Зелонида
Гуляя говоритъ Евлампій Зелонидѣ: Я всѣ зрю прелѣсти въ твоемъ пастушка видѣ: Не толь украшенны сея рѣки брега, Не цвѣтоносныя зѣленыя луга, Ни рощи липовы съ лужайками своими: Прекрасны хоть они; не ослѣпляюсъ ими: А на тебя когда пастушка я взгляну, Почувствую я жаръ, почувствуя вздрогну. Не вижу красоты подобной въ лучшемъ цвѣтѣ: Мнѣ мнится что всево прекрасняй ты на свѣтѣ; И естьли я когда тебя драгая зрю; Тревогу чувствую и весь тогда горю: А прелѣсти твои мой умъ превозмогають, И мысли, какъ магнить, желѣзо притягаютъ: Какъ тучная трава къ себѣ стада влечетъ, Мой умъ какь быстрый токъ къ тебѣ стремясь течетъ: Подобно такъ лѣтятъ цвѣты увидя пчелы, Или по воздуху такъ пущенныя стрѣлы; Однако отъ тово спокойство я гублю, Скажи, пастушка мнѣ: и я тебя люблю. Сама я, можетъ быть, не меньше ощущаю, И духъ тобою мой не меньше восхищаю. Довольно я тебѣ приятности кажу; А что тебя люблю, во вѣки не скажу. Тревогу ты мою драгая симъ сугубишь; Однако мнится мнѣ: меня ты мало любишь. Я мало ли люблю, пастухъ дознайся самъ: Съ тобою всякой день гуляю по лѣсамъ, Съ тобою я однимъ хожу во всѣ дороги, И при тебѣ одномъ я въ рѣчкѣ мою ноги: Когда поутру ты во мой шалашъ войдешь, Въ рубашкѣ только ты одинъ меня найдешь: Какъ будто съ дѣвушкой я въ тѣ часы бываю, И что мущина тутъ, я часто забываю. Такъ любишь очень ты? Да етова не мни, Чтобъ кончилнсь тобой мои дѣвичьи дни. Къ чему же солнца свѣтъ, коль градъ съ небесъ валится, Къ чему и ласка мнѣ, коль жаръ не утолится? Не сносно время то, мучительны часы, Въ которыя я зрю прелѣстныя красы, Когда они меня лишъ только истощаютъ, И мнѣ спокойствія ни чѣмъ не возвращаютъ: И естьои отъ того мнѣ только умерѣть; Такъ я отъ сихъ часовъ тебя не буду зрѣть. И овцы въ жаркій день палимы небесами, Отъ жара лютаго скрываются лѣсами: Убѣжище овцамъ во рощахъ хладна тѣнь; А я тобой горю и во прохладный день. Колико я съ тобой дружна, толь мнѣ противно, Что столько ты упрямъ: а то мнѣ очень дивно, Что ты моихъ рѣчей не можешь понимать. Но естьли должно мнѣ пастушки не замать; Такъ рѣчи мнѣ твои любезная жестоки; Коль пити не могу, на что мнѣ водъ потоки? Довольно я тебѣ что дѣлати кажу: Послушай, я еще ясняй тебѣ скажу: Пшеница на овинъ безъ жатвы не дается, И само ни кому питье въ уста не льется: Въ силки приманою влетаетъ воробѣй. Ты щастливъ, я твоя, а ты еще рабѣй. Влюбленна пастуха страсть больше не терзаетъ, А онъ осмѣлився на все уже дерзаетъ.
