У моря
Догола здесь ветер горы вылизал, Подступает к морю невысокий кряж. До сих пор отстрелянными гильзами Мрачно звякает забытый пляж.
В орудийном грохоте прибоя Человек со шрамом у виска Снова, снова слышит голос боя, К ржавым гильзам тянется рука.
Похожие по настроению
Определю, едва взгляну
Борис Слуцкий
Определю, едва взгляну: Росли и выросли в войну.А если так, чего с них взять? Конечно, взять с них нечего. Средь грохота войны кузнечного Девичьих криков не слыхать.Былинки на стальном лугу Растут особенно, по-своему. Я рассказать еще могу, Как походя их топчут воины:За белой булки полкило, За то, что любит крепко, За просто так, за понесло, Как половодьем щепку.Я в черные глаза смотрел, И в серые, и в карие, А может, просто руки грел На этой жалкой гари?Нет, я не грел холодных рук. Они у меня горячие. Я в самом деле верный друг, И этого не прячу я.Вам, горьким — всем, горючим — всем, Вам, робким, кротким, тихим всем Я друг надолго, насовсем.
Тянет сыростью от островов
Георгий Адамович
Тянет сыростью от островов, Треплет ветер флаг на пароходе, И глаза твои, как две лагуны, Отражают розовое небо.Мимолетный друг, ведь все обман, Бога нет и в мире нет закона, Если может быть, что навсегда Ты меня оставишь. Не услышишь Голоса зовущего. Не вспомнишь Этот летний вечер…
Все простота
Илья Эренбург
Все простота: стекольные осколки, Жар августа и духота карболки, Как очищают от врага дорогу, Как отнимают руку или ногу. Умом мы жили и пустой усмешкой, Не знали, что закончим перебежкой, Что хрупки руки и гора поката, Что договаривает все граната. Редеет жизнь, и утром на постое Припоминаешь самое простое: Не ревность, не заносчивую славу — Песочницу, младенчества забаву. Распались формы, а песок горячий Ни горести не знает, ни удачи. Осталась жизни только сердцевина: Тепло руки и синий дым овина, Луга туманные и зелень бука, Высокая военная порука — Не выдать друга, не отдать без боя Ни детства, ни последнего покоя.
Евпаторийский пляж
Илья Сельвинский
Женщины коричневого глянца, Словно котики на Командорах, Бережно детенышей пасут.Я лежу один в спортивной яхте Против элегантного «Дюльбера», Вижу осыпающиеся дюны, Золотой песок, переходящий К отмели в лилово-бурый занд, А на дне у самого прилива — Легкие песчаные полоски, Словно нёбо.Я лежу в дремоте. Глауберова поверхность, Светлая у пляжа, а вдали Испаряющаяся, как дыханье, Дремлет, как и я.Чем пахнет море? Бунин пишет где-то, что арбузом. Да, но ведь арбузом также пахнет И белье сырое на веревке, Если иней прихватил его. В чем же разница? Нет, море пахнет Юностью! Недаром над водою, Словно звуковая атмосфера, Мечутся, вибрируют, взлетают Только молодые голоса. Кстати: стая девушек несется С дюны к самой отмели. Одна Поднимает платье до корсажа, А потом, когда, скрестивши руки, Стала через голову тянуть, Зацепилась за косу крючочком. Распустивши волосы небрежно И небрежно шпильку закусив, Девушка завязывает в узел Белорусое свое богатство И в трусах и лифчике бежит В воду. О! Я тут же крикнул: «Сольвейг!» Но она не слышит. А быть может, Ей почудилось, что я зову Не ее, конечно, а кого-то Из бесчисленных девиц. Она На меня и не взглянула даже. Как это понять? Высокомерность? Ладно! Это так ей не пройдет. Подплыву и, шлепнув по воде, Оболью девчонку рикошетом.Вот она стоит среди подруг По пояс в воде. А под водою Ноги словно зыблются, трепещут, Преломленные морским теченьем, И становятся похожи на Хвост какой-то небывалой рыбы. Я тихонько опускаюсь в море, Чтобы не привлечь ее вниманья, И бесшумно под водой плыву К ней. Кто видел девушек сквозь призму Голубой волны, тот видел призрак Женственности, о какой мечтали Самые изящные поэты.Подплываю сзади. Как тут мелко! Вижу собственную тень на дне, Словно чудище какое. Вдруг, Сам того, ей-ей, не ожидая, Принимаю девушку на шею И взмываю из воды на воздух. Девушка испуганно кричит, А подруги замерли от страха И глядят во все глаза.«Подруги! Вы, конечно, поняли, что я — Бог морской и что вот эту деву Я сейчас же увлеку с собой, Словно Зевс Европу».«Что за шутки?!— Закричала на меня Европа.— Если вы сейчас же… Если вы… Если вы сию минуту не…»Тут я сделал вид, что пошатнулся. Девушка от страха ухватилась За мои вихры… Ее колени Судорожно сжали мои скулы.Никогда не знал я до сих пор Большего блаженства… Но подруги Подняли отчаянный крик!!Я глядел и вдруг как бы очнулся. И вот тут мне стало стыдно так, Что сгорали уши. Наважденье… Почему я? Что со мною было? Я ведь… Никогда я не был хамом.Два-три взмаха. Я вернулся к яхте И опять лежу на прове.* Сольвейг, Негодуя, двигается к пляжу, Чуть взлетая на воде, как если б Двигалась бы на Луне. У дюны К ней подходит старичок. Она Что-то говорит ему и гневно Пальчиком показывает яхту. А за яхтой море. А за морем Тающий лазурный Чатыр-Даг Чуть светлее моря. А над ним Небо чуть светлее Чатыр-Дага.Девушка натягивает платье, Девушка, пока еще босая, Об руку со старичком уходит, А на тротуаре надевает Босоножки и, стряхнувши с юбки Мелкие ракушки да песок, Удаляется навеки.Сольвейг! Погоди… Останься… Может быть, Я и есть тот самый, о котором Ты мечтала в девичьих виденьях! Нет. Ушла. Но ты не позабудешь Этого события, о Сольвейг, Сольвейг белорусая! Пройдут Годы. Будет у тебя супруг, Но не позабудешь ты о том, Как сидела, девственница, в страхе На крутых плечах морского бога У подножья Чатыр-Дага. Сольвейг! Ты меня не позабудешь, правда? Я ведь не забуду о тебе… А женюсь, так только на такой, Чтобы, как близнец, была похожа На тебя, любимая. Прова — носовая палубка.
У моря спит забота
Клара Арсенева
У моря спит забота И много, много сил. Недавно умер кто-то, Кто голос мой любил.Волна и сон безлюдный, В песок ушло крыльцо. Мне вспомнить было трудно Знакомое лицо.Далекий призрак горя, И скорбь, как сон, легка. А голос мой для моря, Для моря и песка.
И на море и на суше
Михаил Исаковский
И на море и на суше — По дорогам фронтовым — Ходит русская «катюша», Ходит шагом боевым. Подчистую немцев косит, Подчистую, гадов, бьет,— И фамилии не спросит, И поплакать не дает. Немцам главный штаб прикажет, Чтобы шли они вперед, А «катюша» слово скажет — Как метлою подметет. Налетит «катюша» вихрем — Чем ее остановить? И задумал Гитлер «тигров» На «катюшу» натравить. Но такие им гостинцы Приготовила она, Что осталась от зверинца Только химия одна. У красавицы «катюши» Все выходит в аккурат. — Словно рыбу, немцев глушит,— Про «катюшу» говорят. Говорят, и после смерти Слышат немцы грозный шквал И что даже на том свете Лезут прятаться в подвал.
