Курган

Алексей Константинович Толстой

В степи, на равнине открытой, Курган одинокий стоит; Под ним богатырь знаменитый В минувшие веки зарыт.

В честь витязя тризну свершали, Дружина дралася три дня, Жрецы ему разом заклали Всех жён и любимца коня.

Когда же его схоронили И шум на могиле затих, Певцы ему славу сулили, На гуслях гремя золотых:

«О витязь! делами твоими Гордится великий народ, Твоё громоносное имя Столетия все перейдёт!

И если курган твой высокий Сровнялся бы с полем пустым, То слава, разлившись далёко, Была бы курганом твоим!»

И вот миновалися годы, Столетия вслед протекли, Народы сменили народы, Лицо изменилось земли.

Курган же с высокой главою, Где витязь могучий зарыт, Ещё не сровнялся с землёю, По-прежнему гордо стоит.

А витязя славное имя До наших времён не дошло… Кто был он? венцами какими Своё он украсил чело?

Чью кровь проливал он рекою? Какие он жёг города? И смертью погиб он какою? И в землю опущен когда?

Безмолвен курган одинокий… Наездник державный забыт, И тризны в пустыне широкой Никто уж ему не свершит!

Лишь мимо кургана мелькает Сайгак, через поле скача, Иль вдруг на него налетает, Крилами треща, саранча.

Порой журавлиная стая, Окончив подоблачный путь, К кургану шумит подлетая, Садится на нём отдохнуть.

Тушканчик порою проскачет По нём при мерцании дня, Иль всадник высоко маячит На нём удалого коня;

А слёзы прольют разве тучи, Над степью плывя в небесах, Да ветер лишь свеет летучий С кургана забытого прах…

Похожие по настроению

Могила

Алексей Кольцов

Чья это могила Тиха, одинока? И крест тростниковый, И насыпь свежа? И чистое поле Кругом без дорог? Чья жизнь отжилася? Чей кончился путь? Татарин ли дикий Свершил здесь убийство В ночной темноте И свежею кровью, Горячею брызнул На русскую быль? Или молодая Жница-поселянка, Ангела-младенца На руках лелея, Оплакала горько Кончину его? И под ясным небом В поле, на просторе, В цветах васильковых, Положен дитя. Веет над могилой, Веет буйный ветер, Катит через ниву, Мимо той могилы, Сухую былинку, Перекати-поле. Будит вольный ветер, Будит, не пробудит Дикую пустыню, Тихий сон могилы!..

Где целовали степь курганы…

Арсений Александрович Тарковский

Где целовали степь курганы Лицом в траву, как горбуны, Где дробно били в барабаны И пыль клубили табуны, Где на рогах волы качали Степное солнце чумака, Где горькой патокой печали Чадил костер из кизяка, Где спали каменные бабы В календаре былых времен И по ночам сходились жабы К ногам их плоским на поклон, Там пробирался я к Азову: Подставил грудь под суховей, Босой пошел на юг по зову Судьбы скитальческой своей, Топтал чебрец родного края И ночевал - не помню где, Я жил, невольно подражая Григорию Сковороде, Я грыз его благословенный, Священный, каменный сухарь, Но по лицу моей вселенной Он до меня прошел, как царь; Пред ним прельстительные сети Меняли тщетно цвет на цвет. А я любил ячейки эти, Мне и теперь свободы нет. Не надивуюсь я величью Счастливых помыслов его. Но подари мне песню птичью И степь - не знаю для чего. Не для того ли, чтоб оттуда В свой час при свете поздних звезд, Благословив земное чудо, Вернуться на родной погост.