Похожие по настроению
Идилия
Александр Николаевич Радищев
Краснопевая овсянка, На смородинном кусточке Сидя, громко распевала И не видит пропасть адску, Поглотить ее разверсту. Она скачет и порхает, — Прыг на ветку — и попала Не в бездонну она пропасть, Но в силок. А для овсянки Силок, петля — зла неволя; Силок дело не велико, — Но лишение свободы!.. Все равно: силок, оковы, Тьма кромешна, плен иль стража, — Коль не можешь того делать, Чего хочешь, то выходит, Что железные оковы И силок из конской гривы — Всё равно, равно и тяжки: Одно нам, другое птичке. Но ее свободы хищник Не наездник был алжирский, Но Милон, красивый парень, Душа нежна, любовь в сердце. «Не тужи, моя овсянка! — Говорит ей младой пастырь. — Не злодею ты досталась, И хоть будешь ты в неволе, Но я с участью твоею С радостью готов меняться!» Говоря, он птичку вынул Из силка и, сделав клетку Из своих он двух ладоней, Бежит в радости великой К тому месту, где от зноя В роще темной и сенистой Лежа стадо отдыхало. Тут своей широкой шляпой, Посадив в траву легонько, Накрывает краснопеву Пленницу; бежит поспешно К кустам гибким он таловым, «Не тужи, мила овсянка, Я из прутиков таловых Соплету красивый домик И тебя, моя певица, Отнесу в подарок Хлое. За тебя, любезна птичка, За твои кудрявы песни Себе мзду у милой Хлои, Поцелуй просить я буду; Поцелуи ее сладки! Хлоя в том мне не откажет, Она цену тебе знает; В ней есть ум и сердце нежно. Только лишь бы мне добраться… То за первым поцелуем Я у ней другой украду, Там и третий и четвертый; А быть может, и захочет Мне в прибавок дать и пятый. Ах, когда бы твоя клетка Уж теперь была готова!..»* Так вещая, пук лоз гибких Наломав, бежит поспешно, К своему бежит он стаду Или, лучше, к своей шляпе, Где сидит в неволе птичка; Но… злой рок, о рок ты лютый… Остра грусть пронзает сердце: Ветр предательный, ветр бурный Своротил широку шляпу, Птичка порх — и улетела, И все с нею поцелуи. На песке кто дом построит, Так пословица вещает, С ног свалит того ветр скоро.
Зенеида
Александр Петрович Сумароков
Младой пастухъ любилъ пастушку незговорну, И младостью ея любви своей упорну. Съ пастушкой сей на лугъ скотину онъ гонялъ, И коей часто онъ несклонностью пѣнялъ: Не можетъ приманить малиновку во клѣтку, Пархающей въ близи то съ вѣтки то на вѣтку: И только рыбка та на уду попадетъ, Сорвется и опять во глубь воды уйдетъ. Сама она ему пути къ любви являетъ: Являетъ, и ево въ путяхъ остановляетъ. Какъ только пастуха воспламенитъ любовь, И только закипитъ ево вспаленна кровь, Любезная ево отъ робости застынетъ, И распаленнаго въ мученіи покинетъ. При токахъ жаждущій струи зря той воды; Или взирающій во алчѣ на плоды, Коль пищѣ иль питью коснутися не смѣетъ, Не меньше ли сего мученіе имѣетъ? Сидѣла дѣвушка подъ тѣнію древесъ, Плела вѣнокъ: пастухъ вѣнокъ ея унесъ, И скрылся отъ нея въ кустарники густыя, Въ лужайки дальныя отъ стада, и пустыя: И Зенеиды ждетъ возлюбленныя тамъ. Не будетъ ли, мнитъ онъ, цитерскій тамо храмъ. Клеона тутъ любовь надеждою питаетъ: Хоть сердце и дрожитъ; но въ нѣжномъ жарѣ таетъ. Онъ живо вображалъ себѣ утѣхи тѣ, Къ прелѣстной коихъ ждалъ онъ тамо красотѣ. Пастушка ищуща вѣнка въ лѣсу мѣдлѣетъ, А сердце въ пастухѣ тревожится и тлѣетъ. Нашла ево и съ нимъ плетенный свой вѣнокъ. Отъ шутки едакой вся збилася я съ ногъ. Уставша дѣвушка подъ тѣнью вяза сѣла: А ужъ ея судьба на ниточкѣ висѣла. Пастухъ любезную какъ прежде лобызалъ; Но лобызаючи поболѣе дерзаль. Отъ етова она жаръ лишній получила: И отъ излишества съ травы она вскочила. Стремится убѣжать, но жаръ бѣжать мѣшалъ, И былъ приятенъ ей хотя и устрашалъ. Она отъ пастуха не резво убѣгаетъ; Такъ онъ бѣгушую въ минуту достигаетъ. Любовникъ говоритъ, трепещущій стѣня: За чѣмъ ты такъ бѣжишь, драгая отъ меня. Поступокъ таковой мнѣ видѣть не утѣшно: Отъ волка агница бросается такъ спѣшно, И птица отъ стрѣлка: стрѣлокь ее пронзеть.. А хищный овцу звѣрь изловитъ и грызетъ: А я тебѣ бѣды ни малой не желаю; Къ утѣхѣ и твоей разженный я пылаю, И только за тобой гоняюся любя; Люби меня и ты, какъ я люблю тебя: А ты миляе мнѣ, всево что есть на свѣтѣ, Какъ розовый цвѣтокъ всево прекрасней въ лѣтѣ, Клеонъ не приключай ты мнѣ сево стыда! Пастушка стыдъ пройдетъ какъ быстрая вода: Рѣпейникъ пропадеть, исчезнетъ ето зѣлье, А ты почувствуешъ гоня ево веселье. Оставь дни скучныя, начни иной ты вѣкь. Нежалостливѣйшій ты вижу человѣкъ. Нежалостлива ты, когда ты такъ упорна. Иль мало я еще пастухъ тебѣ покорна? Покорностію сей со всѣмъ измученъ я; Вонзи въ меня сей ножъ, вонзи вотъ грудь моя; Душа моя тобой, несносно, огорчилась. Склонись иль дай мнѣ смерть! Пастушка умягчилась.
Зелёный изумруд в твоём бездонном взоре
Федор Сологуб
Зелёный изумруд в твоём бездонном взоре, Что зеленело на просторе, Замкнулось в тесный круг. Мерцает взор зелёный, изумрудный, — Мне кажется, что феей чудной Прокинешься ты вдруг. Уже не дева ты, — Зелёная царица, И смех твой — звон ручья, И взор зелёный твой — лукавая зарница, Но ты — опять моя. И как бы ты в траве ни затаилась, И чем бы ты ни притворилась, Сверкая и звеня, — Везде найду тебя, везде тебя открою, Зеленоглазая! Ты всё со мною, Ты вечно для меня.
Газеллы
Георгий Иванов
1Если ты промолвишь: «нет» — разлюблю, Не капризничай, поэт, — разлюблю. Нынче май, но если ты — убежишь, Я и розы нежный цвет разлюблю. Ах, несноснее тебя можно ль быть, — Слушать просто, как привет: «разлюблю». Или хочешь полюбить стариком? Полно, милый, будешь сед — разлюблю. Надоело мне твердить без конца, Вместо сладостных бесед, «разлюблю». На закате лучше ты приходи: Не услышит лунный свет — «разлюблю». 2Ах, угадать не в силах я, чего хочу. От розы, рощи, соловья — чего хочу. Зачем без радости весну встречает взор, Вопрос единый затая: чего хочу? Имею ласковую мать, отец не строг, И все мне делает семья, чего хочу. Но, ах, не в силах я избыть тоски своей — Неутолимы острия «чего хочу». Забыты мною в цель стрельбы, веселый мяч Не скажут верные друзья, чего хочу. Так я томился, но амур, спаситель мой, Дала мне знать стрела твоя, чего хочу. И нынче с милою спеша укрыться в лес, Уже отлично знаю я, чего хочу.