Брайтон
Петр Вяземский
Сошел на Брайтон мир глубокий, И, утомившись битвой дня, Спят люди, нужды и пороки, И только моря гул широкий Во тьме доходит до меня. О чем ты, море, так тоскуешь? О чем рыданий грудь полна? Ты с тишиной ночной враждуешь, Ты рвешься, вопишь, негодуешь, На ложе мечешься без сна. Красноречивы и могучи Земли и неба голоса, Когда в огнях грохочут тучи И с бурей, полные созвучий, Перекликаются леса. Но всё, о море! всё ничтожно Пред жалобой твоей ночной, Когда смутишься вдруг тревожно И зарыдаешь так, что можно Всю душу выплакать с тобой.
Аюдаг
Сергей Дуров
Люблю, облокотясь на скалу Аюдага, Глядеть, как борется волна с седой волной, Как, вдребезги летя, бунтующая влага Горит алмазами и радугой живой, —Как с илистого дна встает китов ватага И силится разбить оплот береговой; Но после, уходя, роняет, вместо стяга, Кораллы яркие и жемчуг дорогой. Не так ли в грудь твою горячую, певец, Невзгоды тайные и бури набегают, Но арфу ты берешь, и горестям конец. Они, тревожные, мгновенно исчезают И песни дивные в побеге оставляют, Из коих для тебя века плетут венец.
Бежит из глубины волна
Сергей Клычков
Бежит из глубины волна, И, круто выгнув спину, О берег плещется она, Мешая ил и тину…Она и бьется, и ревет, И в грохоте и вое То вдруг раскинет, то сорвет Роскошье кружевное…И каждый камушек в ладонь Подбросит и оближет И, словно высекши огонь, Сияньем сквозь пронижет!..Так часто тусклые слова Нежданный свет источат, Когда стоустая молва Над ними заклокочет!..Но не найти потом строки С безжизненною речью, Как от замолкнувшей реки Заросшего поречья!..Нет прихотливее волны, И нет молвы капризней: Недаром глуби их полны И кораблей, и жизней!..И только плоть сердечных дум Не остывает кровью, Хоть мимо них несется шум И славы, и злословья!..
На пустом берегу, где прибой
Всеволод Рождественский
На пустом берегу, где прибой неустанно грохочет, Я послание сердца доверил бутылке простой, Чтоб она уплывала в далекие синие ночи, Поднимаясь на гребень и вновь опадая с волной.Будет плыть она долго в созвездиях стран небывалых, Будут чайки садиться на скользкую темень стекла, Будет плавиться полдень, сверкая на волнах усталых, И Плеяды глядеться в ночные ее зеркала.Но настанет пора — наклоняясь со шлюпки тяжелой, Чьи-то руки поймают посланницу дальних широт, И пахнут на припеке ладонью растертые смолы, А чуть дрогнувший голос заветные буквы прочтет.Свежий ветер разгладит листок мой, закатом согретый, Дымный уголь потонет над морем в лиловой золе, И расскажет потомкам воскресшее слово поэта О любви и о солнце на старой планете — Земле!
Другие стихи этого автора
Всего: 199Помоги, пожалуйста, влюбиться
Юлия Друнина
Помоги, пожалуйста, влюбиться, Друг мой милый, заново в тебя, Так, чтоб в тучах грянули зарницы, Чтоб фанфары вспыхнули, трубя. Чтобы юность снова повторилась – Где ее крылатые шаги? Я люблю тебя, но сделай милость: Заново влюбиться помоги! Невозможно, говорят, не верю! Да и ты, пожалуйста, не верь! Может быть, влюбленности потеря – Самая большая из потерь…
Бережем тех, кого любим
Юлия Друнина
Все говорим: «Бережем тех, кого любим, Очень». И вдруг полоснем, Как ножом, по сердцу — Так, между прочим. Не в силах и объяснить, Задумавшись над минувшим, Зачем обрываем нить, Которой связаны души. Скажи, ах, скажи — зачем?.. Молчишь, опустив ресницы. А я на твоем плече Не скоро смогу забыться. Не скоро растает снег, И холодно будет долго… Обязан быть человек К тому, кого любит, добрым.