Пара лошадей

Габдулла Мухамедгарифович Тукай

Лошадей в упряжке пара, на Казань лежит мой путь, И готов рукою крепкой кучер вожжи натянуть. Свет вечерний тих и ласков, под луною всё блестит, Ветерок прохладный веет и ветвями шевелит. Тишина кругом, и только мысли что-то шепчут мне, Дрема мне глаза смыкает, сны витают в тишине. Вдруг, открыв глаза, я вижу незнакомые поля, — Что разлукою зовется, то впервые вижу я. Край родной, не будь в обиде, край любимый, о, прости, Место, где я жил надеждой людям пользу принести! О, прощай, родимый город, город детства моего! Милый дом во мгле растаял — словно не было его. Скучно мне, тоскует сердце, горько думать о своем. Нет друзей моих со мною, я и дума — мы вдвоем. Как на грех, еще и кучер призадумался, притих, Ни красавиц он не славит, ни колечек золотых. Мне недостает чего-то, иль я что-то потерял? Всем богат я, нет лишь близких, сиротой я нынче стал. Здесь чужие все: кто эти Мингали и Бикмулла, Биктимир? Кому известны их поступки и дела? Я с родными разлучился, жить несносно стало мне, И по милым я скучаю, как по солнцу, по луне. И от этих дум тяжелых головою я поник, И невольно слезы льются — горя горького родник. Вдруг ушей моих коснулся голос звонкий, молодой: «Эй, шакирд, вставай скорее! Вот Казань перед тобой!» Вздрогнул я, услышав это, и на сердце веселей. «Ну, айда, быстрее, кучер! Погоняй своих коней!» Слышу я: призыв к намазу будит утреннюю рань. О, Казань, ты грусть и бодрость! Светозарная Казань! Здесь деянья дедов наших, здесь священные места, Здесь счастливца ожидают милой гурии уста. Здесь науки, здесь искусства, просвещения очаг, Здесь живет моя подруга, райский свет в ее очах. перевод: А.Ахматова

Лев толстой (Нет, не толстой колосс, — его душа)

Игорь Северянин

Нет, не Толстой колосс, — его душа, Достигшая культурного развитья. И связана она эфирной нитью С Божественным Ничем. Он был пигмей, и он влачил, греша, Свое сушествованье в оболочках Зверей и птиц, он жил в незримых точках Растительностью нем. Душа его, как вечный Агасфер, Переходя века из тела в тело, Достигла наивысшего предела: За смертью — ей безличья рай. И будет дух среди надзвездных сфер Плыть в забытьи бессмертном и блаженном, Плыть в ощущеньи вечности бессменном. Рай — рождества безличья край! Без естества, без мысли жизнь души, В бессмертии плывущей без страданья, — За все века скитаний воздаянье. Ты мудр, небес закон святой! В движенье, мир порока, зла и лжи: Твоя душа еще в развитьи низком! В движенье под его величья диском! Весь мир — война, и мир — Толстой.

Конь

Иван Андреевич Крылов

У ездока, наездника лихого, Был Конь, Какого И в табунах степных на редкость поискать: Какая стать! И рост, и красота, и сила! Так щедро всем его природа наградила… Как он прекрасен был с наездником в боях! Как смело в пропасть шел и выносил в горах. Но, с смертью ездока, достался Конь другому Наезднику, да на беду — плохому. Тот приказал его в конюшню свесть И там, на привязи, давать и пить, и есть; А за усердие и службу удалую Век не снимать с него уздечку золотую… Вот годы целые без дела Конь стоит, (Хозяин на него любуется, глядит, А сесть боится, Чтоб не свалиться. И стал наш Конь в летах, Потух огонь в глазах, И спал он с тела: И как вскормленному в боях Не похудеть без дела! Коня всем жаль: и конюхи плохие, Да и наездники лихие Между собою говорят: «Ну, кто б Коню такому был не рад, Кабы другому он достался?» В том и хозяин сознавался, Да для него ведь та беда. Что Конь в возу не ходит никогда. И вправду: есть Кони, уж от природы Такой породы, Скорей его убьешь, Чем запряжешь.

В степи

Иван Суриков

Кони мчат-несут. Степь всё вдаль бежит; Вьюга снежная На степи гудит. Снег да снег кругом; Сердце грусть берёт; Про моздокскую Степь ямщик поёт… Как простор степной Широко-велик; Как в степи глухой Умирал ямщик; Как в последний свой Передсмертный час Он товарищу Отдавал приказ: «Вижу, смерть меня Здесь, в степи, сразит, — Не попомни, друг, Злых моих обид. Злых моих обид Да и глупостей, Неразумных слов, Прежней грубости. Схорони меня Здесь, в степи глухой; Вороных коней Отведи домой. Отведи домой, Сдай их батюшке; Отнеси поклон Старой матушке. Молодой жене Ты скажи, друг мой, Чтоб меня она Не ждала домой… Кстати, ей ещё Не забудь сказать: Тяжело вдовой Мне её кидать! Передай словцо Ей прощальное И отдай кольцо Обручальное. Пусть о мне она Не печалится; С тем, кто по сердцу, Обвенчается!» Замолчал ямщик, Слеза катится… Да в степи глухой Вьюга плачется. Голосит она, В степи стон стоит, Та же песня в ней Ямщика звучит: «Как простор степной Широко-велик; Как в степи глухой Умирал ямщик».

