, Когда, за беглой не гоняясь тенью, И думал я и чувствовал верней, И юною душою ясно видел Всe, что любил, и всe, что ненавидел! Средь мира лжи, средь мира мне чужого, Не навсегда моя остыла кровь; Пришла пора, и вы воскресли снова, Мой прежний гнев и прежняя любовь! Рассеялся туман и, слава богу, Я выхожу на старую дорогу! По-прежнему сияет правды сила, Ее сомненья боле не затмят; Неровный круг планета совершила И к солнцу снова катится назад, Зима прошла, природа зеленеет, Луга цветут, весной душистой веет!

Что ты голову склонила

Алексей Константинович Толстой

Что ты голову склонила? Ты полна ли тихой ленью? Иль грустишь о том, что было? Иль под виноградной сенью Начертания сквозные Разгадать хотела б ты, Что на землю вырезные Сверху бросили листы? Но дрожащего узора Нам значенье непонятно — Что придет, узнаешь скоро, Что прошло, то невозвратно! Час полуденный палящий, Полный жизни огневой, Час веселый настоящий, Этот час один лишь твой! Не клони ж печально взора На рисунок непонятный — Что придет, узнаешь скоро, Что прошло, то невозвратно!

Что ни день, как поломя со влагой

Алексей Константинович Толстой

Что ни день, как поломя со влагой, Так унынье борется с отвагой, Жизнь бежит то круто, то отлого, Вьется вдаль неровною дорогой, От беспечной удали к заботам Переходит пестрым переплетом, Думы ткут то в солнце, то в тумане Золотой узор на темной ткани.

Что за грустная обитель

Алексей Константинович Толстой

Что за грустная обитель И какой знакомый вид! За стеной храпит смотритель, Сонно маятник стучит!Стукнет вправо, стукнет влево, Будит мыслей длинный ряд; В нем рассказы и напевы Затверженные звучат.А в подсвечнике пылает Догоревшая свеча, Где-то пес далеко лает, Ходит маятник, стуча;Стукнет влево, стукнет вправо, Все твердит о старине; Грустно так! Не знаю, право, Наяву я иль во сне?Вот уж лошади готовы — Сел в кибитку и скачу,- Полно, так ли? Вижу снова Ту же сальную свечу,Ту же грустную обитель, И кругом знакомый вид, За стеной храпит смотритель, Сонно маятник стучит…

Хорошо, братцы, тому на свете жить

Алексей Константинович Толстой

Хорошо, братцы, тому на свете жить, У кого в голове добра не много есть, А сидит там одно-одинешенько, А и сидит оно крепко-накрепко, Словно гвоздь, обухом вколоченный. И глядит уж он на свое добро, Всё глядит на него, не спуская глаз, И не смотрит по сторонушкам, А знай прет вперед, напролом идет, Давит встречного-поперечного.А беда тому, братцы, на свете жить, Кому бог дал очи зоркие, Кому видеть дал во все стороны, И те очи у него разбегаются; И кажись, хорошо, а лучше есть! А и худо, кажись, не без доброго! И дойдет он до распутьица, Не одну видит в поле дороженьку, И он станет, призадумается, И пойдет вперед, воротится, Начинает идти сызнова; А дорогою-то засмотрится На луга, на леса зеленые, Залюбуется на божьи цветики И заслушается вольных пташечек. И все люди его корят, бранят: «Ишь идет, мол, озирается, Ишь стоит, мол, призадумался, Ему б мерить всё да взвешивать, На все боки бы поворачивать. Не бывать ему воеводою, Не бывать ему посадником, Думным дьяком не бывать ему. Ни торговым делом не правити!»

Ходит Спесь, надуваючись

Алексей Константинович Толстой

Ходит Спесь, надуваючись, С боку на бок переваливаясь. Ростом-то Спесь аршин с четвертью, Шапка-то на нем во целу сажень, Пузо-то его все в жемчуге, Сзади-то у него раззолочено. А и зашел бы Спесь к отцу, к матери, Да ворота некрашены! А и помолился б Спесь во церкви божией, Да пол не метен! Идет Спесь, видит: на небе радуга; Повернул Спесь во другую сторону: Не пригоже-де мне нагибатися!