Их встреча (драматическая поэметта)
Игорь Северянин
Зое О-вич Она Что скажете?… Он Все то же, что всегда: Я Вас люблю. Она Но это мне известно, И знаете, — не интересно мне… Он Пускай. Готов, как прежде, на страданье Безмолвное; на многое готов. Она На многое… О друг мой, на словах — Мы рыцари, а иногда и боги… Он А иногда, к несчастью, мы ничто… Но не всегда мы в этом виноваты, И не всегда мы можем проявлять Все мужество, весь пыл и благородство Своей души, священной, как Синай. Она Однако, Вы, я вижу, вдохновенны… Но не у всех великая душа, — Вы увлеклись… Он Нисколько. Повторяю: Я то сказал, что я желал сказать — Душа есть луч Единственного Духа, Источника сиянья и тепла, Прекрасного уже своим бессмертьем, Которого зовем мы Божеством. А может ли быть грязным луч — от солнца, От Божества спускающийся к нам? Она Итак, душа есть луч Святого Духа? Согласна я; но вот что странно мне: Как этот луч способен ослабеть, Впитать в себя земной порок и злобу И не сиять, а тлеть, как уголек? Вот что меня смущает. Отвечайте. Он Скажите мне: когда-нибудь в болоте Вы видели потопленное солнце? Не делалось ли жутко Вам? Но взор Направив в высь, Вы видели… другое. Спеша улыбку вызвать на уста И свой минутный страх, как сон, развеять, Вы убеждались сами, что оно, Светило дня, корона мировая, Не создано быть жертвою болот… Но в плесени блуждавшие лучи — Не правда ли, не — украшали плесень? Наоборот, озарена лучом, Гладь мутных луж отталкивала взоры И, остывая в предзакатный час, Дышала ядовито и опасно, Дурманя грудь туманом. Это так? Она Все ясно мне и это все прекрасно. Всему виной земная оболочка, Негодная для таинства души. Душа всегда останется душою — Прекрасною, лучистой и живой… Но человек, от разума безумный, Спешит умом святыню осквернить: Из этого что следует? — что разум Властней души, раз царствует порок?… Но это не ужасно. Вы поймите И я права, сказав, что человек По существу — порочен и бессилен… Он О нет! О нет! Неправы Вы, о нет! Поверьте мне: душа сильней рассудка. В конце концов она восторжествует, В конце концов возьмет победный верх, Но весь вопрос: где только это будет — Здесь, на земле, иль после где-нибудь? Она Но солнце-то, гостящее в болоте, Уродует его, я поняла? Он Но это ведь наружное уродство… Так видит созерцатель; между тем, Подумайте, какое бы несчастье Произошло с болотом, если б луч Не посещал его, собой не грея: Болото бы задохлось от себя! И если нас теперь оно тревожит, В закатный час туманами дыша, Струя нам в грудь проклятье испарений, — То каково бы было человеку, Когда б светило пламенного дня Не погружало луч свой златотканный В сырую мглу стоячих, тленных вод?… Она Утомлена. Оставим эту тему: Есть что-то беспощадное во всем, Где разумом желаем мы проникнуть В непостижимое и тайну разгадать. Мы отвлеклись от главного… Он От страсти И от любви моей мы отвлеклись. Она Опять любовь. Но это, право, скучно; Хотя, хотя… Он Вы любите меня. Она Нет, не люблю. Однако, отчего Вы Так думали? Ваш убежденный тон — Я сознаюсь — меня интересует И несколько смущает… Он О, дитя! О, девочка, с лукавою улыбкой, Как ты мила в наивности своей!
