Рабята и ракъ
Рабятки у рѣки играли, Не дождаяся ни ссоръ ни дракъ. Анъ выползъ ракъ. Шаля ево рабятки въ руки брали. Затавлю я мнитъ онъ, ихъ пѣсенку запѣть: Мнѣ етыдно отъ рабятъ ругательство терпѣть: Давнулъ у одново, прогнѣвався онъ, пальчикъ, И завизжалъ тутъ мальчикъ: Кричатъ рабятки всѣ, бездушникъ онъ, и плутъ; И здѣлали они надъ ракомъ судъ. Не станешъ, говорятъ, на предки куролѣсить. Хотятъ ево повѣсить; Да нѣтъ веревки тутъ, такъ суетна та рѣчь: Инъ голову отсѣчь. Хваля такой предлогъ рабятки величали И всѣ они кричали: Ура, ура, Пора, пора. Да нѣтъ и ножика, не только топора. Пораненой кричитъ, ему то всѣхъ важняе, Отмщеніе ему гораздо всѣхъ нужняе: Я самъ злодѣю казнь, рабята, изрѣку: Возмемъ и бросимъ мы бездѣльника въ рѣку. Они сей вымыселъ и больше величали, И болѣе еще и прежняго кричали: Ура, ура, Пора, пора. Не будетъ отъ него на предки больше страху, Не будетъ болѣе ево на свѣтѣ праху. Пришла достойная разбойнику кара, И бросили ево въ рѣку они съ размаху.
Похожие по настроению
Два рака
Александр Петрович Сумароков
Ракъ Раку говорилъ: куда ты ракъ Какой дуракъ! Ты ни шага пройти порядкомъ не умеешъ. Кто ходитъ такъ? Иль ногъ ты не имеешъ? Покажется, одинъ изъ нихъ былъ забіяка, Другой былъ трусъ, А то бы стала драка. Однако не хочу въ трусахъ оставить рака: И тотъ подыметъ усъ. Походкою иною, Сказалъ ему: пройди ты самъ передо мною.
Песня разбойника
Алексей Кольцов
I[/I] Не страшна мне, добру молодцу, Волга-матушка широкая, Леса тёмные, дремучие, Вьюги зимние-крещенские… Уж как было: по тёмным лесам Пировал я зимы круглые; По чужим краям, на свой талан, Погулял я, поохотился. А по Волге, моей матушке, По родимой, по кормилице, Вместью с братьями за д’обычью На край света летал соколом. Но не Волга, леса тёмные, Вьюги зимние-крещенские Погубили мою голову, Сокрушили мочь железную… В некрещёном, славном городе, На крутом, высоком острове Живёт девушка-красавица, Дочка гостя новгородскова… Она в тереме, что зорюшка, Под окном сидит растворенным, Поёт песни задушевные, Наши братские-отцовские. «Ах, душа ль моя ты, душенька! Что сидишь ты? Что ты думаешь? Али речи мои не по сердцу? Али батюшка спесивится?.. Не сиди, не плачь; ты кинь отца; Ты беги ко мне из терема; Мы с тобою, птицы вольные, Жить поедем в Москву красную». Отвечает ему девица: «За любовь твою, мой милой друг, Рада кинуть отца с матерью; Но боюсь суда я страшного!» Забушуй же, непогодушка, Разгуляйся, Волга-матушка! Ты возьми мою кручинушку, Размечи волной по бережку...
Рыбак
Анна Андреевна Ахматова
Руки голы выше локтя, А глаза синей, чем лед. Едкий, душный запах дегтя, Как загар, тебе идет. И всегда, всегда распахнут Ворот куртки голубой, И рыбачки только ахнут, Закрасневшись пред тобой. Даже девочка, что ходит В город продавать камсу, Как потерянная бродит Вечерами на мысу. Щеки бледны, руки слабы, Истомленный взор глубок, Ноги ей щекочут крабы, Выползая на песок. Но она уже не ловит Их протянутой рукой. Все сильней биенье крови В теле, раненном тоской.