Полжизни мы теряем из-за спешки
Юлия Друнина
Полжизни мы теряем из-за спешки. Спеша, не замечаем мы подчас Ни лужицы на шляпке сыроежки, Ни боли в глубине любимых глаз… И лишь, как говорится, на закате, Средь суеты, в плену успеха, вдруг, Тебя безжалостно за горло схватит Холодными ручищами испуг: Жил на бегу, за призраком в погоне, В сетях забот и неотложных дел… А может главное — и проворонил… А может главное — и проглядел…
Белый флаг
Юлия Друнина
За спором — спор. За ссорой — снова ссора. Не сосчитать «атак» и «контратак»… Тогда любовь пошла парламентером — Над нею белый заметался флаг. Полотнище, конечно, не защита. Но шла Любовь, не опуская глаз, И, безоружная, была добита… Зато из праха гордость поднялась.
Недостойно сражаться с тобою
Юлия Друнина
Недостойно сражаться с тобою, Так любимым когда-то — Пойми!.. Я сдаюсь, Отступаю без боя. Мы должны Оставаться людьми. Пусть, доверив тебе свою душу, Я попала в большую беду. Кодекс чести И здесь не нарушу — Лишь себя упрекая, Уйду…
Да, многое в сердцах у нас умрет
Юлия Друнина
Да, многое в сердцах у нас умрет, Но многое останется нетленным: Я не забуду сорок пятый год — Голодный, радостный, послевоенный. В тот год, от всей души удивлены Тому, что уцелели почему-то, Мы возвращались к жизни от войны, Благословляя каждую минуту. Как дорог был нам каждый трудный день, Как «на гражданке» все нам было мило! Пусть жили мы в плену очередей, Пусть замерзали в комнатах чернила. И нынче, если давит плечи быт, Я и на быт взираю, как на чудо: Год сорок пятый мной не позабыт, Я возвращенья к жизни не забуду!
В семнадцать
Юлия Друнина
В семнадцать совсем уже были мы взрослые — Ведь нам подрастать на войне довелось… А нынче сменили нас девочки рослые Со взбитыми космами ярких волос.Красивые, черти! Мы были другими — Военной голодной поры малыши. Но парни, которые с нами дружили, Считали, как видно, что мы хороши.Любимые нас целовали в траншее, Любимые нам перед боем клялись. Чумазые, тощие, мы хорошели И верили: это на целую жизнь.Эх, только бы выжить!.. Вернулись немногие. И можно ли ставить любимым в вину, Что нравятся девочки им длинноногие, Которые только рождались в войну?И правда, как могут не нравиться весны, Цветение, первый полет каблучков, И даже сожженные краскою космы, Когда их хозяйкам семнадцать годков.А годы, как листья осенние, кружатся. И кажется часто, ровесницы, мне — В борьбе за любовь пригодится нам мужество Не меньше, чем на войне…
Письмо из Империи Зла
Юлия Друнина
Я живу, президент, В пресловутой “империи зла” — Так назвать вы изволили Спасшую землю страну… Наша юность пожаром, Наша юность Голгофой была, Ну, а вы, молодым, Как прошли мировую войну?Может быть, сквозь огонь К нам конвои с оружьем вели? — Мудрый Рузвельт пытался Союзной державе помочь. И, казалось, в Мурманске Ваши храбрые корабли Выходила встречать Вся страна, Погружённая в ночь.Да, кромешная ночь Нал Россией простерла крыла. Умирал Ленинград, И во тьме Шостакович гремел. Я пишу, президент, Из той самой “империи зла”, Где истерзанных школьниц Фашисты вели на расстрел.Оседала война сединой У детей на висках, В материнских застывших глазах Замерзала кристаллами слёз… Может, вы, словно Кеннеди, В американских войсках Тоже собственной кровью В победу свой сделали взнос?..Я живу, президент, В пресловутой “империи зла”… Там, где чтут Достоевского, Лорку с Уитменом чтут. Горько мне, что Саманта Так странно из жизни ушла, Больно мне, что в Неваде Мосты между душами рвут.Ваши авианосцы Освещает, бледнея, луна. Между жизнью и смертью Такая тончайшая нить… Как прекрасна планета, И как уязвима она! Как землян умоляет Её защитить, заслонить! Я живу, президент, В пресловутой “империи зла”…