Дурень (Стихи-сказка)

Лев Николаевич Толстой

Задумал дурень На Русь гуляти, Людей видати, Себя казати. Увидел дурень Две избы пусты; Глянул в подполье: В подполье черти, Востроголовы, Глаза, что ложки, Усы, что вилы, Руки, что грабли, В карты играют, Костью бросают, Деньги считают. Дурень им молвил: «Бог да на помочь Вам, добрым людям». Черти не любят,— Схватили дурня, Зачали бити. Стали давити, Еле живого Дурня пустили. Приходит дурень Домой, сам плачет, На голос воет. А мать бранити, Жена пеняти, Сестра-то тоже: «Дурень ты дурень, Глупый ты Бабин, То же ты слово Не так бы молвил; А ты бы молвил: «Будь ты, враг, проклят Имем господним!» Черти ушли бы, Тебе бы, дурню, Деньги достались Заместо клада». «Добро же, баба, Ты, бабариха. Матерь Лукерья, Сестра Чернава, Вперед я, дурень, Таков не буду». Пошел он, дурень, На Русь гуляти, Людей видати, Себя казати. Увидел дурень,— Четырех братов,— Ячмень молотят. Он братьям молвил: «Будь ты, враг, проклят Имем господним!» Как сграбят дурня Четыре брата, Зачали бити, Еле живого Дурня пустили. Приходит дурень Домой, сам плачет, На голос воет. А мать бранити, Жена пеняти, Сестра-то также: «Дурень ты дурень, Глупый ты Бабин, То же ты слово Не так бы молвил. Ты бы им молвил: «Бог вам на помочь, Чтоб по сту на день, Чтоб не сносити». «Добро же, баба, Ты, бабаряха, Матерь Лукерья, Сестра Чернава, Вперед я, дурень, Таков не буду». Пошел он, дурень, На Русь гуляти, Людей видати, Себя казати. Навстречу свадьба,— Он им и молвил: «Канун да ладан, Дай господь бог вам Царство небесно, Пресветлый рай всем». Скочили дружки, Схватили дурня, Зачали бити, Плетьми стегати, В лицо хлестати. Пошел, заплакал, Идет да воет. А мать бранити, Жена пеняти, Сестра-то также: «Дурень ты дурень, Ты глупый Бабин; Ты то же слово Не так бы молвил; А ты бы молвил: «Дай господь бог вам, Князю с княгиней, Закон приняти, Любовно жити, Детей сводити». «Вперед я, дурень, Таков не буду». Пошел он, дурень, На Русь гуляти, Людей видати, Себя казати. Попался дурню Навстречу старец. Он ему молвил: «Дай бог те, старцу, Закон приняти, Любовно жити, Детей сводити». Как схватит старец За ворот дурня, Стал его бити, Стал колотити, Сломал костыль весь. Пошел он, дурень, Домой, сам плачет, А мать бранити, Жена журити, Сестра-то также: «Ты дурень, дурень, Ты глупый Бабин; Ты то же слово Не так бы молвил; А ты бы молвил: «Благослови мя, Святой игумен». «Добро же, баба, Ты, бабариха, Матерь Лукерья, Вперед я, дурень, Таков не буду». Пошел он, дурень, На Русь гуляти, В лесу ходити. Увидел дурень В бору медведя,— Медведь за елью Дерет корову. Он ему молвит: «Благослови мя, Святой игумен». Медведь на дурня Кинулся, сграбил, Зачал коверкать, Зачал ломати: Едва живого Дурня оставил. Приходит дурень Домой, сам плачет, На голос воет, Матери скажет. А мать бранити, Жена пеняти, Сестра-то также: «Ты дурень, дурень, Ты глупый Бабин; Ты то же слово Не так бы молвил, Ты бы зауськал, Ты бы загайкал, Заулюлюкал». «Добро же, баба, Ты, бабариха, Матерь Лукерья, Сестра Чернава, Вперед я, дурень, Таков не буду». Пошел он, дурень, На Русь гуляти, Людей видати, Себя казати. Идет он, дурень, Во чистом поле,— Навстречу дурню Идет полковник. Зауськал дурень, Загайкал дурень, Заулюлюкал. Сказал полковник Своим солдатам. Схватили дурня,— Зачали бити; До смерти дурня Тут и убили.