Озеро Рэк
Игорь Северянин
Ряды березок удочкообразных. Меж них тропа. За ними же, правей, Ползет река. Вода в тонах топазных. И на плывущей щепке — муравей. Вдруг поворот налево. Мостик. Горка. И апельсинно-лучезарный бор. Вспорхнула растревоженно тетерка, Нас не заметившая до сих пор. Внизу, меж сосен в блещущих чешуйках, Печальное сизеет озерко. Над ним стою в табачных синих струйках И думаю светло и глубоко. Пятнадцать верст прошел, покинув море, Чтоб грусть и нежность, свойственные Рэк, Впитать, чтоб блеклые увидеть зори Озерные, любимые навек. Красиво это озеро лесное. Какая сонь! Какая тишина! В нем грусть, роднящая его со мною, И завлекающая глубина. Из обволакивающего ила Не сделать ли последнюю постель? — О, Рэк! О, Рэк! поэтова могила! — В ближайшем поле скрипнет коростель…
Рыбак
Константин Аксаков
Волна вдет, волна шумит; На берегу крутом Рыбак задумчиво сидит; Спокойно сердце в нем. Глядит на воды с вышины — Раздвинулась волна, И выплывает из воды Прекрасная жена.Поет она, твердит она: «Зачем моих друзей Манишь к погибели со дна Ты хитростью своей? Ах, если б знал ты, как по дну Привольно рыбкой плыть, — Ты сам сошел бы в глубину, Чтоб вечно счастлив быть.Луна и солнце с высоты Не моются ль в водах? Не вдвое ли прекрасней ты На трепетных волнах? Тебя ли небо не манит Лазурной глубиной? Тебя ли не влечет твой вид Ко влаге голубой?»Волна бежит, волна шумит, К ногам бегут струи; В нем сердце сжалось и дрожит, Как на привет любви. Она твердит, она поет — Удел его решен… Она влечет — он к ней идет, — И не вернулся он.
Над рекой
Николай Михайлович Рубцов
Жалобно в лесу кричит кукушка О любви, о скорби неизбежной… Обнялась с подружкою подружка И, вздыхая, жалуется нежно:— Погрусти, поплачь со мной, сестрица. Милый мой жалел меня не много. Изменяет мне и не стыдится. У меня на сердце одиноко…— Может быть, еще не изменяет, — Тихо ей откликнулась подружка, — Это мой стыда совсем не знает, Для него любовь моя — игрушка… Прислонившись к трепетной осинке, Две подружки нежно целовались, Обнимались, словно сиротинки, И слезами горько обливались. И не знали юные подружки, Что для грусти этой, для кручины, Кроме вечной жалобы кукушки, Может быть, и не было причины. Может быть, ребята собирались, Да с родней остались на пирушке, Может быть, ребята сомневались, Что тоскую гордые подружки. И когда задремлет деревушка И зажгутся звезды на потоком, Не кричи так жалобно, кукушка! Никому не будет одиноко…
Рыбак, рыбак, суров твой рок
Сергей Аксаков
Рыбак, рыбак, суров твой рок; Ты ждал зари нетерпеливо, И только забелел восток, Вскочил ты с ложа торопливо. Темны, туманны небеса, Как ситом сеет дождь ненастный, Качает ветер вкруг леса — Ложись опять, рыбак несчастный.
Рыбак
Василий Андреевич Жуковский
[I]Автор Иоганн Гете. Перевод Василия Жуковского.[/I] Бежит волна, шумит волна! Задумчив, над рекой Сидит рыбак; душа полна Прохладной тишиной. Сидит он час, сидит другой; Вдруг шум в волнах притих… И влажною всплыла главой Красавица из них. Глядит она, поет она: «Зачем ты мой народ Манишь, влечешь с родного дна В кипучий жар из вод? Ах! если б знал, как рыбкой жить Привольно в глубине, Не стал бы ты себя томить На знойной вышине. Не часто ль солнце образ свой Купает в лоне вод? Не свежей ли горит красой Его из них исход? Не с ними ли свод неба слит Прохладно-голубой? Не в лоно ль их тебя манит И лик твой молодой?» Бежит волна, шумит волна… На берег вал плеснул! В нем вся душа тоски полна, Как будто друг шепнул! Она поет, она манит — Знать, час его настал! К нему она, он к ней бежит… И след навек пропал.