Странность любви, или бессонница
Николай Михайлович Карамзин
Кто для сердца всех страшнее? Кто на свете всех милее? Знаю: милая моя! «Кто же милая твоя?» Я стыжусь; мне, право, больно Странность чувств моих открыть И предметом шуток быть. Сердце в выборе не вольно!.. Что сказать? Она… она. Ах! нимало не важна И талантов за собою Не имеет никаких; Не блистает остротою, И движеньем глаз своих Не умеет изъясняться; Не умеет восхищаться Аполлоновым огнем; Философов не читает И в невежестве своем Всю ученость презирает. Знайте также, что она Не Венера красотою — Так худа, бледна собою, Так эфирна и томна, Что без жалости не можно Бросить взора на нее. Странно!.. я люблю ее! «Что ж такое думать должно? Уверяют старики (В этом деле знатоки), Что любовь любовь рождает, — Сердце нравится любя: Может быть, она пленяет Жаром чувств своих тебя; Может быть, она на свете Не имеет ничего Для души своей в предмете, Кроме сердца твоего? Ах! любовь и страсть такая Есть небесная, святая! Ум блестящий, красота Перед нею суета».* Нет!.. К чему теперь скрываться? Лучше искренно признаться Вам, любезные друзья, Что жестокая моя Нежной, страстной не бывала И с любовью на меня Глаз своих не устремляла. Нет в ее душе огня! Тщетно пламенем пылаю — В милом сердце лед, не кровь! Так, как Эхо*, иссыхаю — Нет ответа на любовь! Очарован я тобою, Бог, играющий судьбою, Бог коварный — Купидон! Ядовитою стрелою Ты лишил меня покою. Как ужасен твой закон, Мудрых мудрости лишая И ученых кабинет В жалкий Бедлам** превращая, Где безумие живет! Счастлив, кто не знает страсти! Счастлив хладный человек, Не любивший весь свой век!.. Я завидую сей части И с Титанией люблю Всем насмешникам в забаву!..* По небесному уставу Днем зеваю, ночь не сплю. [ЛИНИЯ] Т. е. нимфа, которая от любви к Нарциссу превращилась в ничто и которой вздохи слышим мы иногда в лесах и пустынях и называем эхом. ** Дом сумасшедших в Лондоне. * Любопытные могут прочитать третье действие, вторую сцену Шекспировой пьесы «Midsummer night’s dream» (Сон в летнюю ночь).
Лидии
Николай Олейников
Потерял я сон, Прекратил питание, — Очень я влюблен В нежное создание. То создание сидит На окне горячем. Для него мой страстный вид Ничего не значит. Этого создания Нет милей и краше, Нету многограннее Милой Лиды нашей. Первый раз, когда я Вас Только лишь увидел, Всех красавиц в тот же час Я возненавидел. Кроме Вас. Мною было жжение У себя в груди замечено, И с тех пор у гения Сердце искалечено. Что-то в сердце лопнуло, Что-то оборвалось, Пробкой винной хлопнуло, В ухе отозвалось. И с тех пор я мучаюсь, Вспоминая Вас, Красоту могучую, Силу Ваших глаз. Ваши брови черные, Хмурые, как тучки, Родинки — смородинки, Ручки — поцелуйчики. В диком вожделении Провожу я ночь — Проводить в терпении Больше мне невмочь. Пожалейте, Лидия, Нового Овидия. На мое предсердие Капни милосердия! Чтоб твое сознание Вдруг бы прояснилося, Чтоб мое питание Вновь восстановилося.
Триолеты
София Парнок
Как милый голос, оклик птичий Тебя призывно горячит, Своих, особых, полн отличий. Как милый голос, оклик птичий,— И в сотне звуков свист добычи Твой слух влюбленный отличит. Как милый голос, оклик птичий Тебя призывно горячит. В часы, когда от росных зерен В лесу чуть движутся листы, Твой взор ревнив, твой шаг проворен. В часы, когда от росных зерен Твой черный локон разузорен, В лесную глубь вступаешь ты — В часы, когда от росных зерен В лесу чуть движутся листы. В руках, которым впору нежить Лилеи нежный лепесток,— Лишь утро начинает брезжить,— В руках, которым впору нежить, Лесную вспугивая нежить, Ружейный щелкает курок — В руках, которым впору нежить Лилеи нежный лепесток. Как для меня приятно странен Рисунок этого лица,— Преображенный лик Дианин! Как для меня приятно странен, Преданьем милым затуманен, Твой образ женщины-ловца. Как для меня приятно странен Рисунок этого лица!
Идиллия
Василий Андреевич Жуковский
Когда она была пастушкою простой, Цвела невинностью, невинностью блистала, Когда слыла в селе девичьей красотой И кудри светлые цветами убирала,- Тогда ей нравились и пенистый ручей, И луг, и сень лесов, и мир моей долины, Где я пленял ее свирелию моей, Где я так счастлив был присутствием Алины. Теперь… теперь прости, души моей покой! Алина гордая — столицы украшенье; Увы! окружена ласкателей толпой, За лесть их отдала любви боготворенье, За пышный злата блеск — душистые цветы; Свирели тихий звук Алину не прельщает; Алина предпочла блаженству суеты; Собою занята, меня в лицо не знает.