Баллада о десанте
Юлия Друнина
Хочу,чтоб как можно спокойней и суше Рассказ мой о сверстницах был… Четырнадцать школьниц — певуний, болтушек — В глубокий забросили тыл. Когда они прыгали вниз с самолета В январском продрогшем Крыму, «Ой, мамочка!» — тоненько выдохнул кто-то В пустую свистящую тьму. Не смог побелевший пилот почему-то Сознанье вины превозмочь… А три парашюта, а три парашюта Совсем не раскрылись в ту ночь… Оставшихся ливня укрыла завеса, И несколько суток подряд В тревожной пустыне враждебного леса Они свой искали отряд. Случалось потом с партизанками всяко: Порою в крови и пыли Ползли на опухших коленях в атаку — От голода встать не могли. И я понимаю, что в эти минуты Могла партизанкам помочь Лишь память о девушках, чьи парашюты Совсем не раскрылись в ту ночь… Бессмысленной гибели нету на свете — Сквозь годы, сквозь тучи беды Поныне подругам, что выжили, светят Три тихо сгоревших звезды…
Ты вернешься
Юлия Друнина
Машенька, связистка, умирала На руках беспомощных моих. А в окопе пахло снегом талым, И налет артиллерийский стих. Из санроты не было повозки, Чью-то мать наш фельдшер величал. …О, погон измятые полоски На худых девчоночьих плечах! И лицо — родное, восковое, Под чалмой намокшего бинта!.. Прошипел снаряд над головою, Черный столб взметнулся у куста… Девочка в шинели уходила От войны, от жизни, от меня. Снова рыть в безмолвии могилу, Комьями замерзшими звеня… Подожди меня немного, Маша! Мне ведь тоже уцелеть навряд… Поклялась тогда я дружбой нашей: Если только возвращусь назад, Если это совершится чудо, То до смерти, до последних дней, Стану я всегда, везде и всюду Болью строк напоминать о ней — Девочке, что тихо умирала На руках беспомощных моих. И запахнет фронтом — снегом талым, Кровью и пожарами мой стих. Только мы — однополчане павших, Их, безмолвных, воскресить вольны. Я не дам тебе исчезнуть, Маша, — Песней возвратишься ты с войны!
Бинты
Юлия Друнина
Глаза бойца слезами налиты, Лежит он, напружиненный и белый, А я должна приросшие бинты С него сорвать одним движеньем смелым. Одним движеньем — так учили нас. Одним движеньем — только в этом жалость… Но встретившись со взглядом страшных глаз, Я на движенье это не решалась. На бинт я щедро перекись лила, Стараясь отмочить его без боли. А фельдшерица становилась зла И повторяла: «Горе мне с тобою! Так с каждым церемониться — беда. Да и ему лишь прибавляешь муки». Но раненые метили всегда Попасть в мои медлительные руки. Не надо рвать приросшие бинты, Когда их можно снять почти без боли. Я это поняла, поймешь и ты… Как жалко, что науке доброты Нельзя по книжкам научиться в школе!
Запас прочности
Юлия Друнина
До сих пор не совсем понимаю, Как же я, и худа, и мала, Сквозь пожары к победному Маю В кирзачах стопудовых дошла. И откуда взялось столько силы Даже в самых слабейших из нас?.. Что гадать!— Был и есть у России Вечной прочности вечный запас.