Стенька Разин
Владимир Гиляровский
[B]I[/B] Гудит Москва. Народ толпами К заставе хлынул, как волна, Вооруженными стрельцами Вся улица запружена. А за заставой зеленеют Цветами яркими луга, Колеблясь, волны ржи желтеют, Реки чернеют берега… Дорога серой полосою Играет змейкой между нив, Окружена живой толпою Высоких придорожных ив. А по дороге пыль клубится И что-то движется вдали: Казак припал к коню и мчится, Конь чуть касается земли. — Везем, встречайте честью гостя. Готовьте два столба ему, Земли немного на погосте, Да попросторнее тюрьму. Везем! И вот уж у заставы Красивых всадников отряд, Они в пыли, их пики ржавы, Пищали за спиной висят. Везут телегу. Палачами окружена телега та, На ней прикованы цепями Сидят два молодца. Уста У них сомкнуты, грустны лица, В глазах то злоба, то туман… Не так к тебе, Москва-столица, Мечтал приехать атаман Низовой вольницы! Со славой, С победой думал он войти, Не к плахе грозной и кровавой Мечтал он голову нести! Не зная неудач и страха, Не охладивши сердца жар, Мечтал он сам вести на плаху Дьяков московских и бояр. Мечтал, а сделалось другое, Как вора, Разина везут, И перед ним встает былое, Картины прошлого бегут: Вот берега родного Дона… Отец замученный… Жена… Вот Русь, народ… Мольбы и стона Полна несчастная страна… Монах угрюмый и высокий, Блестит его орлиный взор… Вот Волги-матушки широкой И моря Каспия простор… Его ватага удалая — Поволжья бурная гроза… И персиянка молодая, Она пред ним… Ее глаза Полны слезой, полны любовью, Полны восторженной мечты… Вот руки, облитые кровью,— И нет на свете красоты! А там все виселицы, битвы, Пожаров беспощадных чад, Убийства в поле, у молитвы, В бою… Вон висельников ряд На Волге, на степных курганах, В покрытых пеплом городах, В расшитых золотом кафтанах, В цветных боярских сапогах… Под Астраханью бой жестокий… Враг убежал, разбитый в прах… А вот он ночью, одинокий, В тюрьме, закованный в цепях… И надо всем Степан смеется, И казнь, и пытки — ничего. Одним лишь больно сердце бьется: Свои же выдали его. [BR] [B]II[/B] Утро ясно встает над Москвою, Солнце ярко кресты золотит, А народ еще с ночи толпою К Красной площади, к казни спешит. Чу, везут! Взволновалась столица, Вся толпа колыхнула волной, Зачернелась над ней колесница С перекладиной, с цепью стальной… Атаман и разбойник мятежный Гордо встал у столба впереди. Он в рубахе одет белоснежной, Крест горит на широкой груди. Рядом с ним и устал, и взволнован, Не высок, но плечист и сутул, На цепи на железной прикован, Фрол идет, удалой эсаул; Брат любимый, рука атамана, Всей душой он был предан ему И, узнав, что забрали Степана, Сам охотно явился в тюрьму. А на черном, высоком помосте Дьяк, с дрожащей бумагой в руках, Ожидает желанного гостя, На лице его злоба и страх, И дождался. На помост высокий Разин с Фролкой спокойно идет, Мирно колокол где-то далекий Православных молиться зовет; Тихо дальние тянутся звуки, А народ недвижимый стоит: Кровожадный, ждет Разина муки — Час молитвы для казни забыт… Подошли. Расковали Степана, Он кого-то глазами искал… Перед взором бойца-атамана, Словно лист, весь народ задрожал. Дьяк указ «про несказанны вины» Прочитал, взял бумагу в карман, И к Степану с секирою длинной Кат пришел… Не дрогнул атаман; А палач и жесток и ужасен, Ноздри вырваны, нет и ушей, Глаз один весь кровавый был красен,— По сложенью медведя сильней. Взял он за руку грозного ката И, промолвив, поник головой: — Перед смертью прими ты за брата, Поменяйся крестом ты со мной. На глазу палача одиноком Бриллиантик слезы заблистал,— Человек тот о прошлом далеком, Может быть, в этот миг вспоминал… Жил и он ведь, как добрые люди, Не была его домом тюрьма, А потом уж коснулося груди, Раскалённое жало клейма, А потом ему уши рубили, Рвали ноздри, ременным кнутом Чуть до смерти его не забили И заставили быть палачом. Омочив свои щеки слезами, Подал крест атаман ему свой — И враги поменялись крестами… — Братья! шепот стоял над толпой… Обнялися ужасные братья, Да, такой не бывало родни, А какие то были объятья — Задушили б медведя они! На восток горячо помолился Атаман, полный воли и сил, И народу кругом поклонился: — Православные, в чем согрубил, Все простите, виновен не мало, Кат за дело Степана казнит, Виноват я… В ответ прозвучало: — Мы прощаем и бог тя