Поэту родины
Зинаида Николаевна Гиппиус
Угодила я тебе травой, зеленями да кашками, ширью моей луговой, сердцами золотыми — ромашками.Ты про них слагаешь стихи, ты любишь меня играющей… Кто же раны мои да грехи покроет любовью прощающей? Нет, люби ядовитый туман, что встает с болотца поганого, подзаборный сухой бурьян, мужичка моего пьяного… А коль тут — презренье и страх, коли видишь меня красивою, заблудись же в моих лесах, ожигайся моей крапивою! Не открою тому лица, кто красу мою ищет показную, кто не принял меня до конца, безобразную, грязную…
Другие стихи этого автора
Всего: 564Ода о добродетели
Александр Петрович Сумароков
Всё в пустом лишь только цвете, Что ни видим,— суета. Добродетель, ты на свете Нам едина красота! Кто страстям себя вверяет, Только время он теряет И ругательство влечет; В той бесчестие забаве, Кая непричастна славе; Счастье с славою течет.Чувствуют сердца то наши, Что природа нам дала; Строги стоики! Не ваши Проповедую дела. Я забав не отметаю, Выше смертных не взлетаю, Беззакония бегу И, когда его где вижу, Паче смерти ненавижу И молчати не могу.Смертным слабости природны, Трудно сердцу повелеть, И старания бесплодны Всю природу одолеть, А неправда с перва века Никогда для человека От судьбины не дана; Если честность мы имеем, Побеждать ее умеем, Не вселится в нас она.Не с пристрастием, но здраво Рассуждайте обо всем; Предпишите оно право, Утверждайтеся на нем: Не желай другому доли Никакой, противу воли, Тако, будто бы себе. Беспорочна добродетель, Совести твоей свидетель, Правда — судия тебе.Не люби злодейства, лести, Сребролюбие гони; Жертвуй всем и жизнью — чести, Посвящая все ей дни: К вечности наш век дорога; Помни ты себя и бога, Гласу истины внемли: Дух не будет вечно в теле; Возвратимся все отселе Скоро в недра мы земли.
Во век отеческим языком не гнушайся
Александр Петрович Сумароков
Во век отеческим языком не гнушайся, И не вводи в него Чужого, ничего; Но собственной своей красою украшайся.
Язык наш сладок
Александр Петрович Сумароков
Язык наш сладок, чист, и пышен, и богат; Но скудно вносим мы в него хороший склад; Так чтоб незнанием его нам не бесславить, Нам нужно весь свой склад хоть несколько поправить.
Трепещет, и рвется
Александр Петрович Сумароков
Трепещет, и рвется, Страдает и стонет. Он верного друга, На брег сей попадша, Желает объяти, Желает избавить, Желает умреть!Лицо его бледно, Глаза утомленны; Бессильствуя молвить, Вздыхает лишь он!
Всегда болван — болван, в каком бы ни был чине
Александр Петрович Сумароков
Всегда болван — болван, в каком бы ни был чине. Овца — всегда овца и во златой овчине. Хоть холя филину осанки придает, Но филин соловьем вовек не запоет. Но филин ли один в велику честь восходит? Фортуна часто змей в великий чин возводит. Кто ж больше повредит — иль филин, иль змея? Мне тот и пагубен, которым стражду я. И от обеих их иной гораздо трусит: Тот даст его кусать, а та сама укусит.