Пламенный истлел закат

Максимилиан Александрович Волошин

Пламенный истлел закат… Стелющийся дым костра, Тлеющего у шатра, Выкличет тебя назад… Жду тебя, дальний брат,- Брошенная сестра…Топот глухих копыт Чуткий мой ловит слух… Всадник летит, как дух, Взмыленный конь храпит…Дышит в темноте верблюд, Вздрагивают бубенцы, Тонкие свои венцы Звезды на песке плетут… Мысли мои — гонцы Вслед за конем бегут…

На кладбище

Наталья Крандиевская-Толстая

Памяти братаНа плиты холодные, на дорожки пустынные Роняют листья каштаны тёмные. На камне разрушенном, на могиле заброшенной Прочесть так трудно слова полустёртые:«О, Господи, Господи! Пошли ему праздник, нетленный и радостный, С прозрачной молитвой, с цветами белыми И с тихой румяной песнею утренней, Пошли ему, Господи!» На камне разрушенном, на могиле заброшенной Прочесть так трудно слова полустёртые. Средь шума победного всемогущих и радостных Услышать так трудно молитвы забытые.

Вам

Велимир Хлебников

Могилы вольности — Каргебиль и Гуниб Были соразделителями со мной единых зрелищ, И, за столом присутствуя, они б Мне не воскликнули б: «Что, что, товарищ, мелешь?» Боец, боровшийся, не поборов чуму, Пал около дороги круторогий бык, Чтобы невопрошающих — к чему? Узнать дух с радостью владык. Когда наших коней то бег, то рысь вспугнули их, Пару рассеянно-гордых орлов, Ветер, неосязуемый для нас и тих, Вздымал их царственно на гордый лов. Вселенной повинуяся указу, Вздымался гор ряд долгий. Я путешествовал по Кавказу И думал о далекой Волге. Конь, закинув резво шею, Скакал по легкой складке бездны. С ужасом, в борьбе невольной хорошея, Я думал, что заниматься числами над бездною полезно. Невольно числа я слагал, Как бы возвратясь ко дням творенья, И вычислял, когда последний галл Умрет, не получив удовлетворенья. Далёко в пропасти шумит река, К ней бело-красные просыпались мела, Я думал о природе, что дика И страшной прелестью мила. Я думал о России, которая сменой тундр, тайги, степей Похожа на один божественно звучащий стих, И в это время воздух освободился от цепей И смолк, погас и стих. И вдруг на веселой площадке, Которая, на городскую торговку цветами похожа, Зная, как городские люди к цвету падки, Весело предлагала цвет свой прохожим,- Увидел я камень, камню подобный, под коим пророк Похоронен: скошен он над плитой и увенчан чалмой. И мощи старинной раковины, изогнуты в козлиный рог, На камне выступали; казалось, образ бога камень увенчал мой. Среди гольцов, на одинокой поляне, Где дикий жертвенник дикому богу готов, Я как бы присутствовал на моляне Священному камню священных цветов. Свершался предо мной таинственный обряд. Склоняли голову цветы, Закат был пламенем объят, С раздумьем вечером свиты… Какой, какой тысячекост, Грознокрылат, полуморской, Над морем островом подъемлет хвост, Полунеземной объят тоской? Тогда живая и быстроглазая ракушка была его свидетель, Ныне — уже умерший, но, как и раньше, зоркий камень, Цветы обступили его, как учителя дети, Его — взиравшего веками. И ныне он, как с новгородичами, беседует о водяном И, как Садко, берет на руки ветхогусли — Теперь, когда Кавказом, моря ощеренным дном, В нем жизни сны давно потускли. Так, среди «Записки кушетки» и «Нежный Иосиф», «Подвиги Александра» ваяете чудесными руками — Как среди цветов колосьев С рогом чудесным виден камень. То было более чем случай: Цветы молилися, казалось, пред времен давно прошедших слом О доле нежной, о доле лучшей: Луга топтались их ослом. Здесь лег войною меч Искандров, Здесь юноша загнал народы в медь, Здесь истребил победителя леса ндрав И уловил народы в сеть.