простит!.. Поклонился и к крашеной плахе Подошел своей смелой стопой, Расстегнул белый ворот рубахи, Лег… Накрыли Степана доской. — Что ж, руби! Злобно дьяк обратился, Али дело забыл свое кат? — Не могу бить родных — не рядился, Мне Степан по кресту теперь брат, Не могу! И секира упала, По помосту гремя и стуча. Тут народ подивился немало… Дьяк другого позвал палача. Новый кат топором размахнулся, И рука откатилася прочь. Дрогнул помост, народ ужаснулся… Хоть бы стон! Лишь глаза, словно ночь, Черным блеском кого-то искали Близ помоста и сзади вдали… Яркой радостью вдруг засверкали, Знать, желанные очи нашли! Но не вынес той казни Степана, Этих мук, эсаул его Фрол, Как упала рука атамана, Закричал он, испуган и зол… Вдруг глаза непрогляднее мрака Посмотрели на Фролку. Он стих. Крикнул Стенька: — Молчи ты, собака! И нога отлетела в тот миг. Все секира быстрее блистает, Нет ноги и другой нет руки, Голова по помосту мелькает, Тело Разина рубят в куски. Изрубили за ним эсаула, На кол головы их отнесли, А в толпе среди шума и гула Слышно — женщина плачет вдали. Вот ее-то своими глазами Атаман меж народа искал, Поцелуй огневыми очами Перед смертью он ей посылал. Оттого умирал он счастливый, Что напомнил ему ее взор, Дон далекий, родимые нивы, Волги-матушки вольный простор, Все походы его боевые, Где он сам никого не щадил, Оставлял города огневые, Воевод ненавистных казнил…
Песня Рябого
Владимир Семенович Высоцкий
На реке ль, на озере Работал на бульдозере, Весь в комбинезоне и в пыли, Вкалывал я до зари, Считал, что черви — козыри, Из грунта выколачивал рубли. Не судьба меня манила И не золотая жила, А широкая моя кость И природная моя злость. Мне ты не подставь щеки: Не ангелы мы — сплавщики, Недоступны заповеди нам… Будь ты хоть сам Бог Аллах, Зато я знаю толк в стволах И весело хожу по штабелям. Не судьба меня манила И не золотая жила, А широкая моя кость И природная моя злость.
Другие стихи этого автора
Всего: 564Ода о добродетели
Александр Петрович Сумароков
Всё в пустом лишь только цвете, Что ни видим,— суета. Добродетель, ты на свете Нам едина красота! Кто страстям себя вверяет, Только время он теряет И ругательство влечет; В той бесчестие забаве, Кая непричастна славе; Счастье с славою течет.Чувствуют сердца то наши, Что природа нам дала; Строги стоики! Не ваши Проповедую дела. Я забав не отметаю, Выше смертных не взлетаю, Беззакония бегу И, когда его где вижу, Паче смерти ненавижу И молчати не могу.Смертным слабости природны, Трудно сердцу повелеть, И старания бесплодны Всю природу одолеть, А неправда с перва века Никогда для человека От судьбины не дана; Если честность мы имеем, Побеждать ее умеем, Не вселится в нас она.Не с пристрастием, но здраво Рассуждайте обо всем; Предпишите оно право, Утверждайтеся на нем: Не желай другому доли Никакой, противу воли, Тако, будто бы себе. Беспорочна добродетель, Совести твоей свидетель, Правда — судия тебе.Не люби злодейства, лести, Сребролюбие гони; Жертвуй всем и жизнью — чести, Посвящая все ей дни: К вечности наш век дорога; Помни ты себя и бога, Гласу истины внемли: Дух не будет вечно в теле; Возвратимся все отселе Скоро в недра мы земли.
Во век отеческим языком не гнушайся
Александр Петрович Сумароков
Во век отеческим языком не гнушайся, И не вводи в него Чужого, ничего; Но собственной своей красою украшайся.
Язык наш сладок
Александр Петрович Сумароков
Язык наш сладок, чист, и пышен, и богат; Но скудно вносим мы в него хороший склад; Так чтоб незнанием его нам не бесславить, Нам нужно весь свой склад хоть несколько поправить.
Трепещет, и рвется
Александр Петрович Сумароков
Трепещет, и рвется, Страдает и стонет. Он верного друга, На брег сей попадша, Желает объяти, Желает избавить, Желает умреть!Лицо его бледно, Глаза утомленны; Бессильствуя молвить, Вздыхает лишь он!
Всегда болван — болван, в каком бы ни был чине
Александр Петрович Сумароков
Всегда болван — болван, в каком бы ни был чине. Овца — всегда овца и во златой овчине. Хоть холя филину осанки придает, Но филин соловьем вовек не запоет. Но филин ли один в велику честь восходит? Фортуна часто змей в великий чин возводит. Кто ж больше повредит — иль филин, иль змея? Мне тот и пагубен, которым стражду я. И от обеих их иной гораздо трусит: Тот даст его кусать, а та сама укусит.