О места, места драгие
Александр Петрович Сумароков
О места, места драгие! Вы уже немилы мне. Я любезного не вижу В сей прекрасной стороне. Он от глаз моих сокрылся, Я осталася страдать И, стеня, не о любезном — О неверном воздыхать.Он игры мои и смехи Превратил мне в злу напасть, И, отнявши все утехи, Лишь одну оставил страсть. Из очей моих лиется Завсегда слез горьких ток, Что лишил меня свободы И забав любовных рок.По долине сей текущи Воды слышали твой глас, Как ты клялся быть мне верен, И зефир летал в тот час. Быстры воды пробежали, Легкий ветер пролетел, Ах! и клятвы те умчали, Как ты верен быть хотел.Чаю, взор тот, взор приятный, Что был прежде мной прельщен, В разлучении со мною На иную обращен; И она те ж нежны речи Слышит, что слыхала я, Удержися, дух мой слабый, И крепись, душа моя!Мне забыть его не можно Так, как он меня забыл; Хоть любить его не должно, Он, однако, всё мне мил. Уж покою томну сердцу Не имею никогда; Мне прошедшее веселье Вображается всегда.Весь мой ум тобой наполнен, Я твоей привыкла слыть, Хоть надежды я лишилась, Мне нельзя престать любить. Для чего вы миновались, О минуты сладких дней! А минув, на что остались Вы на памяти моей.О свидетели в любови Тайных радостей моих! Вы то знаете, о птички, Жители пустыней сих! Испускайте глас плачевный, Пойте днесь мою печаль, Что, лишась его, я стражду, А ему меня не жаль!Повторяй слова печальны, Эхо, как мой страждет дух; Отлетай в жилища дальны И трони его тем слух.
Не гордитесь, красны девки
Александр Петрович Сумароков
Не гордитесь, красны девки, Ваши взоры нам издевки, Не беда. Коль одна из вас гордится, Можно сто сыскать влюбиться Завсегда. Сколько на небе звезд ясных, Столько девок есть прекрасных. Вить не впрямь об вас вздыхают, Всё один обман.
Лжи на свете нет меры
Александр Петрович Сумароков
Лжи на свете нет меры, То ж лукавство да то ж. Где ни ступишь, тут ложь; Скроюсь вечно в пещеры, В мир не помня дверей: Люди злее зверей.Я сокроюсь от мира, В мире дружба — лишь лесть И притворная честь; И под видом зефира Скрыта злоба и яд, В райском образе ад.В нем крючок богатится, Правду в рынок нося И законы кося; Льстец у бар там лестится, Припадая к ногам, Их подобя богам.Там Кащей горько плачет: «Кожу, кожу дерут!» Долг с Кащея берут; Он мешки в стену прячет, А лишась тех вещей, Стонет, стонет Кащей.
Жалоба (Мне прежде, музы)
Александр Петрович Сумароков
Мне прежде, музы, вы стихи в уста влагали, Парнасским жаром мне воспламеняя кровь. Вспевал любовниц я и их ко мне любовь, А вы мне в нежности, о музы! помогали. Мне ныне фурии стихи в уста влагают, И адским жаром мне воспламеняют кровь. Пою злодеев я и их ко злу любовь, А мне злы фурии в суровстве помогают.
Если девушки метрессы
Александр Петрович Сумароков
Если девушки метрессы, Бросим мудрости умы; Если девушки тигрессы, Будем тигры так и мы.Как любиться в жизни сладко, Ревновать толико гадко, Только крив ревнивых путь, Их нетрудно обмануть.У муринов в государстве Жаркий обладает юг. Жар любви во всяком царстве, Любится земной весь круг.
Жалоба (Во Франции сперва стихи)
Александр Петрович Сумароков
Во Франции сперва стихи писал мошейник, И заслужил себе он плутнями ошейник; Однако королем прощенье получил И от дурных стихов французов отучил. А я мошейником в России не слыву И в честности живу; Но если я Парнас российский украшаю И тщетно в жалобе к фортуне возглашаю, Не лучше ль, коль себя всегда в мученьи зреть, Скоряе умереть? Слаба отрада мне, что слава не увянет, Которой никогда тень чувствовать не станет. Какая нужда мне в уме, Коль только сухари таскаю я в суме? На что писателя отличного мне честь, Коль нечего ни пить, ни есть?
Всего на свете боле
Александр Петрович Сумароков
Всего на свете боле Страшитесь докторов, Ланцеты все в их воле, Хоть нет и топоров.Не можно смертных рода От лавок их оттерть, На их торговлю мода, В их лавках жизнь и смерть. Лишь только жизни вечной Они не продают. А жизни скоротечной Купи хотя сто пуд. Не можно смертных и проч. Их меньше гривны точка В продаже николи, Их рукописи строчка Ценою два рубли. Не можно смертных и проч.