О места, места драгие
Александр Петрович Сумароков
О места, места драгие! Вы уже немилы мне. Я любезного не вижу В сей прекрасной стороне. Он от глаз моих сокрылся, Я осталася страдать И, стеня, не о любезном — О неверном воздыхать.Он игры мои и смехи Превратил мне в злу напасть, И, отнявши все утехи, Лишь одну оставил страсть. Из очей моих лиется Завсегда слез горьких ток, Что лишил меня свободы И забав любовных рок.По долине сей текущи Воды слышали твой глас, Как ты клялся быть мне верен, И зефир летал в тот час. Быстры воды пробежали, Легкий ветер пролетел, Ах! и клятвы те умчали, Как ты верен быть хотел.Чаю, взор тот, взор приятный, Что был прежде мной прельщен, В разлучении со мною На иную обращен; И она те ж нежны речи Слышит, что слыхала я, Удержися, дух мой слабый, И крепись, душа моя!Мне забыть его не можно Так, как он меня забыл; Хоть любить его не должно, Он, однако, всё мне мил. Уж покою томну сердцу Не имею никогда; Мне прошедшее веселье Вображается всегда.Весь мой ум тобой наполнен, Я твоей привыкла слыть, Хоть надежды я лишилась, Мне нельзя престать любить. Для чего вы миновались, О минуты сладких дней! А минув, на что остались Вы на памяти моей.О свидетели в любови Тайных радостей моих! Вы то знаете, о птички, Жители пустыней сих! Испускайте глас плачевный, Пойте днесь мою печаль, Что, лишась его, я стражду, А ему меня не жаль!Повторяй слова печальны, Эхо, как мой страждет дух; Отлетай в жилища дальны И трони его тем слух.
Не гордитесь, красны девки
Александр Петрович Сумароков
Не гордитесь, красны девки, Ваши взоры нам издевки, Не беда. Коль одна из вас гордится, Можно сто сыскать влюбиться Завсегда. Сколько на небе звезд ясных, Столько девок есть прекрасных. Вить не впрямь об вас вздыхают, Всё один обман.
Лжи на свете нет меры
Александр Петрович Сумароков
Лжи на свете нет меры, То ж лукавство да то ж. Где ни ступишь, тут ложь; Скроюсь вечно в пещеры, В мир не помня дверей: Люди злее зверей.Я сокроюсь от мира, В мире дружба — лишь лесть И притворная честь; И под видом зефира Скрыта злоба и яд, В райском образе ад.В нем крючок богатится, Правду в рынок нося И законы кося; Льстец у бар там лестится, Припадая к ногам, Их подобя богам.Там Кащей горько плачет: «Кожу, кожу дерут!» Долг с Кащея берут; Он мешки в стену прячет, А лишась тех вещей, Стонет, стонет Кащей.
Жалоба (Мне прежде, музы)
Александр Петрович Сумароков
Мне прежде, музы, вы стихи в уста влагали, Парнасским жаром мне воспламеняя кровь. Вспевал любовниц я и их ко мне любовь, А вы мне в нежности, о музы! помогали. Мне ныне фурии стихи в уста влагают, И адским жаром мне воспламеняют кровь. Пою злодеев я и их ко злу любовь, А мне злы фурии в суровстве помогают.
Если девушки метрессы
Александр Петрович Сумароков
Если девушки метрессы, Бросим мудрости умы; Если девушки тигрессы, Будем тигры так и мы.Как любиться в жизни сладко, Ревновать толико гадко, Только крив ревнивых путь, Их нетрудно обмануть.У муринов в государстве Жаркий обладает юг. Жар любви во всяком царстве, Любится земной весь круг.
Жалоба (Во Франции сперва стихи)
Александр Петрович Сумароков
Во Франции сперва стихи писал мошейник, И заслужил себе он плутнями ошейник; Однако королем прощенье получил И от дурных стихов французов отучил. А я мошейником в России не слыву И в честности живу; Но если я Парнас российский украшаю И тщетно в жалобе к фортуне возглашаю, Не лучше ль, коль себя всегда в мученьи зреть, Скоряе умереть? Слаба отрада мне, что слава не увянет, Которой никогда тень чувствовать не станет. Какая нужда мне в уме, Коль только сухари таскаю я в суме? На что писателя отличного мне честь, Коль нечего ни пить, ни есть?
Всего на свете боле
Александр Петрович Сумароков
Всего на свете боле Страшитесь докторов, Ланцеты все в их воле, Хоть нет и топоров.Не можно смертных рода От лавок их оттерть, На их торговлю мода, В их лавках жизнь и смерть. Лишь только жизни вечной Они не продают. А жизни скоротечной Купи хотя сто пуд. Не можно смертных и проч. Их меньше гривны точка В продаже николи, Их рукописи строчка Ценою два рубли. Не можно смертных и проч.